Цвета рубина

Мелькают красочные картинки. Астарот в белой рубашке и черном костюме, на его руках нет перчаток, и наши ладони соприкасаются в плавном танце. Звучит классическая музыка, мы кружимся по просторному помещению. Туфли ступают по глянцевому паркету, бросаются в глаза лампы, увешанные нитями прозрачных кристаллов. Царит спокойствие и умиротворение. Но я почему-то не могу рассмотреть лицо демона. От оглушительной, яркой вспышки широко распахиваю глаза. Впериваюсь взглядом в залитую красным траву — густым и липким, отчего пальцы вязнут и проваливаются, меркнут в грязи. В горле забивается концентрированный вкус металла. Легкое наваждение сходит — осознаю себя и где нахожусь. Меня бьют ногами в живот и ребра, в спину. Задушенно глотаю холодный воздух и захожусь в приступе кашля от перекрывающей легкие крови. — Сучий сын! — орет кто-то над ухом. Череда ударов вновь уносит сознание в темноту.

~

Не могу пошевелить пальцами. Ничего не видно, холодно и до одури больно. В голове трещит, тело не слушается. Из засохшего горла выбиваются хрипы. Кажется, на недолгое время теряю сознание. Когда вновь открываю глаза, не различаю ничего, кроме едкой темноты. Последние события воспроизводятся в голове, и я понимаю, что нахожусь в карцере. Институт отказался от тюрем, но сохранил здание временного заключения подсудимых. В нем несколько камер с решетками и карцер — для тех, кто совершил самые серьезные правонарушения — узкое помещение без окон и освещения, потому время суток угадать невозможно. Я лежу на холодном бетоне на затекшей руке без возможности перевернуться. На мне нет рубашки, руки и ноги скованы железными кандалами. Остается только ждать. Долго и мучительно. Теряю себя в секундах, минутах, часах. Не могу дотянуться руками до груди, но чувствую, что цепочка с кольцом отсутствуют. Я, что должен был быть идеальной деталью механизма, стал тем, кто его застопорил. Я — ошибка системы. С глухим скрежетом открывается железная дверь, и жгучий, белый свет ослепляет. Меня грубо выволакивают из тесного помещения, швыряют к стене. Вздыхаю и смутно различаю склоняющегося к лицу Аарона, грубо впивающегося в мои волосы на затылке. — Никчемное, тупорылое отродье, — рычит он, надавливая сильнее. Отталкивает мою голову, и я в бессилии заваливаюсь набок. — Что на тебя нашло, Ноэль? — с отчаянием, без прошлой грубости спрашивает командир. — Ты был подающим надежды служителем, а теперь сдохнешь ни за что. Мне нечего ответить. Но я знаю ответ. На первом задании я солгал, на втором едва не ослушался приказа и совершил ужаснейший из грехов. На самом деле, я никогда не был лучшим. На самом деле, раньше не было ситуаций, в которых проявилась бы моя истинная суть. Я — самый неугодный для Института человек. Потому что я… Мысль обрывается, словно упираюсь ладонями в нерушимую стену. Становится темно и холодно. Какой я? В слепом наваждении теряю связь с реальностью, следуя за эфемерным потоком слов, но он растворяется, ускользает. И я не могу прийти к определенному выводу. — Поднимите его, — командует Аарон. — Отмойте. Меня резко подхватывают под локти, тянут вверх и с брезгливостью ведут в душевую. Ледяная вода лишает кислорода. В сливное отверстие струятся грязь и кровь. Один из служителей выключает воду, второй садится на корточки, расстегивает кандалы на ногах. С отвращением кидает полотенце, коим стираю влагу. Следом — чистые брюки и рубашку. Когда надеваю брюки, возвращают кандалы на щиколотки, снимают с рук. Растираю пережатые запястья, накидываю рубашку через голову. И металл вновь сводит кисти вместе. Сильными толчками в спину надзиратели ускоряют движение к коридору, где меня ждут туфли. Задеревеневшие ноги едва удается переставлять. Суд никогда не откладывают надолго. Но, видимо, время еще есть. Меня запирают в небольшой камере, и я сажусь на твердую скамью. Упираюсь затылком в стену, прикрываю тяжелые веки. Демоны убивают сотни людей. Они приходят, все ломают, подчиняют и лишают воли. Вспарывают тела и наслаждаются кровью, струящейся по рукам. Я не ненавижу себя за помощь одному из них, однако я знаю, что заслуживаю за подобное. Отныне кровь каждого человека, которого убьет Астарот, будет на моей совести. Отныне на мне больше грехов, чем было за все годы до недавних событий. Так откуда эта уверенность, что Астарот непогрешим? Потому что однажды он не лишил жизни парочку служителей? Непонятные чувства накрывают с головой. Они вязкие и противоречивые, и я явно ощущаю, что в голове не хватает набора деталей, чтобы в них разобраться. В себя меня приводит чужая поступь: куда более легкая, чем шаги надзирателей. Открываю глаза и оборачиваюсь. На миг замираю. У железной решетки стоит Тереза, обхватывающая металл рукой. Откуда она здесь? Ее не должны были впускать. Пробралась тайком? Однако для подобного девушка выглядит слишком неторопливой и задумчивой. Заглядываю в ясные глаза Терезы и сжимаю челюсти. Не могу понять ее взгляд. Она разочарована? Презирает меня? Смотрит враждебно, но где-то глубоко внутри мерцают огоньки неясной мне надежды. — Как вы? — негромко говорю, упираясь локтями в колени. Она понимает. — Берта и Остина опрашивают, — отвечает девушка непривычно безжизненным тоном. — А я… Боковым зрением примечаю, как Тереза сильнее впивается пальцами в решетку. Как тонкая кожа натягивается на суставах. — Ноэль. Что-то меняется в ее тоне, позе. Одно-единственное слово звучит уверенно, сквозит то ли приказом, то ли просьбой. А, вероятно, смесью данных составляющих. — Дай ему то, что он хочет. Глубже вдыхаю. И осознаю, что хмурюсь. — О чем ты? — говорю, перехватывая взгляд девушки. И она широко, словно в отчаянном осознании, распахивает глаза. Отшатывается, с силой трет пальцами лоб. Однако уже спустя долю секунды выражение ее лица становится раздраженным. — Я возложила на тебя слишком много, — Тереза разочарованно качает головой. — Ты такой же, как все. В тебе нет ничего особенного. И ты ничего не исправишь. Что-то не так, неправильно. Не знаю что, но ощущаю несостыковки краем сознания. Тереза разворачивается и уходит. Торопливо подаюсь следом, хочу позвать, но от резкого движения из горла выбивается лишь глухой хрип, и я заваливаюсь на скамью, обездвиженный резкими вспышками боли. Черт, нет ни одного живого места на теле. Жмурюсь и восстанавливаю сбившееся дыхание. Лишь после сажусь в прежнюю позу. В голове звенит. О чем вообще говорила Тереза? Чувствую себя младенцем, которого выпихнули в огромный мир и требуют знание, которое не было вложено. Из мыслей выдергивает звучный щелчок. А уже в следующее мгновение двое высоких служителей хватают под локти и тянут за собой. Путаюсь в ногах, криво выравниваю положение. Яркий уличный свет бьет по привыкшим к темноте глазам. Сопровождают конвоиры меня до белого сооружения с глянцевым, отполированным плакатом на входе: «Закон и справедливость». Перед глазами мелькают высокие каннелированные колонны и застеленная узорчатым ковром дорожка между длинными скамьями, у коих располагаются все желающие узреть судебный процесс. Видимо, мое время уже истекло. Прохожу мимо рядов полуразмытых служителей. Они громко шепчутся. Уверен, не будь запрета нарушать чистоту в здании суда, не удержались бы от плевков. На помосте у высокой тумбы с ровной спиной стоит Михаэль. Он вынесет приговор. При совершении особо тяжких преступлений на заседании обычно присутствует директор, Ашман. Однако его в помещении не оказывается: судя по всему, занят делами за городом. Так что вердикт будет оглашен без важнейшего человека в организации. — Подсудимый Ноэль, — размеренно говорит Михаэль. — Осознаешь ли ты причину, по которой оказался в здании суда? — Осознаю, — коротко отвечаю я. — Помощник, зачитайте статьи. Перевожу взгляд на парня, стоящего рядом с Михаэлем. Какова судьба затейница и шутница: оглашать список моих провинностей будет Джей. Служитель поднимает на меня холодный, безразличный взгляд, и становится ясно: вот оно, истинное место Джея. Он был рожден для этой работы. — Статья один «Пособничество демонам»: пункт первый «Спасение жизни демона», пункт второй «Сокрытие демона», пункт третий «Сговор с демоном», пункт шестой… — методично зачитывает Джей прямым, безразличным тоном. — Статья два «Намеренное причинение вреда вышепоставленным лицам»: пункт первый «Угроза жизни», пункт второй «Невыполнение приказа», пункт седьмой… Зная строгость закона, Джею придется прочитать всю книгу. — Статья пять «Намеренное причинение вреда служителям»: пункт первый «Угроза жизни», пункт второй… Абстрагируюсь от голоса Джея и вслушиваюсь в равномерное тиканье часов за его спиной. — Статья двадцать пять «Пренебрежительное отношение к униформе»: пункт десятый «Наличие нерегламентированных деталей», пункт семнадцатый… Примечаю Аарона, буравящего взглядом пол, и стоящего рядом с ним Донована с перевязанным плечом. Рана, нанесенная мной, была глубокой, потому процесс восстановления для командира будет небыстрым. После прочтения всех статей, Джей говорит: «На этом все», — и откладывает книгу. Михаэль некоторое время смотрит на меня в молчании. — Есть ли у тебя оправдания? — говорит командир. — Нет. По залу проносится волна шепотков. — Я принимаю твой ответ, — кивает Михаэль. — Приговор: смертная казнь через пятьдесят ударов плетью. Другого я и не ожидал. — Приговор в исполнение приведу я. Новая волна вздохов и перешептываний застилает помещение. — Будут ли последние слова? Оборачиваюсь, пробегаюсь незаинтересованным взглядом по удовлетворенным лицам служителей, обрадованных вынесенным вердиктом. Они считают настигшую меня кару заслуженной, и я знаю, что они правы в своих убеждениях. Не нахожу среди толпы размытых лиц знакомых. Тех, с кем провел достаточно времени, чтобы попрощаться. Я предал не только Институт и человеческую нравственность, но и людей, за короткий промежуток времени ставших мне по-своему близкими. Они нарушили пустую тишину своими звонкими голосами. «Мне жаль», — стоило бы сказать напоследок. Жаль, что не смог спасти при первой встрече с Астаротом. Жаль, что разрушил доверие. Жаль, что больше не стою ни одной улыбки и теплого чувства. Но озвучивать эти слова мне некому. Да и, прямо говоря, в них совсем нет смысла. — Нет. Молоток хлопает по специальной подставке. Меня жестко хватают под локти и выпихивают на улицу. Заводят за здание суда, крепят руки к столбу, вынуждая поднять их над головой. Вокруг сбивается толпа, и я не поднимаю взгляд. Не потому что мне страшно или стыдно: банально не желаю видеть людей, упивающихся кровавым представлением. Я не ненавижу Институт: его методы жестоки, но он выполняет главную задачу по спасению человечества от жителей другого мира. Темный силуэт застилает взор. Передо мной останавливается Аарон, поднимает над моей головой руки, и я чувствую холодный металл, падающий на грудь. — Это все, что у тебя было, — говорит командир. — Пусть с тобой и останется. Цепочка с кольцом вгрызается в тело очередным укором. «Спасибо», — глухо говорю я. Благодарю второго по счету командира, хотя и не имею на подобное права. Аарон уходит, и взору открывается закатное розовое небо. Вдалеке пролетают ласточки. За спиной звякает плеть палача. Кожаные ремни с легким звоном соприкасаются друг с другом: на них крепятся небольшие металлические пластины. Внутренние органы скручиваются в узел. Основное правило сквозит праведной фальшью: если подсудимый выдерживает назначенное судьей количество ударов, значит, небеса благосклонны к нему и Институт дарует помилование. Однако за все годы не было еще ни одного виновного, способного пережить подобное. Подсудимые, палачом которых выступает Михаэль, обычно умирают от пары ударов. Бывали такие, кто сохранял слабое дыхание до семи. Однако от пятидесяти от моего тела останутся кровавые ошметки, разбросанные по земле. Есть еще одно: приговор должен быть выполнен полностью. Даже если смерть наступает после третьего, а назначено было десять, палач обязан нанести недостающие семь. Приговоры судьи нерушимы, как нерушимы приказы командиров. У некоторых подразделений есть иные функции. Например, «Черные вороны» занимаются исключительно уничтожением демонов. А вот «Алые розы» также имеют новостные каналы, которые транслируют информацию для населения; занимаются технологической разработкой и созданием разнообразных сывороток и лекарств. Судьи не только выносят приговоры, но и имеют ищеек, снующих меж гражданских и воинов и разведывающих обстановку. Определяют настроение населения, выискивают неверных. Хмыкаю. Не существует людей, несогласных с волей Института. Не может существовать. И именно потому в особо значимых случаях проводятся публично показательные казни, являющие людям злостных изменников — тех, кто смел войти в сговор с демонами, а значит, решил пойти против себеподобных. Редкое явление. Беспощадное явление. Кровавое. И полное людской ненависти, направленной на грешника. Ничто не заставит окружающих лучше усвоить урок, чем воочию узримые последствия. Передо мной появляется Джей. Он кладет на землю ножны с мечом. По уставу должен быть и плащ, но данной вещи при мне не обнаружили. Джей не смотрит в мою сторону: механически выполняет задачу и отходит, присоединяясь к ожидающей зрелища толпе. Жестокая мысль мелькает в голове. Неправильная. Оглушающая. «Подхватить меч и лишить жизни каждого, кто посмеет остановить». Откуда это во мне? Откуда желание навредить людям? Злость? Я ведь не был таким человеком. И я не стану убивать тех, кто исполняет приказы. Но почему ощущаю, что способен? Глубоко вдыхаю и шумно выдыхаю. Розовый закат вновь предстает взору. Красиво. В следующий миг меня скручивает, и я загнанно откашливаю кровь. Агония пронзает тело, выворачивая наизнанку. «Один», — слышится равнодушно-отдаленный голос за спиной. Ноги подкашиваются, и я висну на прикрепленных к столбу кандалах. «Два». Крови в легких так много, что больше не могу дышать. Тело дергается вновь. «Три». Перед глазами темнеет, но я остервенело промаргиваюсь. Еще миг, еще одно мгновение удивительного, безграничного неба. «Четыре». Крылья ласточки. «Пять». Добрый приятельский смех. «Шесть». Рубиновые глаза. «Семь». Нежные руки касаются лица. Глухо хриплю, неспособный более отплевываться от крови. Мир темнеет и просветляется. Раскаленная резь полосует спину. Шумит в ушах, голове, окружающем мире — везде. «Двенадцать». Сколь много способно вынести разломанное человеческое тело? «Пятнадцать». Пальцы обхватывают кольцо. Размытые воспоминания — те, что я видел, и те, которых никогда не существовало, — жгучими картинками мелькают перед глазами и гаснут навек. Беспроглядная чернота. Меня обнимают мягкие руки, бережно прижимают к теплому телу. Так вот как ощущается смерть.