Цвета рубина

Рассматриваю узорчатый потолок, уходящий ввысь. Во владениях Астарота ощущаю себя маленьким: все вокруг широкое и просторное, а я лишь крохотная крупица, занимающая небольшую часть обширного пространства. Я привык к скромным коморкам Института, к холодным цветам и отсутствию примечательных вещей. А здесь хочется разглядывать все вокруг — каждую деталь, украшающую стены и потолки, предметы интерьера и одеяния. Хватило ли бы всего времени мира, чтобы восхититься каждой? Прикрываю глаза, зарываясь пальцами в мягкие волосы Астарота. Мое эстетическое удовольствие не имеет никакого значения. Астарот позволил мне вспомнить прошлые воплощения и житейские условия, однако теперь я лучше понимаю не только мироустройство и хронологию, но и собственную жизнь.

~

Было холодно и страшно, а потом теплые руки незнакомого человека прикоснулись ко мне, спрятали под широкой накидкой и он что-то сказал — нечто успокаивающее и приятное. Баюкающим голосом, не оставившим и шанса не довериться чужой заботе. Так я оказался в Институте. Сколько себя помню, на меня смотрели косо и с пренебрежением. Притащил меня непутевый служитель, на каждом из заданий получавший раны. Я перебинтовывал его изрезанные руки, а он пил дешевый алкоголь и рассказывал небылицы о том, как храбро уничтожал сильных демонов. Мне нравилось слушать пусть и недостоверные, но героические истории. А потом он не вернулся. И с тех пор больше не было ни одного человека, который делился бы со мной рассказами. Я был спокойным ребенком. С усердием прислушивался ко всему, что в меня вкладывали. Старался быть полезным и выкладывался на сто процентов. Наверное, именно поэтому остальные учащиеся меня сторонились: я был сильнее их, быстрее, ловчее. Они все были для меня детьми, и сейчас я знаю почему. На уроках не было ни одного парня и ни одной девушки, способных меня одолеть. Более того, преподаватели казались мне посредственными, но тогда я думал, что они не сражались во всю силу и лишь развлекались с юношей. Впрочем, мне не было до всего этого дела: я помнил, что сказал человек, который привел меня в Институт: «Ты должен быть лучше меня и лучше всех остальных, чтобы не пасть от рук монстров». И я был. И в то же время был одинок. Не скажу, что подобное заботило меня или тяготило: я предпочитал не думать о себе, как о самостоятельной личности. «Ты лишь деталь бесперебойно вращающегося механизма, — как-то проговорил мне тот самый служитель. — Ты обязан уничтожать демонов, потому что кто-то должен этим заниматься. Всегда есть те, кто выполняет самую сложную и опасную работу. Иначе людей бы уже не существовало». А потом он засмеялся — как-то надрывно, почти истерично. На его глазах мелькнули слезы. «Я, желая спасти, обрек ребенка на самую ужасную участь из всех имеющихся». Я не понял, о какой ужасной участи он тогда говорил, и не придал словам особого значения. Я мало чему придавал особенное значение. Меня не печалило отсутствие друзей и близких людей: я всегда отчего-то знал, что быть одному легче, спокойней. Без других сердце не рвалось на части и дыхание не сбивалось. И сейчас я понимаю почему: я терял достаточно людей, чтобы вдоволь ощутить горечь утраты. Из раза в раз в каждой из жизней гибли мои соратники. Я стоял на поле из чужих гробов. Однако порой, когда смотрел, как другие учащиеся нарушали устав и бегали по коридорам, счастливо смеясь, что-то во мне замирало, оглашая собственную отстраненность и никому ненужность. Устав Института всегда был суров, но порой для ребят проводились игры, дабы выместить их желание к развлечениям с наименьшими потерями и без срывания жесткого порядка. Я никогда не участвовал в подобном, мне было дозволено лишь наблюдать со стороны. «Будет нечестно, если ты присоединишься к одной из команд», — как-то сказал мне старый преподаватель. С тех пор я сидел на твердой скамье и смотрел, как другие веселятся. В один из таких дней ко мне подошел Ашман. Я удивился, но не дернулся. Продолжил механически следить за матчем. Директор сел рядом со мной и некоторое время наблюдал за учащимися. — Не печалься, что ты одинок, — размеренно проговорил он. — Большинство из них скоро погибнет. Истина, сорвавшаяся с уст директора, показалась мне банальностью. Я часто видел, как на задания отправляются большие группы служителей, а возвращаются лишь единицы. — Вы тоже, — ответил я безразличным и простым тоном. Ашман обернулся и пригвоздил меня взглядом. Я впервые видел, чтобы он смотрел на кого-то столь сурово: директор был человеком старым, а потому его не трогали мирские конфликты и упреки. — Рано или поздно, — легко добавил я. Черты лица старого человека смягчились, приняли благожелательный вид. Он хмыкнул, улыбнулся уголками губ. — Такова воля мироздания, — монотонно проговорил Ашман. В следующий миг глаза его блеснули. — Мне нравится твой взгляд сейчас, однако я думаю, придет время, когда ты станешь смотреть на меня иначе. Я немного смутился, начал всматриваться в ясно-зеленую траву у ног. — О вас слагают легенды, — негромко сказал я. — Вы убили десятки сильных демонов. Это правда? Ашман добродушно засмеялся. — Мой юный друг, я сразил сотни, нет, быть может, тысячи демонов. Я поднял на директора взгляд. — Так почему же я должен смотреть на вас иначе? Как мне показалось, Ашман немного растерялся. Он был стар — как оказалось, прожил невообразимо долгую жизнь — однако слова ребенка вынудили его испытать нечто в груди, о чем он давно забыл. — Ты вспомнишь, — сказал он, поднимаясь и оставляя меня в непонимании. — И тогда я захочу побеседовать с тобой вновь. Это было странным: великий человек желал еще раз заговорить с обычным учащимся, что станет обычным служителем и проживет обычную жизнь. Вероятней всего, короткую и примечательную лишь убийством парочки сильных демонов в лучшем случае. — Мир нечестен. Многим невдомек, что право выбора и благодушие в условиях конфронтации приводят к распущенности, к безалаберности и выставлению собственного «я» и личных мотивов на первое место. Воин должен ориентироваться на закон, иначе воин станет гражданским, спасающимся бегством. Больше с Ашманом мы никогда не разговаривали, кроме короткой речи на посвящении в служители. Однако иногда он смотрел на меня, словно ожидал, что мой взгляд вот-вот изменится и на меня снизойдет просветление. С другими учащимися ситуация не менялась долгое время. Обо мне шептались за спиной. Удивлялись способностям и сетовали на безразличие. Однако в один день произошло то, из-за чего открыто невзлюбили. К воротам Института как-то прибился полосатый кот, которого начали подкармливать учащиеся. Он был ласковым и красивым, невзирая на сбитую комками шерсть и заплывший глаз. Ученики отмыли его и баловали украденной со стола едой. А потом нашли его труп у ворот: рана была колотой — показательной. Небольшое тельце лежало в луже яркой крови. Я застал Берта и Остина выкапывающими ямку для животного. Стало ясно: убил его один из служителей, потому как приметил действия ребят, что желали накормить бездомного кота. Берт едва сдерживал слезы. Он стоял на коленях и трогал пальцами неподвижную морду животного. А Остин остервенело рыл с внутренней стороны углубление, дабы похоронить несчастное животное. Я наблюдал за ними на расстоянии в десяток метров. Не решался подойти ближе. Мне не было горько либо обидно, но я думал, что кот не заслуживал подобной участи. Постепенно начали подходить и другие ребята, охающие при виде разворачивающейся картины. — Чем вы тут занимаетесь? — проговорил старший. — Совсем сбрендили, псы недоношенные? Хоронить мерзость эту будете как человека? — Завались, — рыкнул Остин. — И свали, пока не вмазал лопатой. Оппонент цыкнул, пихнул руки в карманы и ушел. Кота закопали и положили на свежую землю полевые цветы. Когда все разошлись, я подошел к могилке и некоторое время стоял у нее. Странно было думать, что о животном лило слез больше людей, чем стало бы когда-нибудь обо мне. Присел на корточки, тронул лепестки насыщенно-желтых одуванчиков. Встал и ушел. На следующий день учащиеся разразились громкой бранью: кто-то ночью выкопал могилку и сжег останки. Остин вихрем метнулся к парню, с которым спорил прошлым вечером. Схватил за ворот белой рубашки. — Зачем ты сделал это? — закричал он, нарушая устав и тишину. — Я что, больной, по-твоему? — процедил тот, отпихнув чужие руки. — Надо оно мне! Я вообще из комнаты не выходил. Или ты беспочвенно хочешь обвинить меня в нарушении порядка? Остин чуть поостыл, шумно выдохнул. Тогда кто-то из толпы сказал: — Я видел Ноэля вчера у забора. Он там был последним. На меня уставились десятки пар глаз. Остин сжал челюсти, шагнул ко мне. Ткнул ладонью в грудь. — Это точно был Ноэль, — вбросил еще один учащийся, накалив атмосферу сильнее. — Кто еще мог бы сотворить подобное? — Считаешь, мы нарушили порядок? — прорычал Остин, сверкнув злыми глазами. — Может, и руководству доложил? Сдал нас со всеми потрохами? — Вы не скрывали свою деятельность, — размеренно проговорил я. — Если не хотели попасться, следовало быть осторожнее. Прилетело в скулу. Я бы не назвал удар сильным и непредсказуемым, но не стал уворачиваться. Мне казалось, что я изъяснился ясно: намекнул, что другие служители могли видеть, чем занимались ребята, и наказать подобным способом. Однако меня не поняли. Требовалось больше слов, но вновь заговорить не дали. — Молодец, — процедил Остин. — Выслужился! В тебе и раньше не было видно проблесков человеческого, но теперь я точно знаю, что их там вообще нет. Парень едва сдержался, чтобы не сплюнуть мне под ботинки, развернулся и быстрым, тяжелым шагом унесся вдаль по брусчатой дорожке. На меня льдисто смотрел Берт. Он качнул головой и ушел за другом следом. За ними — и остальные учащиеся. Я вздохнул, взглянул на разворошенную могилку. Ко мне и раньше не питали теплых чувств, а потому радикально ничего не изменилось. Разве что начали еще больше шептаться за спиной и презирать сильнее, чем прежде. Показательно обходили стороной и, если случалось что-то плохое, скидывали на меня. Людям нужен козел отпущения. А мне всегда было безразлично, кем меня считали. В конце концов, я решил, что все это не имеет значения. Я должен был стать образцовым воином без сомнений и эмоций. И у меня это получилось. Правда, на совсем короткий промежуток времени.

~

Распахиваю глаза, вновь окунаясь в приглушенную темноту спальни. Мягкие губы Астарота касаются моей шеи. Подставляюсь под ласку, разнеженный приятными чувствами. — При первой нашей встрече ты развлекался со мной, демон. Ощущаю на своей коже широкую улыбку Астарота. А в следующий миг демон наваливается на меня, прижимая крепким телом к кровати. — А как я мог удержаться? — сверкает лукавыми глазами Астарот. — Ты бы себя видел, Ноэль. Стоял весь из себя такой грозный, залитый чужой мерзкой кровью. И планировал меня одолеть. Хмыкаю, уводя взгляд в сторону. Ледяное лезвие прижимается к груди, но не давит, не пускает кровь — лишь сообщает о себе, предупреждает. И я собственной рукой нажимаю на него. — Ты не собирался мне говорить. Это не вопрос — осмысленное утверждение. — Нет, — подтверждает Астарот, теряя все веселье. — В прошлой жизни я не уследил за тобой и планировал исправить ошибки в этой. Защищать, не вмешиваясь. Но не смог устоять. — И не учел того, что проиграешь Асмодею. Демон хмыкает и обиженно отворачивается. Опускаю ладони на его щеки и поворачиваю к себе, дабы заглянуть в алые глаза. — Ты должен отправить брату большой букет. Благодаря нему ты сегодня снимаешь напряжение не с помощью рук. Астарот широко распахивает глаза и вдруг фыркает. — Шутки шутишь, человек? — скалится он, удерживая равновесие на одной руке, а вторую опуская на тыльную сторону моей ладони. Чувственно скользит по ней кончиками пальцев. — Я не против и с их помощью. Глажу скулы Астарота, надавливаю чуть сильнее, сминая кожу — гладкую, мягкую, словно человеческую. Парадоксально — ни одно человеческое оружие не причинит ей вреда. — Или… были и другие? — прищуриваюсь я. Астарот закатывает глаза. — Боги, Ноэль. Мне нет до других дела. И, наверное, это нечестно, но что-то во мне расслабляется, отпускает, отчего шумно выдыхаю под насмешливым взглядом. Я не смог бы судить Астарота, если бы в мое отсутствие он скрашивал дни с демонами либо людьми. В конце концов, ему приходилось ждать меня десятки лет, встречаться мимолетом и за ночь отбивать недели, а бывало и месяцы, прожитые порознь. Проводить вместе дни, а после терять друг друга за незримой границей, разделяющей наши миры. Так проходили годы, а потом они сменялись десятилетиями одиночества. И все равно Астарот ждал меня. Черт возьми, ну что за демон? В груди вдруг становится так объемно и просторно, что кажется, словно она вот-вот треснет по швам. Лопнет подобно воздушному шарику, чересчур сильно накачанному воздухом. Тяжело дышать от охватившего трепета. И от бесконечной любви, заполняющей меня до самых краев. В нетерпении резко приподнимаюсь и глубоко целую Астарота, не в силах сдерживаться. Почти грубо, лихорадочно. Самозабвенно. Зубы мажут по чужим губам, язык вторгается в рот. Как будто только так могу выразить ответ, застывший в груди — почти посередине, лишь с небольшим смещением в левую сторону. Только так, потому что не знаю правильных слов, а, если бы и знал, их все равно оказалось бы недостаточно. Мне хочется проникнуть в него — вжаться целиком и полностью, без остатка. Перестать вдруг существовать и стать сонной артерией на шее. Просочиться под кожу, слиться и раствориться — в алом, в горячем, в бесконечном. И я замираю, оглушенный собственными мыслями. Глубоко втягиваю носом воздух, восстанавливаю сбившееся дыхание. — Не останавливайся, — шепчет в мои губы Астарот. Касается ласково, трепетно. Аккуратно. Так, как может только он. И так, как делает только он, неприметно, но неизменно вытесняя любые мысли. Выдыхаю в мягкие губы и отвечаю так же — спокойно и без спешки. Для нее всегда найдется время.