Цвета рубина

Они действуют точно и быстро, по инструкции. Выданные Терезой коды работают — и это часть плана, но Берт все равно чувствует легкое облегчение внутри. Не признается самому себе, но больше не потому, что операция не срывается, а потому, что Тереза не обманывает, доказывает делом: ей можно верить. Основным структурным элементом можно считать центральное здание Института, можно — подразделение «Черных воронов». Но тогда вы ошибетесь, поскольку косвенно главным и имеющим наибольшее значение является подразделение «Алых роз» — глаза, уши и связь всего Института. Они координируют, обладают информацией и следят за обстановкой. Оборвать связь с ними значит лишить Институт упорядоченности и структурированности. А где нет налаженной коммуникации, начинается хаос. Служителей отучают думать самостоятельно, выучивая действовать по команде. Отсутствие направляющих лиц лишит систему пригодности. В здании много комнат с работниками, решающими технические вопросы, но основное помещение — самое просторное и регулирующее упорядоченность — одно. Встречающиеся по пути служители падают мгновенно: оружие выбивается точными ударами и пара ребят отстает, связывая руки. Это не казни, это захват. Остин сжимает челюсти, оборачиваясь назад. Большинство отделывается лишь испугом, у некоторых кровоточат несмертельные раны. Погибших нет. Пока нет. Потому что будут: выйти с чистыми руками не получится ни у кого. «Просто… слушайте», — думает Остин, отворачиваясь и ускоряя шаг. Он знает многих из этих ребят. Или, по крайней мере, когда-то видел, где-то пересекались. Некоторые из них моральные уроды, другие — вполне неплохие люди. И ему хочется верить, что как только они доберутся, когда смогут огласить правду, вещающуюся по громкоговорителям, все они добровольно опустят оружие. Знает, что это не так. Но все равно тешит себя благоприятным, чтобы двигаться дальше. Двери распахиваются толчком. — Руки за голову и на пол, — басисто восклицает заместитель Томаса. Говорит что-то о том, что никто не пострадает, направляя пистолет на спешно вскакивающих из-за столов служителей. А Остин впервые осознанно понимает: легко не будет. Пострадают. Многие, а может, так или иначе все. Просторное помещение, заполненное столами с громоздкими мониторами, освещено голубоватым свечением, и десятки служителей, представителей информационного подразделения, переглядываются между собой, лишь после обращая взор на человека, с прямой спиной шагающего между столами. — Исполняйте, — холодно бросает он, двигаясь прямиком к направленным на него оружиям и совсем не страшась. Остин сглатывает, ощущая липкое чувство страха. Служители тут же безропотно опускаются на пол один за другим, и Остин не до конца понимает, что происходит. — Планируете сорвать празднование? — говорит Донован, чуть склоняя голову набок. Останавливается в нескольких метрах. Заместитель Томаса не стреляет, осознавая двоякость ситуации: командир «Алых роз» играет им на руку, управляя толпой, но неизвестно, что стоит от него ожидать. — Пистолеты, — констатирует Донован. — Вы не из служителей. Заместитель Томаса выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, опуская пистолет. — Ты понял, кто мы. И Остин с удивлением отмечает, что если Донован понял, то не пытается остановить, а значит… Его глаза широко распахиваются от осознания. Значит, что командир информационного подразделения оказывает содействие и… Остин заторможенно оборачивается в сторону шума, наблюдая, как шею одного из его знакомых, с которым он беседовал всего несколько минут назад, насквозь пробивает меч, резким рывком отдергиваемый назад. Оружие исчезает, а раненый падает навзничь, заливая пол кровью. В дверном проеме располагается высокий светловолосый парень, искривляющий губы в неровной улыбке. Встряхивает меч, разбрызгивая красные капли, и устремляет взор вперед. За его спиной покоятся окровавленные трупы тех, кто остался, чтобы обезоружить служителей информационного подразделения и следить за обстановкой. И стоят другие служители. Остин пробегается взглядом, насчитывая примерное количество и ошарашенно моргая. — Крысы первыми бегут с корабля, — скалится новоприбывший. Донован кивает заместителю Томаса и опускает ладонь на рукоять. — Действуйте, — командует Донован. Начинается сражение. Люди под руководством заместителя Томаса сталкиваются с людьми под руководством незваного, но вполне ожидаемого гостя, Донован и сам светловолосый парень с оскалом теряются в толпе, а Берт хватает Остина за предплечье и тянет за собой. Вакханалия накрывает с головой, но пока что не находит свой пик. — Нам надо успеть, — холодно говорит Берт. — Остин, не тупи. Остин срывается на бег, оставляя толпу позади и пробегая между рядами столов и людей из «Алых роз», безропотно исполняющих приказ. Донован помогает им, и это уже большая удача. Они останавливаются лишь в самом конце, Берт дергает за рукав служителя, и тот неловко распрямляется, хлопая перепуганными глазами. «Розы, — про себя цыкает Берт, — слишком быстро становятся комнатными растениями». Берт вместе с попавшимся под руку служителем щелкают по клавиатуре, внимательно вглядываясь в мониторы. Остин сжимает в пальцах рукоять меча, оглядывая обстановку. Служители «Алых роз» постепенно приходят в себя, начинают действовать. И первого из них, двинувшегося со спины к Берту, Остин убивает неосознанно, рефлекторно вскидывая меч и вспарывая живот. Он моргает, глядя на капающую на пол кровь. Шумно втягивает носом воздух и с сожалением дергает оружие назад. «Думать будешь потом, — напоминает себе парень, сжимая челюсти. — Сейчас — действуй». Действовать приходится решительно. За одним следует второй, третий. Пока Остин прикрывает Берта, к ним присоединяется еще один парень, помогающий сдерживать нападки. Но пока отделываются малой кровью: большинство из «Алых роз» все еще внимают приказу командира. И, возможно, слова Донована имеют для них ключевое значение: они не ослушаются распоряжения до самого конца. — Все! — воодушевленно восклицает Берт. Вынимает из кобуры коммуникатор и в пару движений налаживает связь. — Томас, Томас! Прием! Как слышно? — на миг смолкает и, не теряя сосредоточенности, говорит: — Ты на связи. На этом короткий рапорт заканчивается. Остин, крепче перехватывая меч, двигается за Бертом, бросая на черные мониторы короткий взгляд и быстро зачитывая надпись: «Система заблокирована». Он шагает быстро, по пути наблюдая, как безапелляционно Берт лишает жизни бросившегося на него служителя. Примечает бездыханное тело знакомого парня. И в какой-то момент понимает, что начинает переступать. Случайный взгляд останавливается на приметной макушке, и злость, мешающаяся с раздражением, перетекает в желание закричать. Остин резко тормозит, хватает сидящего на полу парня за шиворот и резким движением вздергивает вверх, чтобы посмотреть в глаза. Джей вскрикивает, жмурясь. И становится ясно: его специально перевели в наименее численное подразделение, чтобы насмехнуться. Чтобы показать, как ничтожно мало значат человеческие связи, когда на горизонте открывается шанс на престижное место. Как легко тебя предадут и даже не задумаются. А потом избавятся за ненадобностью. Остина не было в зале суда, но один из служителей рассмеялся ему в лицо: «Как легко развалился ваш коллектив. Все покупаются и продаются». И это запомнилось, отпечаталось слишком явно и ярко. Больно ударило в грудь и оставило незатягивающуюся рану. Тогда вообще много всего произошло. И Остину показалось, что он живет напрасно, что все его поступки ничего не значат и он никогда не сможет добиться гуманного отношения. — Каково тебе было принимать участие в вынесении приговора человеку, который жизнь тебе спас? Джей сглатывает, не открывая глаз. — У меня был приказ. Не сделал бы я, меня бы убрали, и все равно сделали другие. — Вот как ты оправдываешь собственное малодушие? Остин рычит и отталкивает Джея, хмыкая и отворачиваясь. Он вдруг понимает, что раскрытая тогда рана больше не болит: затянулась и зажила, явив после себя успокоение. И Джей, на самом деле, давно не имеет значения, так что нет смысла тратить время. Они собираются сегодня почти всем прежним составом: он, Берт, Ноэль и Тереза. И это почти невозможно, чтобы столько отличных друг от друга людей, всю жизнь шедших разными дорогами, оказались вместе и сошлись в одном направлении. «Служители лишь исполняют приказы, — думает Остин, нагоняя Берта и прикрывая. — Но я не намерен умирать по чьему-то распоряжению». В чужих глазах он не находит ни сомнений, ни сожалений. И ему приходится отбросить и свои.

~

Донован хорошо знает, кто перед ним. Уверенно отражает каждую атаку и наносит удары в ответ. Мечи скрещиваются раз за разом, и командир испытывает то, что давно потерял: желание победы. Он ступил на пост рано, будучи молодым и горячим сердцем. И дело было не в выдающихся навыках и стратегическом мышлении — дело было в дяде, славном генерале, который порекомендовал племянника на высокий пост. Донован никогда не лелеял глупых мыслей насчет собственной исключительности. Всегда знал, что миром правят связи, авторитет и влияние. Ты можешь быть десятикратно лучшим воином с феноменальными лидерскими задатками, но ты никогда не станешь во главе, если не был рожден в числе привилегированных слоев общества. Ты или на дне, или на вершине — и это не твой выбор, а выбор дарованного при рождении статуса. Впрочем, Донован никогда не относился к своему положению как к должному — скорее, как к подарку. И ему всегда хотелось показать, что он достоин его получить. Он желал быть справедливым командиром, заботящимся о подопечных. Еще сильнее — быть рациональным и избегать напрасных жертв. Но быстро понял, что стремлений одного человека недостаточно. Оказался слишком молод, слишком горяч кровью… и допустил много ошибок. Годы назад Донован узнал, что представляет из себя личный отряд директора Института. Он всегда знал о его существовании, но знал заочно, не пересекаясь. Получил приказ при вступлении на должность: есть двенадцать человек, распоряжения которых выше распоряжений командира. Теневое обезличенное войско, где-то существующее, но не попадающееся на глаза — порой это походило на легенду. До определенного момента. В один из дней объявился светловолосый парень, походящий на вшивого юнца, ткнувший в лицо ксивой с именем Клиффорд. Под ребрами сразу стало холодно от вида именного знака Института и личной печати директора. — Мне нужны солдаты, — скучающе бросил он. — Человек пять сгодится. Донован, не терпящий подобной наглости, скрестил руки на груди. — Мои люди занимаются своей работой, — ответил он, не осознавая реальной власти человека перед ним. В конце концов, подобный случай был первым в его жизни. — Если ситуация не является критической, — по регламенту заговорил командир, — то вмешательство информационного подразделения не считается целесообразным. Не успел и моргнуть, как Клиффорд оказался возле него, сверкая раздраженными янтарными глазами и прижимая острие клинка к щеке Донована. Командир всегда отличался быстрой реакцией, но ситуация вышла из-под контроля, а он не успел и глазом моргнуть. — Десять, — выплюнул Клиффорд, оскалив зубы. — За каждое лишнее слово количество будет увеличиваться вдвое. Запоздало пришло осознание ситуации и собственного положения. Донован стиснул челюсти, выдохнул и назвал поименно. Ровно десять служителей собрались по приказу и ушли за Клиффордом. Лишь позже Донован понял, почему приказ члена отряда директора вызвал дурное предчувствие. Почему захотелось отказать. Не вернулся ни один. А через несколько часов Донована вызвали на ковер к начальству и прочистили мозг так, как не полоскали даже при вступлении на должность. Тогда он начал копать. Личный отряд Ашмана — двенадцать человек, обладающих способностями выше человеческих и разделенный на три части. Первая — самая главная — занята одним человеком по имени Тодд, который является личным подручным Ашмана и всегда ошивается вблизи директора. Вторая — святая троица из Клиффорда, Стоуна и Рассела, которые занимаются курированием подразделений «Алых роз», «Черных воронов» и суда соответственно. Третья — оставшиеся восемь человек. Они более скрытны и неприметны, разбросаны по городу, занимают менее важные должности и имеют меньше власти, чем вышеперечисленные, но отличаются неизменной верностью директору, не только исполняя поручения, но и действуя самостоятельно, на личное усмотрение. Нить расследований привела Донована в закрытый кабинет его подразделения, не существующий ни в отчетах, ни в плане. Своего рода пристанище Клиффорда с нанятыми им людьми, добывающими и структурирующими информацию. Казалось, такое проникновение на секретную территорию оказалось для члена отряда неважным. Позже Донован понял, что ошибся в каждом своем умозаключении. Он вторгся туда, куда не следовало, и Клиффорд не стал докладывать верхушке, но придумал личное изощренное наказание. Когда в мир вторглись высшие демоны, Донован лишился почти всего подразделения «Алых роз». Они должны были направлять, снабжать данными, искать уязвимые точки. Но вместо этого оказались на поле боя вместе с «Черными воронами». Сама структура была нарушена: служителей внутри не хватало, начался хаос и неразбериха. Оттого гибли гражданские, к которым не успевали отправить отряды. Гибли и сами отряды. Люди из «Алых роз» все еще служители, которых обязуют посещать тренировки на случай непредвиденных обстоятельств. Но у них нет никакого толкового боевого опыта, поэтому они менее приспособлены к сражениям, нежели «Черные вороны». Демоны были повержены, но назад вернулись лишь единицы. Тогда Донован осознал, сколь ничтожно его влияние на самом деле. Как мало он может, когда руководство без зазрений совести ломает выстроенную годами систему лишь для того, чтобы Клиффорд смог оскалить в назидание зубы. — Так бывает, — легко сказал он, хлопнув Донована по плечу. — В следующем году придется набрать больше новичков. Донован скрипнул зубами и промолчал. Он ощущал себя так, как будто остался один против всего мира. В приступе откровенного бреда пришел к Михаэлю, желая поговорить, но промолчал, встретив скучающий и недовольный взгляд. Тогда он пошел к Аарону. — Мои люди тоже погибли, — сказал тот, искрив исполосованные шрамом губы. — Или ты думаешь, что только в моем подразделении смерти — это что-то само собой разумеющееся? Аарон не понимал, не видел полноты всей картины. Он был твердолобым командиром, который не лез дальше положенной структуры. Оказалось, что никто упрямо не хотел видеть вседозволенность и распущенность верховной власти. «Они просто так бросают людей на убой!» — захотелось закричать Доновану, но он сдержался. Хлопнул дверью и решил, что ничего не изменить. Надо привыкнуть, закрыть глаза и сделать вид, что тоже не замечает. Что приказы релевантны. А потом, в темноте просторной спальной комнаты, он составил список каждого погибшего. С удивлением отметил, что знает имена всех. И начал прокручивать раз за разом в голове. Снова и снова. Не смог остановиться до самого утра. Что он мог сделать? Только омыть руки кровью еще сильнее. Проклясть и себя, и свою и без того утратившую ценность душу. И делать хоть что-то: когда есть возможность защитить своих людей, защищать. А когда нет, увеличивать список в голове. Однако спустя время произошел странный случай. Вызов поступил к Доновану, потому как Аарон отсутствовал на посту. Собрав отряд, Донован отправился на место происшествия и столкнулся с новым для себя открытием. Он думал, что его уже ничем не удивить, но тот парень, только-только вступивший в ряды «Черных воронов», смог ему доказать, что нет пределов непознанному. Донован сражался во всю силу, не поддавался и не вел игр. И неожиданно для самого себя проиграл. Он лежал на асфальте, смотрел в небо, его плечо было пробито мечом, вошедшим аккурат в трещину между камнями. И, что самое примечательное, осознавал, что рад поражению. Ему вдруг очень захотелось, чтобы невесть чем руководствующийся служитель сбежал. Чтобы его не нашли. Чтобы проиграл не только он, командир «Алых роз», но и понес косвенное поражение сам Институт. Этого не случилось. Конечно, парня схватили и судили. Естественно, единственным уготованным ему финалом стала показательная смертная казнь. Но тогда пришлось сильно удивиться вновь: шея Михаэля оказалась пробита одним выверенным движением длинного меча, а сам служитель под всеобщий страх и непонимание исчез. И это стало первым прямым поражением Института. Всемогущественный и нерушимый, он проиграл демону, явившемуся за человеком. И стало ясно: Институт не может контролировать все. Поэтому сейчас Донован точно знает, чего добивается: заслуженной кары за все то, что когда-то не смог остановить. А теперь может. И знает, что все его действия в прошлом наконец-то обрели смысл: он не сдавался, а выжидал. Он не проиграл, а лишь сделал вид, что подчиняется правилам организации. Он показал свою верность, а теперь готов разорвать давно разобранные цепи и отплатить тем, кто поставил себя слишком высоко и не побрезговал распоряжаться жизнями других как чем-то, что не имеет значения. — Ты всегда точил на меня зуб, — скалится Клиффорд. — Вот она, твоя минута славы? Донован игнорирует, отбивая атаку и сверкая ясными глазами в сторону оппонента. Тот сражается играючи. Донован сражается со всей ненавистью, давным-давно плотно запечатанной внутри, а теперь получившей право на вызволение. — Считаешь себя лучше? — смеется Клиффорд и резко обрывается. — Ты такой же, — ледяным тоном сообщает он. У Донована нет причин оспаривать чужие слова. Он не забывает список, выжженный в голове, и знает, что имеет отношение к каждому имени. Будь он другим, будь у него внутри кодекс, выкованный из стали, он бы отказался. Не стал бы вынужденным пособником преступлений. Но Донован не отрекся, не сбежал. Продолжал быть исполнительным и сохранять напускное безразличие. Чтобы сейчас шагнуть вперед и больше не возвращаться на тот путь, которым приходилось идти годами. Чтобы, наконец-то, оправдание получило подтверждение: это была необходимость, ждавшая момента высвобождения. Говорят, так устроен мир и думать иначе равноценно быть легкомысленным. Говорят, высокие должности занимают одинаковые люди, которых штампуют на одном заводе: они никогда не думают о других и всегда думают только о себе. Говорят, быть жестоким и хладнокровным значит быть наученным опытом и осведомленным. И если слушать, то выйдет, что в устроенном мире нет ни чести, ни достоинства — только выверенный расчет. Дружбы тоже нет, как и любви — есть лишь шанс на выживание, который затмит любое вышеизложенное понятие. Но что, если это неправда? Что, если сведущие люди обманываются и пытаются обмануть и вас? Что, если они лишь декларируют угодные им заветы? Что, если в конечном итоге побеждает не провозглашенная суровая истина, а человечность? И если она еще не победила, возможно, еще не пришло для нее время? Звенит металл и напрягаются до дрожи руки. Встречаются взгляды ясных глаз. И если в одних плещется насмешливость, то в других — литая уверенность, что все имело смысл. Не руками Донована. И не руками тех, кто сжимает мечи. Но руками других — тех, кто никогда не притронется к оружию. Будут написаны новые страницы. Кровавые разводы на которых заменят чернила.

~

Город пестрит многообразием цветов. Между серыми домами растянуты широкие красные ленты с вышитыми белым надписями «Слава Институту!» По бокам тянутся вверх, к небу, яркие воздушные шары. Красные, голубые, зеленые. Не сочетающиеся друг с другом и сбивающиеся крупными копнами. Балконы украшены цветами, клумбы расселены витиеватыми узорами растений. Дороги начищены и выметены, и по ним ступают смеющиеся люди в самых лучших нарядах. Кто-то в дорогих костюмах и платьях, украшенных переливающимися камнями, кто-то в белых рубашках и наглаженных юбках в пол. Толпа собирается на центральной площади у главной сцены — громоздкой и широкой. С размахом. На высоком помосте стоит стойка с микрофоном, у которой располагается мужчина во фраке. У него идеально белая рубашка, идеально белозубая улыбка и трость в правой руке. Он оглядывает толпу — разномастную, разношерстную. Шумную и громкую. Все эти люди собираются заранее, чтобы занять места поближе к сцене. В первые ряды они попасть не могут — те отведены для важных гостей и охраняются полицией. Но за ними видимость хорошая еще на пару десятков метров. А дальше уже — нет. — Располагайтесь со всем комфортом, — улыбчиво вещает мужчина. — И не переживайте, если не смогли подойти достаточно близко, громкоговорители по всему городу совсем скоро будут вещать речь Солнцеликого. Совсем скоро — конечно, неправда. Директор Института объявится не раньше, чем через полтора часа. Но что такое полтора часа под палящим солнцем, когда есть возможность узреть спасителя и благодетеля лично? Ашман редко появляется на публике. Это исключительная возможность. Из колонок звучат поднимающие дух толпы песни. Со словами о победах и героях. Со словами о том, благодаря кому эти победы свершены, а герои существуют. Томас раздраженно клацает зубами. «Солнцеликий», — передразнивает он себе под нос, опуская бинокль. Он располагается на низкой крыше здания. Достаточно далеко от толпы, чтобы быть замеченным. Внимательно осматривает местность. Большой участок территории огорожен забором, у пунктов пропуска которого дежурит полиция, проверяющая каждого желающего попасть за ограждение на предмет оружия, тяжелых вещей и бутылок. Бутылки с крышками под запретом, как и все, что может долететь до сцены и причинить вред. А где-то там, дальше, расстилаются пустующие улицы, лишенные жителей. И дома, в которых находятся те, кому празднование неинтересно. Коммуникатор извещает о себе писком. «Ты на связи», — произносит Берт. И Томас прячет устройство в кобуру, распрямляя спину. Грудь сжимается, сдавливается. Кислород забивается в легких. Вот он, тот момент, ради которого был проделан весь путь. Момент, который никогда не увидит Себастьян, не увидят дети Себастьяна и внуки, но узрит Томас. То, к чему он шел долго и упорно. То, ради чего поднимался по утрам и не спал длинными ночами. Он делает глубокий вдох, прикрывая глаза. Позволяет себе на миг почувствовать окружающий мир: свежий ветер и ласковые солнечные лучи. Услышать смех детворы, бегающей у домов. Вспомнить отца живым и грезящим о дне, который он не смог увидеть. С шумом выдыхает, впиваясь сосредоточенным взглядом в местность. Это всего одна лишняя секунда времени. Большего не дано. В Институте уже хаос, и чужая кровь и кровь близких ему людей заливает пол. Информационное подразделение потерпело поражение, но это далеко не победа. Служители уже ищут способ связаться с окружающим миром и известить о текущей ситуации. — Действуем, — коротко командует Томас, оборачиваясь через плечо. За ним располагаются Тесса и Леонард, глядящие в ответ строго и сосредоточенно. Без озорства и шуток. Подумать только, демоны, со всей серьезностью вмешивающиеся в дела людей. Оказывающие помощь и содействие. Звучит как абсурд, но работает на деле. Леонард касается его плеча, зарывается пальцами под куртку и ощутимо сжимает — как последние слова без слов. «Я здесь, с тобой, на твоей стороне». А потом исчезает вместе с Томасом. Следом растворяется в воздухе Тесса. Десятки людей в тот же миг оказываются у пунктов пропуска, обезоруживая полицейских. Быстро, выверенно, без просчетов. Так, что те не успевают даже вскрикнуть. А стоящие рядом люди не успевают понять, что произошло. Томас оказывается на сцене. С рукой Леонарда за своим плечом. Демон в тот же миг испаряется, оставляя последнее напоминание о близости фантомным холодом рук на горячей коже. Одним точным ударом Томас вырубает мужчину во фраке, и тот валится на деревянный помост. Не шевелится. Томас видит, как рассеянной тенью мелькает Тесса у сцены, выводя из строя полицейских одного за одним. А Леонард где-то за сценой. Уже вступает в бой с командирами и членами отряда Ашмана. И скоро Тесса присоединится к нему. Он видит толпу. Смотрит только на людей, ошарашенно озирающихся по сторонам. И, пока они не начали кричать, пока не осознали, что именно происходит, ступает к микрофону и обхватывает гладкую черную ручку пальцами. Томас готовил речь. Переписывал много раз. Заучивал идеальный текст слово в слово. С чего стоит начать, что сказать в середине, какими словами успокоить толпу и чем закончить. Но, глядя на широко распахнутые глаза и изумленные лица, он говорит то, что кажется более правильным, нежели безупречный, но бездушный текст. Раздаются первые вскрики. Но не успевают перерасти во всеобщий гомон, прерываясь громким голосом, распространяющимся по всему городу. У сцены — с микрофона, дальше — с громкоговорителей. — Я знаю, — говорит Томас, — вы напуганы и не понимаете, что происходит. Но, прошу, послушайте. Это важно. Его голос не звучит сталью, пронзающей головы. Он звучит просьбой, склоняя говорящего пред толпой. Томас не ставит себя выше, умнее, сильнее. Он говорит как с равными. — Я здесь для того, чтобы огласить правду, что была скрыта от вас долгое время. Это главный козырь. Основной. Обман — это предательство. И пусть каждый где-то глубоко внутри ощущал окружающую ложь, ее можно было игнорировать и не замечать, пока в нее не тыкали пальцем. На белых полотнах появляется его лицо. В телевизорах на ведущих каналах запускается его речь. Это полноценный захват инфополя. Недолгий, но не имеющий прорех. Скоро активизируются полиция и служители. Скоро слова сменятся звуками выстрелов и звоном мечей. Но еще есть время, чтобы озвучить то, что люди должны знать. Во что должны поверить. И с чем обязаны согласиться. — Триста лет назад первый демон ступил в наш мир, — звучит голос Томаса, перебивающий шум толпы. — И с тех пор все мы свято верили, что оружие против врага было даровано нам небесами. Ложь! — раздается громкое, заставляющее сердца людей замирать. — Мы сражаемся оружием демонов. Мы можем их одолевать лишь потому, что сила из их мира проникла в наш. Никто нас не спасал. Мы всегда спасали себя сами! Ступает ближе к краю, обозревая присутствующих. Заглядывая в их лица и оставляя отпечаток. Чтобы не смогли отвернуться, не смогли закрыть глаза. Отречься. — Нас учили, что все демоническое — зло, за которое нас ждет расплата. Но человеком, которой победил первого демона, был Ашман — нынешний директор Института. Он украл себе силу демона и посягнул на вечную жизнь! С каждым словом речь становится все быстрее, понятнее. — И отобрал право на нашу! — Томас вскидывает руку вверх с зажатым в ней черным предметом. — Это устройство — прибор для отслеживания перемещений между мирами. Для Института прибытие демонов — давно не сюрприз. Но они их не останавливают. Им нужны жертвы, потому что без жертв нет ни страха, ни героев! Слова сменяются глубоким вдохом и секундной передышкой. Конечно, Томас знает, что большинство не поверит без доказательств. Так же, как и знает, что многие не смогут принять и с набором неоспоримых фактов. Но главное — зерно сомнения. И оно уже посажено. И готовится прорастать сквозь завесу сказок. А сказкам, как известно, с возрастом приходит время разбиться о действительность. — Благородные воины, опустите оружие и не содействуйте преступлениям! Добрые горожане, забирайте своих жен и детей, увозите и прячьте, — размеренно произносит Томас. — А те, кто желает сражаться, берите оружие и вступайте в ряды. Боритесь за ваши жизни, за правду и за будущее. Сражайтесь за тех, кого у вас отняли. И кого вы больше не позволите забрать. «За тех, кто этого никогда не увидит, — добавляет про себя Томас. — Но кто до последнего вздоха знал, что победа неизбежна». — Жгите старые символы, чтобы создать новые! Жгите ложные книги, чтобы написать истинные! Слух отчетливо распознает нарастающий шум. — Сегодня мы начнем новую главу! А потом звучат первые выстрелы. Толпа разражается криками, люди бросаются к проходам, а Томас щелкает кнопкой микрофона и бросает его к ногам. Гладкая пластмассовая поверхность в руке сменяется холодом металла.

~

Они все падают быстро. Потому что они люди. Некоторые сильные, другие не очень. Но без исключений не подготовленные к встрече с двумя высшими демонами. Падают все, кроме троих. Их Тесса и Леонард знают поименно: осведомлены информацией, представленной Терезой. Высокий мужчина в плаще и очках — новый командир судебного подразделения, назначенный вместо Михаэля. Стоун и Рассел — представители личного отряда Ашмана. Расчет был только на присутствие Рассела как надзирающего за судом. Стоун должен был вместе с Аароном сопровождать директора Института на площадь. Но он здесь, в то время как Аарона не видно. — Возьму двоих на себя, — бросает Тесса Леонарду. — Не перетруждайся, госпожа, — лениво оскаливается тот. — Можешь лишь наблюдать, как это делается. Испаряется в воздухе и возникает за спиной командира, не планируя тянуть время. Но едва не попадает под удар меча Стоуна, если бы не Тесса, что перемещается следом и блокирует. С силой отпихивает оружие Стоуна, и тот отшатывается на полшага назад, уступая демонице в силе. — Демоны, — рычит командир. — Вознамерились испортить празднество? Не позволю! Черный меч рассекает воздух между Тессой и Леонардом, исчезающими в пространстве. Появляются в разные точках, занимая отдаленные места от троих противников, располагающихся в центре. Леонард хмурится, плавно прокручивает мечом в воздухе, разминая кисть. — Ладно, — хмыкает он. — Это может быть интересно. Черные нити тьмы расходятся от его тела, оплетают витиеватыми узорами местность и распространяются, приближаясь к оппонентам. Против Рассела и Стоуна они фактически бессмысленны: будучи одними из сильнейших членов отряда, оба могут задерживать дыхание значительно дольше, чем любой иной хорошо обученный воин. Отсутствие кислорода не отберет их жизни, но отключит организмы на несколько мгновений, за которые тела восстановятся. Однако командир суда, лишенный всяких демонических сил, многим быстрее испытает нехватку кислорода. Замедлится, потеряет силы и будет повержен первым. Тесса, не обладая подобной силой, в тот же миг перемещается к противникам, на долю секунды поглощенных черной дымкой. Резким движением вздымает меч, но лишь задевает плечо Рассела, своевременно отбивающего неожиданную атаку. Демоны быстрее людей. Леонард ступает в созданный собой мираж, уклоняется от одного меча и наносит удар второму противнику. Тесса вспыхивает в разных местах, полосуя отвлеченных на Леонарда оппонентов в уязвимые точки: колени, торс, спины. Однако ее удары оставляют лишь незначительные кровоточащие порезы, затягивающиеся моментально. На едва уловимую единицу времени Тесса и Леонард встречаются взглядами. И понимают друг друга без слов. Двое членов отряда Ашмана попадают под череду быстрых атак Леонарда, а командир оказывается в полном распоряжении Тессы. Он перенапряжен, но сосредоточен до последнего. Тесса вспыхивает прямо перед ним, скалится в лицо, вынуждая мужчину испытать раздражение. Он взмахивает мечом в пустоту, а демоница оказывается на расстоянии в несколько шагов. — Медленно, — констатирует она. Являет себя за спиной командира, что в последний момент парирует атаку, а Тесса перемещается в другую сторону, нанося новый отбиваемый удар. На некоторое время становится осязаемой константой: никуда не девается, скрещивая с противником мечи. Звенит металл, отчетливо различимый в окружающем шуме. Чужих вскриках, нецензурной брани и приказах. — Сдохни! — кричит разъяренный командир, вскидывая меч в сторону Тессы. Оружие разрубает женское тело вдоль, однако нет ни крови, ни праха — лишь рассеянные миражи черной дымки. Эфирный силуэт растворяется в воздухе, и лишь тогда мужчина понимает, что совершил после громкого восклицания необдуманный вдох. А следом меч, серебристый и резной, бликующий в свете солнечных лучей, насквозь пробивает шею командира. Тесса возникает прямо перед ним, оставляя между телами сантиметры расстояния. Заглядывает в широко распахнутые глаза мужчины, наблюдает, как с его рта на подбородок и все ниже стекают капли крови, и слышит, как меч, что мужчина крепко сжимал в руке, звенит об асфальт, покидая ослабевшие пальцы. Тесса дергает оружие назад и испаряется в воздухе прежде, чем брызнувшие капли крови попадают на нее. Взмахивает мечом, стряхивая алую жидкость. Поверженный командир падает навзничь. Рассел рассекает мечом пустоту, а Стоун зажимает рукой обильно кровоточащий локоть. Они оба синхронно оборачиваются в сторону Тессы, у плеча которой материализуется Леонард. Черные нити тьмы рассеиваются в воздухе за ненадобностью. — Я же говорила, — не без самодовольства произносит Тесса, — двое за мной. Один уже сражен, и остается пара противников, которую несложно разделить между собой. — Видел бы сейчас тебя твой обожаемый человек, — фыркает Леонард. — О, он был бы глубоко разочарован. Тесса снисходительно усмехается. — Не сомневайся, — сверкает она глазами в сторону демона, — мой обожаемый человек знает, что я из себя представляю. Стоун отпускает заживший локоть и быстрым движением перемещается вперед, направляя в сторону демоницы оружие. Однако она испаряется в воздухе, а удар на себя принимает Леонард. — Ставки ставите? — рычит член отряда в лицо демона. — Вот моя: твой прах рассеется по ветру. — Полагаю, подобное действительно когда-нибудь произойдет, — легко парирует Леонард. — Но не сегодня. Выдерживает напор Стоуна, отмечая, что для подобного приходится потратить немало сил, выбивает меч из его рук и заносит оружие для решающего удара. Тесса между тем появляется у самого Рассела, наносит рубящую атаку, но член отряда, отличаясь быстрой реакцией, отбивает ее удар. Сверкает злыми глазами из-за скрещенных мечей, рычит сквозь крепко сжатые зубы. — Второй, — без интереса произносит демоница. Испаряется в воздухе, и напор Рассела оказывается направлен против него самого: мужчина по инерции движется вперед, получает грубый толчок в спину и, не в силах сохранить равновесие, падает на землю. Приподнимается на руках, тянется к выроненному мечу, но Тесса уже материализуется над ним, вздымая над оппонентом меч. Быстрые, сильные, умеющие сражаться против высших демонов. Но все еще неважно подготовленные к тем, кто их не только превосходит, но кто также провел в тренировках и битвах уйму времени. Да, Тесса хорошо усвоила урок: не имеет значения, кто ты, мужчина или женщина, человек или демон — тебя растопчут, если ты не можешь себя защитить. Она отчетливо помнит времена, когда могла лишь задыхаться, скрипеть зубами и проклинать весь мир. В приступах отчаяния кричать. А после вновь оказаться способной лишь давиться своей кровью в ожидании конца. Вместо этого она выжила. Спаслась. Встретила тех, кто помог, и тех, кто подарил пристанище. Но больше слабой она быть не желала. Всегда есть те, кого невозможно победить, как бы высоко ты ни поднялся. Но, по крайней мере, можно обрести шанс одолеть равных себе. Не превосходящих по статусу, ведь в мире демонов он не только обеспечивает положение, но и открывает неподвластные его лишенным возможности. Меч, зажатый в руке демоницы, касается чужой спины и оставляет на ней слабый, незначительный порез. Бадум. И меч ударяется об асфальт возле тела Рассела. Тесса смазанно рычит, хватается руками за голову и отшатывается на несколько шагов, теряя связь с реальностью. — Госпожа! — раздается глухой вскрик Леонарда. Он успевает переместиться, но сил на приемлемое расстояние не хватает — всего несколько жалких метров. Леонард загнанно дышит, упирается одним коленом в асфальт и старательно фокусирует взгляд на троящихся, бессвязных силуэтах вокруг. В голове звенит, в висках шумно пульсирует кровь, сердце оголтело стучит под ребрами, а руки теряют всякую силу. Знак. Неподвластная и непокорная волна лихорадочной энергии, обжигающая и покоряющая. Мир горит алым. Рассел шумно выдыхает, касается подрагивающими пальцами рукояти и распрямляется. Находит взглядом Стоуна, крепче обхватывающего оружие. Тот промаргивается, встряхивает головой и, сжимая зубы, оборачивается к склоняющемуся к земле демону. В членах отряда лишь часть демонического, потому сила чужого мира оказывает на них слабый и фактически ничтожный эффект. Где-то там, в чертогах иной территории, сталкиваются в бою владыки демонов. Мир падок на удивительные стечения обстоятельств. Но «удивительный» — не всегда положительная характеристика. Для некоторых она может принять отрицательный окрас. А в общем и целом она отражает лишь неожиданные совпадения, которые можно именовать случайностью, роковой минутой или переломным моментом.

~

Чужие спины мелькают перед глазами, меркнут на общем фоне и теряются вдали. Донован переступает через брошенное оружие, не глядя отбивает атаку случайного человека сбоку и вскидывает меч вперед, рассекая воздух в сантиметрах от плавно смещающегося Клиффорда. Тот откидывает голову назад, оглушительно смеется и точным ударом запрокидывает меч назад, пронзая шею подвернувшегося под руку человека. Своего или чужого — нет разницы, кто встает на пути и мешается под ногами. — Джонатан, Уолтер, Кевин… — зачитывает Донован, нанося удар за ударом. — Чарли, Лиам, Адам… Имена звучат одно за одним, заполняют собой пространство. Донован не знает точное количество, но помнит каждое. Вероятно, именно сейчас список становится больше, но командир «Алых роз» не несет ответственности за всех тех, кто отрекается от его приказа. Он дал распоряжение своим людям не вмешиваться, опустить оружие и найти безопасное место. Если они не стали этого делать, то это их выбор. Клиффорд с легкостью отбивает очередной удар, задумчиво прищуривается и отпрыгивает назад, смещаясь на внушительную дистанцию. Опускается на корточки, закидывает руку с мечом за спину и трет несколькими пальцами затылок. — Приятель, — вскидывает брови он, — только не говори, что забыл мое имя? Это было бы очень обидно. Не обращая внимания на чужие слова, Донован уверенно шагает вперед, продолжая зачитывать имена. Наклоняется под направленным в его сторону мечом, полосует живот нападавшего и даже не слышит короткий вскрик служителя, сосредоточенный на цели. — Итан, — произносит последнее имя командир, и его взгляд оказывается направлен точно на Клиффорда. Член отряда оскорбленно кривится, дует губы в напускной гримасе. Разравнивается одним плавным движением и в развязной манере вскидывает оружие вперед. Сколотое и затертое покрытие не отражает света, лишь капли крови бликуют на темной поверхности. — Ты, видимо, и впрямь забыл, — со вздохом говорит Клиффорд. — Тогда я напомню. Мгновенно подается вперед и беспрепятственно прознает мечом бок Донована. Близко склоняется к лицу командира, в раздражении заглядывая в светлые глаза. Он ожидает увидеть в них страх и отражение невыносимой боли, но видит лишь непроницаемый холод ледяных глыб. — Имя мне… — теряя прежнюю уверенность и игривость, но все еще не без тщеславия провозглашает Клиффорд. Не договаривает, боковым зрением различая слабый, однако различимый отсвет выскобленного оружия. Перехватывает руку Донована, вздымающую меч. Крепко сжимает, не позволяя командиру себя ранить. И тогда Донован сам подается ближе, насквозь пробивая собственное тело чужим оружием. — Клиффорд, — в самое лицо парня бесстрастно произносит Донован. Его меч пронзает грудную клетку оппонента ровно посередине. Проходит внутрь, ломая ребра и рассекая легкие и гулко бьющееся сердце. Входит до самого основания, и крестовина меча упирается в грудь. — Я помню, — звучит полный самообладания голос командира. Самодовольство на лице Клиффорда сменяется неподдельной паникой, и его черты преображаются, искажаясь в беспомощных гримасах. Он глухо набирает в рот воздух, давится им и не может протолкнуть внутрь. Хрипит, отдергивается назад в беспорядочной попытке избавиться от лишнего, освободить легкие, тело, спастись от разрушительной острой боли. Донован хмыкает и ровным толчком отпихивает от себя чужое тело. Пальцы Клиффорда выпускают рукоять, и он валится на спину, сипит и дергается в последний раз как в припадке. Командир наклоняется, обхватывает рукоять и одним движением вынимает меч, после чего густая кровь струится по телу и заливает пол, а светлые глаза скрываются за пеленой, пока не гаснут навек. — Я не забываю ничьих имен, — сухо произносит Донован. Ни тех, кого потерял. Ни тех, из-за кого потерял. Однако его уже никто не слышит. В воздухе витают крупицы праха, оседающие на безжизненном теле. Донован глухо выдыхает, трогает ослабевшими пальцами рукоять меча, пронзающего его насквозь. Он знает, что нельзя извлекать оружие, что тогда хлынет кровь и он потеряет много ресурсов. Но не может смириться с отвращением к мечу и к его обладателю, с непосильным бременем поверженных судеб, и плавным движением вынимает оружие, судорожно и неглубоко дыша. Горла касается вскрик, запечатываемый в нем же и не проникающий в окружающее пространство. Наступает звенящая тишина. Донован оглядывается, не наблюдая более сражения. Не может понять: оно действительно закончилось? И кто остался в живых? Скорее подсознательно, нежели осознанно, снимает плащ и туго обвязывает кровоточащий бок. Запоздало примечает и другие множественные порезы, появившиеся во время боя, но до сего момента не представлявшие значения. Ему хочется опуститься на пол, прижаться спиной к стене и взять небольшую передышку, дабы вернуть себе равномерное дыхание и ясность сознания. Но с грохотом распахиваемые главные двери привлекают к себе внимание, и только в этот миг Донован осознает, что никого рядом нет, потому что, следуя за долгой чередой ударов, он отдалился достаточно далеко от центрального помещения. Теперь он слышит. Голоса за спиной. И голоса впереди. Яркий свет прорывается в затемненное помещение, вынуждая щуриться. В дверном проеме останавливается высокий силуэт, чьи плечи широко расправлены. Его лицо затемнено, но Донован без труда узнает Аарона и чувствует, как все внутри замирает, стихает. На секунду в его голове совсем нет мыслей. А потом они прорываются сквозь завесу, принося вместе с собой отрицание, нежелание и смирение. Минутный прилив спокойствия — обман. Это только начало. И Донован крепко сжимает в руке рукоять, орошенную засохшей кровью.

~

Понимание происходящего пробивается смутно — сквозь плотный туман и обжигающий легкие густой воздух. Предзнаменование боя высокопоставленных фигур — минутный всплеск энергии, пронзающий каждого демона без исключения. Он недолог, но даже единицы времени достаточно для того, чтобы упустить из виду оппонента и проиграть. Рассел с презрением оглядывает девичью фигуру, в несколько больших шагов преодолевая расстояние до нее. — Подними голову, дрянь, — бросает он, занося оружие. — Я хочу, чтобы ты видела, чьи руки принесут тебе заслуженную кару. Его слова не получают никакой реакции. И тогда он сам хватает демоницу за шею, вскидывая ее голову вверх резким движением. Желтые глаза пылают, горят оранжевым пламенем и видят пред собой что-то иное — не члена отряда Ашмана и не мир людей — алую энергию, в которой захлебывается незримое глазу человека пространство. — Подобные вам заслуживают вечных мук, — рычит Рассел, склоняясь ближе. — Вы лишили меня всего, что было дорого. Вы отобрали у меня то, ради чего я жил. И теперь мое существование продолжается лишь для того, чтобы вас уничтожать. Чтобы вы превращались в пепел, который затопчут резвящиеся на улице дети. Чтобы вы больше никогда и никому не посмели причинить вреда. Качает головой, с презрением откидывая голову. И тело демоницы опрокидывается на землю. Она слабо приподнимается на ладонях, предпринимает попытку сдвинуться в сторону, и тогда грубый мужской ботинок наступает на ее руку, с силой придавливая к земле. Смерть демонов — главная цель членов отряда Ашмана. В них взращена неумолимая ненависть ко всем обитателям другого мира — и взращена она самими обитателями другого мира, что с легкостью использовал Ашман для вкладывания в их головы своих идей. Ведь тот, кто пылает гневом, не способен видеть ничего, кроме языков огня, что его обуяют. И потому жизнь человека также утрачивает свою ценность: в мире, полном агонии, есть лишь конечная цель, средства для достижения которой не имеют значения. — Тесса! — звучит громкий вскрик. Первое просветление касается ее рассудка. Она резко отдергивается в сторону, выворачивая кисть и ломая кости, однако совсем не обращая на новую боль внимания — прошлая оказывается сильнее и больше. Распрямляется на коленях, но больше ничего сделать не успевает: оружие Рассела уже направлено на нее и двигается с той скоростью, от которой демоница не успеет уклониться. Последнее, о чем она думает, как ни странно, далекая от нынешней действительности мысль: «Хорошо, что не от рук демона». Это было бы самым омерзительным для нее финалом. Однако темнота не наступает. Тесса широко распахивает в изумлении глаза, наблюдая у своего лица две ярко-желтые вспышки. Ее щеки касаются холодные и сухие губы, приоткрывающиеся в шепоте, что с них не срывается. «Госпожа», — почти слышит она привычное слово. Слово, требующее времени, отсутствующего в реальности. Смерть к демонам не подкрадывается медленно — она наступает в одно мгновение, подобное щелчку пальцев. «Видимо, все же сегодня», — проскакивает быстрая мысль в голове демона. Руки Леонарда касаются плеч демоницы, а через секунду исчезают вместе с их обладателем. Разбиваются черным прахом, развевающимся на ветру и не оставляющим за собой даже рассеянного силуэта хозяина. Но Тесса все еще видит перед собой желтые глаза, горящие гневом и сожалением. Видит то, что мироздание отняло. Что отобрал своими руками мужчина с темным мечом, острие которого упирается в землю. — Лео, — тихо произносит Тесса. В первый и последний раз зовет демона сокращенным именем. Ее руки взмывают в воздух в попытке прикоснуться к рассеявшемуся телу, встречаются с пустотой и натыкаются на острие меча, что режет тонкие пальцы и пускает капли крови, срывающиеся вниз. Агония отступает, сменяется новой. Кровь бурлит в жилах, обжигает разум. Легкие наполняются кислородом, что прорывается наружу демоническим криком. «Уничтожу, — думает Тесса, широко обхватывая лезвие меча пальцами. — Сотру с лица земли». Встает на ноги, поднимая оружие, режущее ладонь до костей. Кровь под ним шипит и дымится, кости трещат. Но выдерживают. Рассел рассеянно сжимает рукоять и не может ничего противопоставить непосильному напору. А рука демоницы вздымает меч все выше и выше, пока тот не начинает наклоняться к телу мужчины. Пока не входит в основание его шеи, пока не разрубает податливые ткани, пока Рассел глухо не вскрикивает, пытаясь отстраниться и не имея ни малейшего шанса исполнить задуманное. Лишь в последний миг обостренными чувствами Тесса ощущает движение за спиной. На полшага отступает вбок, и чужой меч вместо того чтобы пробить ее сердце, пронзает плечо. Демоница поворачивает голову и различает за собой силуэт широко ухмыляющегося Стоуна. — Осечка, — легко пожимает плечами тот. — С кем не бывает. В конечном итоге счет будет один-один. Давит ладонями на рукоять, смещая оружие глубже, и Тесса откашливает кровь, теряя силы. Теперь смерть от человеческих рук ей не кажется более приемлемым вариантом. Напротив, внутри возникает острое желание закричать, выбиться и выкрутиться, но меч, закаленный демонической кровью, не позволяет ей переместиться. «Все одно — демоны или люди, — думает она. — Смерть остается смертью». А в следующий миг за спиной раздается громкий вскрик и напор исчезает. Тесса моргает, глядя на испуганное выражение лица Рассела перед собой. А после видит, как это лицо безжалостно раскалывается на две части острием меча, выдвинутым из-за ее плеча. Демоница не сразу понимает, что происходит. Ощущает, как пробивающий ее плечо меч плавно двигается назад, исчезает. Зажимает окровавленной рукой рану и лишь тогда оборачивается, глядя на мрачное выражение лица Томаса, стоящего за ее спиной. У его ног лежит дергающееся в последнем спазме тело Стоуна, чей торс обильно кровоточит, а глаза закатываются и больше не открываются. Томас с силой дергает свой меч назад, и изуродованный Рассел падает на землю, не выдыхая ни звука напоследок. Глухой удар становится последним отзвуком погружающегося в небытие тела. Рана на плече демоницы медленно затягивается, а Томас, полнившийся решимости и ненависти, неожиданно падает на колени, выпуская из рук меч. Закрывает лицо подрагивающими ладонями и прерывисто дышит, не имея сил сопротивляться минутной слабости. На выходе со сцены путь Томасу перегородили десятки служителей, направленных командиром суда лично за ним. Его ранили, и он ранил. Отбивал сыплющиеся с разных сторон удары, отступал и превалировал. Едва смог отбиться, как оказался под прицелами полицейских. А потом случайный мужчина из разбегающейся толпы шагнул вбок, подхватил с земли металлический обломок снесенного ограждения и одним ударом вырубил человека в форме и с огнестрельным оружием. Из единой волны бегущих людей вышел следующий, и еще один. И толпы вдруг стало две: одна покидала место событий, а другая столкнулась друг с другом в схватке. «Долой Институт!» — закричал кто-то. И общий гул подхватил сей крик. Пролилась кровь. Много крови. А Томас получил возможность вернуться к изначальному плану: сместиться к командирам и членам отряда Ашмана, лишить организацию главных фигур, отдающих приказы. Он сражался. Побеждал. И очень спешил. Но все равно не успел. Видел, как Стоун вскинул меч над рухнувшим Леонардом. Слышал его вскрик. Наблюдал, как тот избежал удара. Но вместо него получил иной. — Лео, — глухо шепчет Томас в ладони, и плечи его различимо дрожат. И Тесса вдруг понимает, что лишь Томас в сущности имел право на имя демона.

~

Массивные ботинки стучат по полу, и их стук эхом отражается от стен. Аарон идет впереди, а за ним — десятки служителей из «Черных воронов». Почти стройными рядами, лишь изредка петляющими вбок — от изумления и внезапно открывающейся взору непредвиденной картины. Подразделение «Алых роз» подвержено хаосу и раздраю. Светлое помещение испачкано грязью, осколками и исполосовано трещинами. Впрочем, весь Институт трещит по швам и терпит небывалый доселе раскол. Работают сирены, и суетится охрана. Половина служителей «Черных воронов» задействована на площади, и Аарон не знает их судьбу, вторая половина — вместе с ним, прибыла в информационное подразделение, которое первым заявило о чрезвычайной ситуации. Донован ступает наперерез командиру «Черных воронов», останавливая движение. Тот вскидывает руку, призывая служителей оставаться на местах. Ждет доклад, прояснение ситуации и извещение о приблизительном количестве потерь и вторгшихся преступников. Но, лишь взглянув на лицо Донована, ощущает, что информация будет непредсказуемой и глубоко прискорбной. — Аарон, — холодно говорит командир «Алых роз» вместо приветствия. — Донован, — скупо кивает в ответ тот. Донован набирает в легкие побольше воздуха, глубоко выдыхает и встречается с темными глазами командира. Они работали бок о бок много лет, но их отношения нельзя назвать приятельскими. Они коллеги, а коллеги не друзья. Но Донован все равно ощущает острый укол под ребрами. Он не желает выступать против Аарона. — Скажи своим людям покинуть мое подразделение, — произносит Донован. — Хватит на сегодня смертей. Вместо этого Аарон оголяет меч. — Твое подразделение захватили, — искривляет в неприязни исполосованные шрамом губы он. — И ты содействуешь захватчикам? Донован оборачивается через плечо, наблюдая за спиной вторгшихся в его здание людей. Совсем юнцы и постарше, раненые и без единого шрама. Значит, служители, которых привел с собой Клиффорд и которые перемкнули из «Алых роз» на его сторону, повержены. Встречается взглядами с парнем, с коим говорил в момент первого взаимодействия, и тот кивает командиру. Донован понимает без слов: они не стали трогать его людей. И ему хочется верить, что многие из «Алых роз» не оказывали сопротивления и не ослушались приказа. А еще он понимает, что наверняка уже вряд ли сможет узнать. Хмыкает, ощущая резкую боль в боку. Точно не сможет. — Нет, — оборачивается к Аарону Донован. — Я содействую тем, кто не бросает моих людей на убой. Не содействуй тем, кто позволяет гибнуть отрядам зазря, и ты. — Что за вздор? — рычит Аарон. — Ты ведь и сам знаешь, — резко перебивает Донован. — Посмотри на потери. Их всегда слишком много. Пора это остановить. Аарон. — Ты прав, пора остановить, — холодно произносит командир «Черных воронов». — Тебя. Взмахивает рукой, призывая служителей двигаться вперед, и те безропотно срываются со своих мест, огибая командиров и сталкиваясь с людьми за спиной Донована. «Аарон мог бы понять, — думает Донован. — Но Аарон не желает понимать». Его меч взмывает в воздух, парируя удар командира «Черных воронов». Ослабевшие руки выдерживают напор, более того, полнятся новой силой. Еще один раз выстоять, в последний раз не поддаться тьме и изнеможению. Он же, в конце-то концов, командир. Он может вынести и многим больше. Донован отступает, удобнее перехватывает рукоять двумя руками и сам наносит атаку за атакой, вынуждая Аарона смещаться назад. Быстрее, резче, стремительнее. Вкладывая себя и долгие годы клокотавшего внутри бессилия, вызывающего ярость, в каждый удар. — Аарон, мы же работали вместе, — говорит Донован, заглядывая в глаза напротив, что полнятся презрением. — Ты знаешь меня. Командир «Черных воронов» с силой отпихивает его меч и блокирует, вынуждая упереть острие в пол. Сплевывает в сторону. — Не тебя, — бросает он. — Я знал человека достойного, а сейчас предо мной изменник. Трус, бросивший пост и поддавшийся на болтовню смутьянов. Ты не достоин звания командира. Донован глухо рычит, вырывая оружие из захвата и вскидывая вверх: оставляет на щеке Аарона продолговатый шрам, оканчивающийся ровно в старом, полученном в былые времена. На миг возвращается в воспоминания. В давно минувший период, когда они оба были моложе и горели надеждами. Тогда в их мир пришел невероятно сильный высший демон, разбивающий ряды служителей один за одним. Аарон и Донован впервые сражались плечом к плечу, действовали слаженной командой. Донован приблизился к противнику, задел, но слишком слабо, чтобы стереть с лица земли. Демон обернулся к нему, его глаза вспыхнули ярко-желтым, озарившим темноту вокруг. Острие тонкого клинка взметнулось к сердцу Донована быстрее, чем он успел отреагировать. Но вместо удара, что должен был отнять его жизнь, Донован ощутил другой — удар крепкого тела, повалившего его на землю. У Аарона было рассечено лицо, кровь стекала вниз, но оба оказались живы. Переглянулись и тут же поднялись, обходя демона с разных сторон. Следующий удар лишил жизни обитателя другого мира. Уже после Аарон находился в госпитале с перевязанным лицом — регенерация проходила медленно и оставляла за собой различимый след. Донован пришел проведать, виновато смотрел и не находил слов. Аарон поднял на него взгляд и простодушно сказал: «Если бы не я, то ты бы погиб, — за маской плотных бинтов не было видно, но Донован точно знал, что Аарон в тот момент улыбался. Видел по искрящимся глазам. — А значит, я сильнее». Донован засмеялся, потеряв напряжение, с коим пришел. Сел на соседнюю больничную кровать и пообещал Аарона превзойти. Кажется, с тех времен Аарон больше никогда не улыбался. Не разговаривал больше положенного, был исполнительным командиром и вселяющим страх в ряды подчиненных начальником. «Не потому что ему хотелось стать черствым, — вдруг думает Донован, наблюдая, как шрам на щеке Аарона затягивается и образует одну длинную полосу вдоль всего лица. — А потому что не мог иначе. И сейчас не может». Хуже смирения с тем, что человек, которого ты знал долгое время, предает тебя, только признание того, что все, что ты сделал, было сделано неверно, а все, на кого ты равнялся, заочно предали тебя еще в самом начале. «Аарон отбросил все сомнения, чтобы бороться с демонами, — понимает Донован. — И я не хочу, чтобы он на пороге смерти думал, что все было напрасно». Они защищали людей. Из года в год. Отдавали себя без остатка, чтобы противостоять разрушительной мощи. «Сколько сотен гражданских мы спасли? — думает Донован, парируя очередную атаку. — Сколькие вновь смогли увидеть близких?» Меч Аарона рассекает его руку, и Донован оступается, в несколько неровных движений выравнивает положение. Петляет вбок, уклоняется от широко размаха меча, что врезается в колонну, и быстрым движением сокращает дистанцию. Его меч входит в живот Аарона, пробивает командира «Черных воронов» насквозь и отдергивается назад. Аарон упирается ладонью в колонну, опускает голову, взирая, как теплая кровь сочится по одежде. — Ты победил, — поднимает взгляд Аарон. Его губы окрашиваются кровью, но половина рта изгибается в слабой улыбке. Донован замирает. Сглатывает жидкость с едким металлическим вкусом. И безмолвно наблюдает, как Аарон съезжает вниз по колонне, опускается на пол и откашливает кровь. — «Черные вороны»! — басисто восклицает он. — Опустите мечи! Все внешние звуки стихают в ту же секунду. Прекращаются по команде. И сменяются новыми: звоном падающих на лакированный пол оружий. Донован отталкивается от колонны, оставляя на ней яркий отпечаток ладони. Видит, как служители по приказу опускаются на колени и складывают руки за головы. И как вторгнувшиеся в его подразделение люди заторможенно моргают и отступают. Оборачивается и останавливается взглядом на Аароне, чей затылок откидывается на колонну, а глаза закрыты, словно он погружен в долгий и безмятежный сон. Донован опирается спиной на колонну с другой от Аарона стороны, медленно соскальзывает вниз и трогает рукой пропитанную насквозь кровью повязку на боку. Командир «Алых роз» возводит глаза к потолку и хмыкает. Под ребрами у него жжет от облегчения. Бесспорно, вечный — подошло бы лучше, но кто станет спорить с тем, что вечность — это долго? Он совсем не против испытать ее на себе. — Сейчас, сейчас, — слышит возле себя звонкий голос. Разлепляет тяжелые веки и видит склоняющегося к нему парня, что предпринимает попытки перевязать его раны лоскутами одежд и остановить кровотечение. — Все обойдется. — Как тебя зовут? — тихо спрашивает Донован, перехватывая суетящуюся руку. Парень поднимает на него взгляд блестящих глаз. — Остин. — Остин, — повторяет командир. — Что с моими людьми? — Большинство заперто в главной комнате, — торопливо болбочет тот. — Я не хотел, мы не хотели… они в порядке. Губы Донована трогает слабая улыбка. — Хорошо, — кивает он, выпуская чужую руку. — А теперь, Остин, найди тех, кому нужна помощь. И помоги им. Остин поджимает губы, пробегается быстрым взглядом по множественным ранам на теле командира и кивает. Подхватывается на ноги и отдаляется быстрым силуэтом. Слышится чужой топот и быстрые переговоры. Донован наблюдает, как солнечные лучи бликуют на полу перед ним. А потом темнота скрывает все цвета. Они располагаются спиной к спине, пусть и разделенный колонной. Как в былые, давно потерянные времена. Подразделение «Черных воронов» пустует. Подразделение «Алых роз» залито кровью. И издалека действительно может показаться, что оно погребено под лепестками роз.

~

За дверью слышатся удары и нецензурная брань. Тереза прижимается к ней спиной, выдыхает и трет пальцами переносицу. Наяву видит замутненные глаза, взирающие на нее с разочарованием, и впивается пальцами в кожу сильнее, оставляя короткими ногтями полосы с выступающими бисеринками крови. Раны затягиваются мгновенно, однако под кожей ворошатся сомнения, как назойливые мухи, и ей невыносимо хочется снять с себя скальп, пробить головой стену и отключить мыслительный процесс. Стереть себе память, но не всю, а лишь внушительную часть. Ту, из-за которой сейчас рвется беспокойное сердце, дрожат легкие и туманится голова. «Моли о прощении, — звучит в чертогах разума настойчивый голос Ашмана, — зная, что никогда его не заслужишь». Тьма. Клетка. Оковы на руках. Тереза резко отталкивается от двери. Она туда не вернется. — Выпусти, стерва! — доносятся голоса элит. Тех самых, которые считаются самыми порядочными и благородными. Кулак Терезы врезается в дверь, пробивает твердое покрытие почти насквозь, и голоса за ней стихают, не отзываясь даже шепотом. Слышится суетливый топот бросающихся в сторону горожан. «Могли давно разбить окно, — думает Тереза, минуя коридор. — Придурки». Центральное здание Института состоит из просторного аванзала, главного зала и двух небольших коридоров с помещениями для охраны, приемными покоями для ожидания высокопоставленных лиц и парочки складских комнат, в коих хранятся нужные атрибуты для разных служб. Тереза возвращается к массивным дверям в центральный зал, которые покидала с внезапно хлынувшей тревогой и облегчением, когда они захлопнулись за спиной. «Непростительное проявление слабости после стольких речей о непоколебимости в своих убеждениях», — хмурится девушка, касаясь пальцами прохладных ручек, увитых рельефными узорами. Нужна ли Ноэлю ее помощь? Или она станет помехой, которую сможет использовать Ашман против Ноэля? Тереза прижимается лбом к поверхности двери, закрывает глаза и старательно прислушивается, но помещение имеет хорошую звукоизоляцию и не пропускает ни слов, ни звона мечей. Ее сердце замирает, сжимается. «Как ты мог с такой уверенностью подарить свое демону? — с горечью думает девушка. — Почему ему?» Ей несложно пережить тот факт, что все лучшее и все худшее из груди — одним словом, все — даровано не ей, потому что она пусть и не наихудший, но близкий к этому вариант, но невыносимо то, что все достойное и все недостойное — все — безоговорочно отдано демону. Причем, не случайному, а главной фигуре другого мира, когда в собственном существует столько порядочных людей. Тереза хорошо помнит заледеневшие глаза Ноэля, когда она заговорила о том самом демоне, Астароте. В них не было ни капли сомнений, а у него — ни грамма шансов отказаться от неправильных чувств. «Неужели… — думает она, отступая на полшага назад. — Все могут рассчитывать на подобное отношение?» Перед глазами мелькает раскрасневшееся лицо Берта, а в голове звучат дурацкие разговоры о рисунке. «Глупость, — с усмешкой думает девушка. — Какое-то изображение… Интересно, как я выгляжу на нем? Глазами художника?» Вздергивает подбородок, отталкиваясь от двери. «Не время и не место думать о всякой ерунде, — решает Тереза. — Но, если выживем, я обязательно попрошу показать». Поток мыслей слегка расслабляет воспаленное сознание, и взор становится ясным, не замутненным поволокой чужих приказов и голосов. За спиной раздается гулкий стук набоек о полированное покрытие, и Тереза моментально оборачивается, впиваясь пальцами в рукоять пистолета в кобуре на бедре. Следовало ожидать, но она не была готова. И сейчас с замиранием дыхания взирает на высокий силуэт, останавливающийся в нескольких метрах. Парень с короткими черными волосами, ясно-голубыми глазами и мягкими чертами лица. В черных штанах, лакированных туфлях и свободной белой рубашке. Его ладони скрываются в карманах, и он окидывает Терезу любопытным взглядом с головы до ног. — Давно не виделись, — хмыкает он, склоняя голову вбок. — Сестренка. Тереза сглатывает ком, ставший в горле, и выпускает из пальцев рукоять пистолета. — Здравствуй, — на удивление спокойно произносит она. — Тодд. — Даже не обнимешь любимого брата? — вскидывает темные брови парень. — Мы не обнимаемся. — Правда? — коротко и въедчиво усмехается он. — В детстве ты постоянно висела у меня на шее, невозможно было отцепить. А теперь… — склоняется чуть сильнее в сторону, оглядывая помещение. — Пропадаешь со всех радаров на месяц, неожиданно объявляешься и караулишь дверь вместо охранников, которые без сознания ютятся в темном углу. Что я должен думать? — в одно мгновение преодолевает расстояние, и шея Терезы оказывается в захвате сильных рук. — Что, быть может, моя ненаглядная сестренка удумала непростительное? Тереза впивается ногтями в крепко пережимающие шею руки и никоим образом не может ослабить хватку. Хрипит и задыхается. Однако руки Тодда испаряются спустя миг, за который он оказывается в другой части пространства и пихает под ребра носком туфля бессознательное тело, отвечающее глухим стоном. Тереза откашливается, упираясь ладонью в колено. — Слабаки, — брезгливо заключает Тодд. — Какая гадость. Охранники не успевают ни прийти в себя, ни вскрикнуть — два неуловимо быстрых движения меча лишают обоих жизни. Тереза оборачивается в сторону шума и впивается пальцами в колено до слабого треска — уже через секунду поврежденная кость срастается, но острая вспышка боли приводит в чувства. — Так вот, — хмурит брови Тодд, опираясь на рукоять меча, острие которого скрывается в безжизненном теле. — Задумала непростительное… задумала причинить вред директору? Тодд раскатисто смеется. — Каков абсурд, она же не настолько глупа! — обращается Тодд к потолку. — Ну серьезно, кто в такое поверит? Моя Тереза исполнительная и верная, она бы никогда в жизни не стала вести себя, как дворовая дешевка! Через долю секунды Тодд вновь оказывается возле Терезы, вскидывает раскрытую ладонь и едва не влепляет звонкую пощечину, но по итогу лишь в удивлении глядит на собственную руку, замершую на половине пути: пальцы Терезы с силой обхватывают его запястье и останавливают движение. — Замолчи, — рычит сквозь зубы девушка. Тодд отдергивает руку и одним прыжком возводит между ними дистанцию в несколько метров. — Ну нет, — жалостливо произносит он. — Ты не могла так со мной поступить. Не могла же, звездочка? Плечи Терезы вздрагивают, и она жмурится, переводя дыхание. «Звездочка-звездочка, — звучит в ее голове детский голос. — Твои глаза ярче любой из них, поэтому они никогда не должны лить слез! А каждого, кто тебя вновь обидит, я лично побью!» К ней тянется крохотный, аккуратный мизинчик, и Тереза взмахивает рукой в воздухе, рассеивая мираж. Поднимает голову, стискивает до боли челюсти и глядит на Тодда, в уголках глаз которого собираются крохотные бисеринки влаги. — Моя милая запутавшаяся сестра, — Тодд в мгновение оказывается у Терезы и нежно сжимает в ладонях ее лицо. — Давай все исправим. Вместе, как раньше. Все обязательно можно исправить. Ты веришь мне? «Я непременно спасу нас, — звучит в голове девушки юношеский голос. — Веришь?» «Верю, — отвечает девичий голос. — Всегда». Тереза сжимает в пальцах рукоять пистолета, медленно вынимает оружие и бросает к ногам. Металл со звонким бряцаньем встречается с лакированным покрытием. — Нет, — отвечает Тереза. — Не верю. Глаза Тодда распахиваются в неприкрытом ошеломлении, и он оказывается на расстоянии в несколько метров, наблюдая, как ладонь Терезы опускается на гладкую рукоять меча. Как одним плавным движением девушка вынимает меч из ножен и направляет в его сторону. — Сестренка, — хмурится Тодд, и грубые нити морщин залегают в его переносице. — Ты не желаешь меня слушать. А я не прощаю никого, кто замышляет преступное. — Как и я, — глубоко втягивает носом воздух девушка, отвечая на ледяной взгляд, — не прощаю никого, кто отбирает у меня брата. Тодд глухо рычит, стремительным порывом смещается в сторону и вынимает из тела охранника свой меч. Оказывается у самой Терезы, и девушка отбивает атаку, одной рукой удерживая рукоять, а другую упирая раскрытой ладонью в широкую сторону меча. Ударная сила смещает ее на несколько шагов назад вдоль стены. — Ополоумевшая! — кричит Тодд, надавливая сильнее и приближаясь к лицу Терезы. — Дура! Тереза отталкивает его меч, отпрыгивает на пару метров назад и встречает новый удар, что отталкивает ее еще дальше. — Что ты несешь?! — в слепой ярости произносит Тодд. — Отбирает брата? Кто отбирает у тебя брата? Я перед тобой! Резким движением вздымая меч, Тереза направляет напор в сторону Тодда, вынуждая того отступить на полшага назад. — Ты! — восклицает она. — Отнял у меня его! Тереза отпрядывает назад, вынуждая Тодда по инерции взмахнуть оружием в пустоту. И тут же оказывается у него, вздергивая меч вверх и оставляя широкий порез на шее парня. А после вновь разрывает дистанцию. — Посмотри на себя, — глухо говорит Тереза. — Я тебя не узнаю! Где тот мальчишка, что обещал всегда быть семьей? Где тот юноша, что храбро защищал людей? Где тот парень, который клялся уничтожить всех демонов? Острие меча Тодда упирается в пол, и он свободной рукой касается белой полосы шрама, размазывая каплю крови, просочившуюся из еще открытой раны. — Его больше нет, — горестно качает головой Тереза, опуская меч. — Теперь ты убиваешь не только демонов, но и людей. Ты больше не видишь разницы. Тодд поднимает голову и непроницаемо глядит вперед. — Ты права, — безэмоционально говорит он. — Нет разницы. Демоны, люди, ты — все одно — грязь и предательства. Ни их слова, ни твои ничего не стоят. Вы все одинаковые. Тереза глухо всхлипывает, давя горечь и не роняя слез. Она помнит их обоих другими. Двойняшки, рожденные под несчастливой звездой: отца утащили визжащие демоны в подворотне, а мать покинула мир спустя несколько лет их бедной жизни. Они жили у деда — пьянствующего работника завода, который не мог оплатить ни обучения, ни минимальных нужд. Они побирались и донашивали одежду подрастающих детей соседки. Находились в условиях антисанитарии, и у Терезы всегда были короткие волосы, потому что часто заводились вши, коих выбирала и вычесывала та самая соседка. Над ней смеялись за неухоженный вид и пацанскую прическу, а Тодд всякий раз вступал в конфликты против местных мальчишек, что доводили ее до слез. Характер в таких условиях закалялся и креп, но Тереза предпочла бы быть нежной дочкой в руках любящих родителей и с бессильной завистью смотрела на девочек ее возраста, что носили красивые платья. В один из таких дней в дом постучал служитель, огласивший возможность забрать обоих ребят на обучение в ряды служителей. Тереза пряталась за спиной Тодда, который с радостью принял приглашение. Ей не хотелось, было страшно и плохо, но жить с дедом было еще более невыносимо, и она уверенно шагнула за братом, крепко сжимая в пальцах его ладонь. Они получили чистую одежду и удобные матрасы в комнатах, полных других мальчишек и девчонок. Их сытно кормили и обучали не только боевым искусствам, но и истории и грамоте. Тодд все чаще пропадал в компании парней, и Тереза, не находя с соседками общих тем, много грустила. А потом он всякий раз прибегал к ней и делился шутками и глупыми анекдотами, подслушанными у служителей. Принимали присягу они вместе, рука об руку. Часто оказывались в паре на совместных заданиях. Тереза была слабее, в сравнении с Тоддом — неумехой. Но он всякий раз защищал ее, повергая демона за демоном. Так было и так продолжалось, пока не произошел один случай, отпечатавшийся на них обоих. Терезу ранили, она истекала кровью и не могла пошевелиться. Тодд тоже был сильно травмирован. А желтоглазый демон гоготал над ними, тыкая заливающуюся криком девушку клинком раз за разом. Тодд глухо рычал, приподнимался, вновь падал и снова смещался ближе. Не мог встать, срывал связки в проклятиях, сменяющихся обреченными мольбами, а после опять проклятиями. Демон смотрел на него, разражался хохотом и в очередной раз истязал Терезу, и горячая кровь текла вниз, вниз-вниз-вниз, безостановочно и все больше, больше-больше-больше, пока Тереза не замолчала. Она услышала лишь вскрик Тодда, почувствовала, как на ее тело навалились. И тогда ее глаза вновь распахнулись: Тодд лежал на ней, закрывал своим телом, а демон, оскаливаясь в омерзительных гримасах, протыкал его спину клинком. И теперь его кровь текла на нее, мешалась в общем потоке и заливала пол. Тереза ощущала каждый удар, вибрирующий сквозь тело, почти лишенное всех чувств. И невольно считала: один, два, десять, двадцать. Сколько всего их было? Никто из них не помнил, как их спасли и кто спас. Пришла в себя Тереза в госпитале Института, ее тело было перевязано и не слушалось, она не чувствовала ног и едва шевелила руками. У основания кровати сидел Тодд. «Я уничтожу всех демонов», — пообещал он. «Я уничтожу их вместе с тобой», — ответила она, словно позабыв о том, что больше не сможет ходить. С того дня все изменилось. Тодд стал… другим. Молчаливым и неразговорчивым. Тереза лишь спустя время, когда ее выписали, узнала, что провела в коме несколько месяцев. Тодд вез ее в коляске, ничего не рассказывал и помногу пропадал. В один из таких дней она увидела его спину — и вместо грубых рубцов на ней были лишь десятки белых полос, как будто шрамам было уже много лет. Тереза спросила, но Тодд не ответил. Он явился к ней следующим утром и сказал: «Ты сможешь снова ходить. Но для этого придется пережить некоторые изменения, — заглянул в глаза решительно и прямо. — Ты веришь мне?» Она не сомневалась в словах брата. В чьих угодно — всегда, но в его — никогда. Тем дождливым днем Тереза впервые столкнулась с Ашманом в личном разговоре. «Чтобы пережить подобное надо иметь исключительную силу воли, — задумчиво произнес директор. — Да, ты можешь подойти. Но можешь ли ты обещать мне верность?» Тереза обещала — честно и от всей души. Последующие недели она запомнила нескончаемой агонией. Мир горел в огне, и она в нем сгорала и тлела. А когда полноценно пришла в себя, ощутила в руках небывалую силу и вновь стояла на ногах. Не было больше ни боли, ни преград. Тереза засмеялась, влетела в Тодда и запрыгнула ему на шею. Он прокрутил девушку в воздухе и засмеялся впервые за последние месяцы. И в последний раз искренне на ее памяти. Они получили отдельное пристанище, посещали индивидуальные тренировки и больше не пересекались с другими служителями. Тереза ненароком сломала своему учителю руку и еще долго и упорно приносила извинения. Не сразу, но она привыкла к новым возможностям своего тела. Сперва небольшие поручения Ашмана полноценно перерастали в структурированные задания. Тереза убивала демонов. И убивала людей. В ней не было сомнений: если директор указывает на определенную цель, значит, данный индивид заслуживает расплаты. Она не считала и не запоминала лиц — все эти люди бесспорно были изменниками, убийцами и страшными преступниками. Настигающая их кара была воздаянием. Руки все глубже погружались в кровь, тонули плечи и шея. И если в первые разы возникали трудности в том, чтобы отнять чью-то, пусть и недостойную, жизнь, то в последующем все действия стали обыденным трудовым процессом. Она искренне считала подобные методы жестокими, но действенными, а значит, необходимыми. Однако все дело в случае. Всегда все дело в одном непредвиденном повороте событий. На очередном задании она присутствовала вместе с Тоддом: человек, чья судьба должна была оборваться, славился дурным нравом, изощренностью и множественными убийствами сильных служителей и высших демонов. Поручение было выдано Тодду лично, но Тереза, узнав о планах брата, увязалась следом и тот лишь коротко кивнул. Они ворвались в чужой дом, выбив дверь. Мужчина как раз ужинал вместе со всей семьей. У его плеча щебетала красавица жена, речь которой оборвалась вместе с вторжением двух членов отряда Ашмана. А дети, целое скопище детей, смеялись, балуясь с едой, пока их смех не сменился на мгновение воцарившейся тишиной. «Бегите!» — закричал мужчина и потянулся к пистолету под столом. Семеро детей тут же бросилось врассыпную, а женщина выставила аккуратные руки вперед, моля о помиловании. Это было бессмысленно и глупо. Меч Терезы взметнулся в воздух и точным выпадом пробил руку мужчины под столом. Обезоружил и лишил бессмысленных попыток к сопротивлению. Тодд шагнул вперед, направил меч на назначенную цель, как женщина, рыдая и неустанно взывая к человеческому, бросилась на плечи мужа и закрыла его собой. Тогда меч Тодда пробил насквозь двоих. «Зачем?» — глухо спросила Тереза, и руки ее повисли вдоль тела. Она не могла отвести от представшей картины взора. «Потому что мы не оставляем тех, кто будет нам мстить», — холодно отозвался Тодд. Взглянул на сестру и неподходящим, разрушительно-успокаивающим тоном произнес: «Жди здесь». Тереза смотрела, как чужая кровь струилась на пол. Не могла не думать о том, как крепко прижималась женщина к мужу, что даже после смерти ее руки не расцепились на его шее. Как отчаянно желала спасти. В себя ее привел громкий вскрик. Детский вскрик. Тереза опустилась на колени, зажав дрожащими руками губы. Надо было встать, надо было убедиться, понять, исправить. Но она не могла пошевелиться. За ним последовал второй, третий. В общей сумме их было ровно шесть. Тереза подняла голову и наблюдала, как брат, ее брат… или кто-то другой спускался по ветхой лестнице, что вела на второй этаж, как он взмахнул в воздухе мечом, разбрызгав кровь, и недовольно проворчал: «Один сбежал». «Тодд, — шепнула девушка, перехватив парня за руку. — Только не говори, что ты… ты…» — ее голос сорвался на беззвучный шепот. «Хорошо, — сухо произнес он. Наклонился и прижался ледяными губами ко лбу Терезы. — Не стану говорить». Дни и ночи погрязли в общей череде бесконечных мыслей и воспоминаний. Девчонка лет семи с туго заплетенными косичками, паренек, бритый под единичку, парочка хохочущих близняшек, двое мальчишек с короткими, но пышными кудрями и еще один сонный юноша, глянувший на Терезу прищуренными, но различимо ясными глазами. Кто из них смог спастись? Было плохо, тошно и горько. Мир переворачивался раз за разом. Становился на ноги, а после вновь оказывался вниз головой. Тереза не знала, сколько времени прошло и как долго она не видела Тодда с тех времен. Он объявился поздней ночью весь в крови — своей или чужой, а, вероятно, в их общей смеси. Упал головой на колени Терезы, пачкая чистое постельное белье, и долго обнимал. «Звездочка, — глухо шептал он. — Я до ужаса вымотался. Прости, что жалуюсь тебе. Прости, что сегодня я такой слабак. Но завтра я встану. Буду самым надежным. Никогда впредь тебя не подведу». Тереза зарылась пальцами в темные волосы брата, роняя слезы. Перебирала жесткие пряди, увязшие в засохшей крови. «Тодд, — шепнула она. — Давай сбежим?» Тодд вскинул голову, и глаза его блеснули в темноте. «Сбежим? — отчеканил он, хмурясь. Вздохнул. — Сестрица, не говори ерунды. Мы всем обязаны Ашману. Мы никогда его не предадим. Слышишь меня? Никогда». Руки Терезы упали с его головы и скрылись в складках измазанного кровавыми разводами одеяла. «Поклянись мне, звездочка, — шепнул Тодд, обхватив тонкие пальцы девушки. — Поклянись». Тереза набрала в легкие много воздуха, еще несколько минут молчала. После сжала пальцы Тодда в ответ. «Клянусь», — тихо ответила она. Единственное слово сорвалось ложной клятвой. Той, которой она поверила. И той, от которой заведомо отреклась. Дни сменялись месяцами и годами. Постепенно их стало двенадцать — и каждый занял отведенные роли. Их провозгласили личным отрядом директора Института. Тодд, как самый выдающийся и сильный, занял пост личного охранника Ашмана. Трое других, не менее исключительных, Рассел, Клиффорд и Стоун, получили главенство и контроль над основными подразделениями Института. Остальные восемь исполняли поручения по городу, в основном заключающиеся в разведке, поимке демонов и изредка в отслеживании и приказах убрать определенные цели. Та роковая ночь казалась Терезе сном. Бредом, коего не могло существовать в действительности. Но неизменно она просыпалась от кошмаров, встречая в них детские окровавленные руки, тянущиеся к ней. Шестеро детей спрашивали: «Почему ты не помогла нам?» А седьмой смотрел на нее из-подо лба из затемненного угла. «Почему?» — спрашивала себя Тереза и не находила ответа. Ее двоило. Она исполняла приказы и вынуждала себя верить, что подобным регулирует порядок в городе, ибо только так могла продолжать жить, а потом переносила на бумагу планы Института, запоминала в голове каждую деталь и сжигала чертежи. В какой-то момент Терезе показалось ее существование вечностью. Сколько она жила? Как давно была ребенком? Но все дело в случае. На сей раз в третий и последний раз. Ашман вызвал Терезу к себе и огласил странное поручение: ей следовало поступить на обучение в Институт, прикинуться шестнадцатилетней простачкой и проследить за угодным директору юношей. Это было простое задание, не требующее ни особенных сил, ни умений. Однако именно оно вернуло перекатывающийся мир на ноги и впоследствии упорядочило мысли, отбросив ту половину девушки, которая цепко, раздирая руки в кровь, хваталась за прошлое. «Почему я не помогла им?» — думает Тереза, взирая на Тодда. И теперь знает ответ. Потому что в таком случае ей пришлось бы убить брата, но в те времена она не была готова к необратимой потере. Однако сейчас она способна признать истину: ее брата давно нет. Ее брата убил тот хохочущий демон, который убил и ее. И лучше бы им обоим в тот день не хватило силы воли, чтобы выжить и чтобы не пришлось погибать сейчас — другими людьми, утратившими все людское. — Пришло время остановиться, Тодд, — холодно говорит Тереза, опуская подбородок и крепче сжимая в руках холодный металл. — Я сломала свою клетку. И если ты не можешь сломать свою, то я сделаю это вместо тебя. Тодд оказывается возле Терезы в мгновение ока, наносит удар за ударом, вынуждая уклоняться и смещаться назад. Тереза едва выдерживает натиск, ощущает кровоточащие и моментально затягивающиеся раны. Мечты, надежды и любовь — все это глупости, не имеющие отношения к ее жизни. Тереза отбивает атаку, и лязг мечей отдается в ушах резким звоном. Тодд стремительно наносит следующую, снова и снова, как заведенный. Ранит плечо и торс, задевает шею и вынуждает Терезу лишь парировать и уворачиваться, не вверяя девушке ни одной возможности нанести удар. Меч Тодда с ненавистью пробивает живот Терезы: она больше не выдерживает удары. Полосует ткани и разрывает органы. Покидает пределы и проникает вновь. Много раз, пока Тереза не падает, хрипя кровью и задыхаясь в слабых попытках вдохнуть кислород. — Ты всегда была слабой, — рычит Тодд, склоняясь к Терезе. — Поэтому я всегда должен был тебя защищать! Но даже этого тебе не хватило! Даже после этого ты меня предала! До дрожи сжимает в пальцах рукоять и бьет мечом в точку, где заканчивается тело грудины. — Я все делал, чтобы ты могла жить! Все делал!.. — восклицает он, и соленые слезы срываются вниз. — Ради тебя… — Нет, — тихо произносит Тереза, сглатывая кровь. — Ради меня… — откашливает алую жидкость. — Ты бы… — вновь сглатывает. — Не стал… — и вновь откашливает. — Демоном. Тодд жмурится и кричит, срывая связки. Нет никого хуже демонов. Демоны отняли у них все. И всех. Отняли даже их самих. Но, вероятно, дело было не только в демонах. Руки Терезы сжимаются на остром металле, и ее пальцы тонут в крови. Давят с такой силой, что напора Тодда оказывается недостаточно, и вынимают оружие на то расстояние, которого хватит, чтобы перекатиться вбок. Острие меча Тодда пробивает пол, и парень распрямляется, а Тереза, глухо рыча и сплевывая кровь, подхватывает свой меч, утерянный во время боя. Ей недостает сил, но она встает на ноги. У нее больше нет ресурсов, но она направляет меч на Тодда. Его глаза застилает слепая пелена. Он видит лишь силуэт, окровавленный и кренящийся в сторону. Не понимает, кто перед ним. И лишь в последнюю секунду видит прямо перед собой пару ярко-голубых глаз. Меч Терезы входит точно в сердце Тодда. Проникает насквозь, останавливая сокращения горячего органа. И не покидает пределов, опрокидываясь на залитый темной кровью пол вместе с телом парня. А следом падают оковы. Наяву бряцают о древесное покрытие. И не оставляют за собой даже отпечатков на теле. Лицо Тодда, светлое и не искаженное эмоциями, оказывается обращено к потолку. Лишь густая красная кровь ярко выделяется на фоне бледной кожи и давно потемневших глаз. Тереза прикрывает глаза, шумно выдыхает и отшатывается к стене. Слабо удерживает себя на ногах, опираясь на надежную конструкцию. Она думала, что будет больно, невыносимо и страшно. Но, вопреки, в груди остается лишь бесконечное ничто. Отталкиваясь от стены, Тереза шатко ступает вперед. «Куда?» — мелькает в ее голове. Она делает еще один шаг. «Зачем?» — думает следом. И опять шагает вперед. Налитые свинцом ноги подкашиваются, и Тереза опрокидывается на пол. Тогда она продолжает движение, стуча коленями по полу и упираясь в него немощными ладонями. «Что там, впереди?» — мерцает мысль. Осознает себя Тереза у массивных дверей. Приподнимается на трясущихся руках и опирается спиной на стену. «Я хочу дождаться, — понимает она. — Я хочу узнать финал. Я хочу… сказать». Запертые внутри слова неумолимо рвутся наружу, но нет рядом человека, который должен их услышать. Кровь стекает на пол тихо и монотонно. И на ее поверхности отчетливо различается отражение мерно угасающих глаз.