Цвета рубина

На стенах и полу играют красно-сине-желтые солнечные лучи, искаженные разноцветным стеклом. Свет здесь приглушенный, ниспадающий из высоких окон сверху вниз, словно дарованный чем-то высшим, не земным, божественным провидением. Воздух густой, плотный и застаивающийся на месте. Атмосфера концентрированная. — Самый большой каламбур человечества, — зубоскально произносит Ашман, — заключается в том, что, даже когда по миру ходят демоны, люди все равно продолжают сражаться друг с другом. Острие меча разрубает пространство в нескольких сантиметрах от моей головы, пока я, шумно выдыхая, едва ухожу в сторону. Ашман двигается стремительно — куда более быстро, чем способен человек. Я не успел проследить за тем, как он одним движением спустился с помоста и оказался возле меня, но реакции хватило на то, чтобы избежать удара. Крепче перехватываю рукоять, отбивая очередную атаку, вынуждающую зазвенеть кости. Директор двигается легко и нечитаемо, наносит рубящие удары, и я больше не парирую, наклоняясь и смещаясь. Еще парочку раз отразить — и значительно урежу силы и шансы. — Так смейся, — бросаю, ныряя под его замахом. — Это твой последний шанс повеселиться. Ашман и впрямь раскатисто смеется, а я оказываюсь за его спиной. Быстрым движением вынимаю клинок из набедренных ножен и точным выпадом метаю в сторону оппонента. Директор плавно поднимает руку, ненавязчивым ударом меча отбивая клинок, звякающий о пол. Мгновенно сокращает дистанцию, и я смещаюсь вбок, пока его меч разрубает древесину. От глубокого разлома расползаются длинные трещины, и часть конструкции проседает. Ашман дергает оружие на себя, а я упираюсь одним коленом в пол, оценивая обстановку. Мощь его ударов и их скорость далеки от человеческих — наверняка, и сам директор увеличивает способности организма демоническими способами. Он провел много экспериментов, он знает, как с помощью чужих сил сделать сильнее себя. Не то чтобы мне хотелось уповать на то, что он допустит ошибку, но ничего более существенного пока что не вижу. — Весьма самонадеянное заявление, — сверкает глазами Ашман, — ничем не подтвержденное и не имеющее шанса быть таковым. В его обычно мутноватых зрачках разгорается пламя — задор. Интерес. Ему нравится все, что сейчас происходит. Более того, все происходящее сейчас для него просто шутка. Легкая забава. Пустое развлечение. Он не расценивает меня как оппонента — относится как к мальчишке, с которым балуется во дворе. Мои слова и мои действия — все для него поверхностное, не касающееся ни разума, ни тела. Клацаю зубами, уходя в сторону от очередного выпада. Чужой меч, двигающийся по диагонали, резко и почти неестественно меняет направление, и я лишь в последнюю секунду успеваю выставить оружие. Удар выходит сильным: не удерживаю оружие и отшатываюсь, едва не теряя неустойчивое равновесие. И все же теряю, когда ботинок Ашмана бьет меня в голень. Спина встречается с полом, а у самой головы сверкает меч директора, вогнанный в пол. Рядом со мной трещит фундамент — прочный и прослуживший долгие годы, он пропускает в себя оружие, не оставляя на нем следов. Директор склоняется, глядит на меня сверху вниз. — К чему все это? — благодушно произносит Ашман. — Ты не сможешь победить. А ты и не торопишься переходить к более серьезным действиям. Я все еще нужен Ашману. И этот факт все еще играет мне на руку. Он может себе позволить тяжело ранить меня, но не станет убивать. Потому что ему до дрожи необходимы его абсурдные планы и приведение их в исполнение. Потому что перед глазами заманчиво маячит вечность — стоит лишь протянуть руку и проявить немного терпения — и она станет досягаемой. Бью ногой в колено, и директор кренится в сторону, проседает. Выпад дарит мне время на перекат в сторону. Отталкиваюсь ладонью от пола и рывком встаю. Ашман замахивается, разрубает пространство возле меня: смещаюсь дальше и еще на одном рывке подхватываю меч. Выровняться, впрочем, не успеваю: рубящий удар от директора вынуждает обхватить одной рукой рукоять, другую упереть раскрытой ладонью в плоскую сторону меча и выставить над собой. Он давит, вынуждая металл скрежетать, и мои руки подрагивают, пронизываемые непомерной тяжестью, но выдерживают мгновенный напор. Это первый случай, когда директор подставляется. Меняю наклон, вынуждая оружие Ашмана по инерции двинуться вниз. Его меч дробит дощатый пол, а я направляю острие по прямой траектории и полосую плечо директора. Ашман глухо выдыхает и тут же выравнивает положение, вздымая оружие. Душная волна пыли застилает помещение. — Ты убил ребенка, — холодно говорю, не теряя концентрации. — Слишком абстрактно, — незаинтересованно отвечает Ашман. — Я убил сотни детей. — Его звали Саймон. — Саймон? — поглаживает бороду директор; опускает руку. — Едва ли мне это имя о чем-то говорит. — Естественно, нет, — бросаю, наблюдая, как на белой рубашке Ашмана распространяется красное пятно. — Однако сегодня я напомню тебе каждую отнятую жизнь острием своего меча. Губы Ашмана искривляются в неровной улыбке, и у его глаз собираются толстые нити множественных морщин. На сей раз выпад за мной: разрубаю пространство, и Ашман с легкостью парирует. Непринужденно выдерживает напор. Приходится двинуться назад. — У тебя нет ничего своего, — размеренно произносит директор. — Ни меча. Ни имени. Лишь украденное оружие и присвоенная кличка. Ноги двигаются рефлекторно, по привычке. Не остаются на месте, смещаясь в сторону. И Ашман повторяет мои движения, что выливается в плавное круговое движение. — Имя и меч мне были дарованы теми, — отвечаю, изучая поступь Ашмана и старательно выявляя слабые места, — чьи имена я не позволю осквернять. Пол под нами раскуроченный и неровный, но ступни плавно огибают каждый выступ, не спотыкаются и не задевают. Ашман разражается коротким приступом хохота и снисходительно качает головой. — Настолько печешься о памяти давно сгнивших в земле останков? И даже о сверкающей безделушке? По-видимому, полагаешь, что именно она принесет тебе триумф? Право, Ноэль, происхождение меча не имеет значения. Сила не в нем, а в руках наносящего удар, — кичливо изрекает директор, окидывая взглядом с головы до ног. — Одни слова и никакого дела. Впрочем, чего еще ждать от неудачной копии? Не упускает ни одной возможности надавить ментально, хотя и наверняка знает, что это бесполезно: воплощения, которые поддались бы на чужие едкие комментарии, давно мертвы. А вместе с ними и та часть меня, искреннее верящая в несбыточное. Нельзя победить и всех спасти. Невозможно ничего не потерять и ничем не пожертвовать. Человек, живущий мечтой, рано или поздно узнает, что все мечты разбиваются осколками внутрь. Однако это совсем не значит, что он потеряет себя — согнется, даже если считал себя несгибаемым, потратит время на то, чтобы вновь найти опору, и расправит плечи. И потому в моем сердце всегда горит огонь. Даже если он больше не греет — он мемориал, он память и он клятва. Парирую выпад Ашмана, ощущая дрожь в руках. Увожу меч в сторону и делаю замах. Еще один — быстрее, резче, сильнее. Время становится вязким и непрозрачным, теряет себя в ударах, в легких порезах и каплях крови, падающих на пол. Смутно осознаю, что у меня ранен бок и обильно кровит предплечье левой руки. Вскользь различаю испачканную алым рубашку Ашмана и его рассеченную скулу, кровь с которой заканчивает путь в седой бороде. На ходу вынимаю второй клинок, точным броском сбиваю крепление люстры, и громадная конструкция валится вниз, рассыпаясь осколками, пока Ашман быстрым рывком смещается в сторону. Он не успевает распрямиться, когда я, хрустя ботинками по осколкам, приближаюсь и направляю меч вперед. Острие должно рассечь незащищенное горло, но оружие директора мгновенно встает наперерез намеченному пути. Звенит металл, меч Ашмана откидывает мой меч вбок, и я отпрядываю, крепко сжимая челюсти. Ашман кривится, брезгливо откидывает ногой сломанный прибор с такой силой, что стальная конструкция и украшающий ее хрусталь с грохотом врезаются в стену. На мгновение воцаряется гробовая тишина, нарушает которую стук ботинок — прямо возле меня. Меч Ашмана со свистом разрезает пространство вблизи моего торса — я успеваю сдвинуться всего на десяток сантиметров назад, что позволяет избежать сильного ранения. Приходится отступать. Уклоняюсь от удара за ударом — молниеносной, фактически смертельной череды. Ноги касаются помоста, и я легким прыжком взбираюсь на него, наступая на ярко-красную накидку, валяющуюся у ботинок. Ашман медленно опускает взгляд, и его рука на рукояти напрягается до того, что аномально вздымаются вены и выделяются острые линии сухожилий. — Родители даровали тебе имя, — скрипит зубами он, вскидывая подбородок. — Но не научили уважению к старшим? «Тебя давно не за что уважать», — ответил бы я, но у меня нет на слова времени. — Тогда научу я. Уворачиваюсь от нескольких быстрых замахов, безуспешно смещаясь назад. Пока один из них, критический, не выбивает меч из моей руки с такой силой, что вибрируют онемевшие пальцы. Чужая рука тотчас взмывает в воздух, перехватывает бликующую рукоять. Одно действие накладывается на другое: я вижу, как Ашман ловит меч, между нами есть расстояние и секунда, чтобы отпрянуть, но в то же время директор смазанной тенью оказывается возле меня и выбивает твердую опору из-под ног. Спина встречается с полом, из легких шумно вырывается весь воздух. Успеваю лишь моргнуть, прежде чем вижу серебристое оружие, возвышающееся надо мной. Все внутри замирает, затихает. Окружающий мир становится медленным и рассеянным. Но движение заскорузлой руки, вопреки всему остальному, остается едва уловимым и резким. Острая боль пронзает тело слева. Трещит разламываемая ключица и раскуроченное древесное покрытие под лопатками. Это мой меч. Меч Астарота. И Ашман, пробив его острием верхний отдел туловища, давит на рукоять, погружая лезвие до середины с медленным наслаждением. Его лицо, склоняющееся ко мне, двоится и не собирается воедино. Дыши, напоминаю себе, когда густой поток забивается в сужающемся спазмом горле. Несколько раз набираю воздух в рот, прежде чем он проталкивается глубже и заполняет сжимающиеся легкие. — Что ты пытаешься доказать, юноша? — строго произносит директор, останавливая движение. — Что ты героический герой, а я злодейский злодей? Желаешь внести свое имя на пергамент новой истории? Глухо выдыхаю, не в силах противиться своему положению. Я не могу вынуть меч, не распоров тело сильнее. Ашман фыркает и отступает, выпуская рукоять. Боковым полуразмытым зрением вижу, как он неспешно шагает к смятой накидке. И не моргая смотрю на меч. Тот, который прочно фиксирует меня в заданном положении. И тот, который никто в этом мире, кроме меня, не вправе тронуть. Но как Ашман смог? Ни один человек и ни один демон не в состоянии прикоснуться к оружию князя без разрушительных последствий. Только если… — Она будет такой же. Вы пишете ее кровью, как писал я. Все правители омывают кисти рук и испивают кубок досуха. Только если это некто равный. А кто может быть равным князю? Сжимаю челюсти, приподнимаю охваченную судорогой руку и роняю, едва коснувшись нужного кармана. Еще одна попытка заканчивается тем, что верхняя часть тела отзывается простреливающей болью, заставляющей крепко зажмуриться. Все мои действия не имеют эффекта. Как бы я ни изворачивался и что бы ни придумывал, Ашман оказывается быстрее и проворнее. Я встану. Черт, конечно я встану. Но в действительности есть ли мне что ему противопоставить? Знакомый, с незнакомым мне презрением, голос касается уха: «Признай, Ноэль, ты никогда не будешь достоин бессмертного. Сколько шансов тебе ни дай, сколько возможностей ни подари, ты останешься жалким, беспомощным человеком». Ложь. Рычу, пропихивая руку в карман. Будь я жалким, бесполезным и беспомощным, бессмертный не обратил бы на меня и короткого взгляда. Забыл бы обо мне спустя то время, что тратится на моргание, — а если быть честнее, то и не запомнил бы даже на него. Стискиваю в пальцах прохладную поверхность демонического камня, представляя, как меч, пронзающий тело, исчезает. И ощущаю, как горячая кровь, пачкая одежду, стекает на пол. У боли, как известно, нет пределов. И я свой еще не нашел. — В твоих глазах месть — это характеристика той же структуры, в которой обитаю я. Мы не на разных позициях, как бы ты ни убеждал себя в обратном. Мы в разных точках одного пути. Отталкиваюсь от скользкого пола ладонью, резко распрямляюсь. Ярость кипятит кровь, пускает по ней адреналин. И в руках вновь много сил — больше, чем прежде. В несколько быстрых шагов сокращаю расстояние до директора, располагающегося ко мне спиной. Он хлопочет над жалкой накидкой, разражается баснословными речами и заведомо приписывает себе новую и самую сладкую победу. Преждевременные выводы лишают сосредоточенности. Это его вторая ошибка. — Мой путь иной, — произношу, сжимая мокрый камень в руке. Кровь струится по одеянию, добирается до ладони, капает на пол. А в другой руке уже материализуется меч, направленный вперед. Ашман оборачивается через плечо, и в его глазах я нахожу неподдельное изумление. Не ожидал, не думал и не мог вообразить. Но я вновь здесь — располагаюсь против него. Снова на ногах. И в очередной раз вкладываю в удар все силы, что таятся внутри. Он успевает выставить оружие, отбить атаку. Отшатывается, увеличивая дистанцию. Но я не даю шанса сконцентрироваться и отдалиться, не теряю времени и возможностей. Новый удар выходит быстрым и таким, какой Ашман не ожидает: меч разрезает пространство и въедается в податливое тело, рассекая руку. Лицо директора на мгновение застывает в растерянной гримасе, чтобы после смениться раскаленной злостью. Меч входит глубже, плотнее, и я резким движением дергаю его в сторону, разрубая сломанную кость, мышцы и кожу. Рука Ашмана безвольно повисает вдоль тела, и он лишь выдыхает, сжимая зубы. Глаза директора наливаются кровью. Его обуяет такая злость, что планы и убеждения уходят на второй план. Ашман без малейшего труда подхватывает меч одной рукой и наносит удар за ударом, глухо рыча и превалируя. Спрыгиваю с помоста, выигрывая себе больше пространства. Уклоняюсь, парирую — и безостановочно смещаюсь назад, пока не врезаюсь спиной в стену. Каждый его выпад становится все более точным, искусным и сильным. И где-то на краю сознания бьется мысль: я не успеваю. Он больше не церемонится и не играет в игры. Брызгает кровь, и я не знаю: моя, чужая? Меч на скорости двигается к моей грудной клетке, но я вовремя блокирую удар. Сжимаю в пальцах рукоять, удерживая напор. А Ашман давит все сильнее, склоняясь ближе. — Неужели ты думаешь, что все еще мне нужен? — рокочет он. — Ноэль, не делай так много ставок на свою никчемную жизнь! Мне нужен лишь тот, кто стоит за тобой. Потому я позволил тебе жить, ожидая его появления. Но допустил оплошность, недооценив его силы. Территория Института должна была ослабить князя, но этого оказалось мало — признаю, мое упущение пренебречь силами противника. Руки дрожат и прогибаются, вверяя все больше пространства Ашману. — Я расскажу тебе, — зубоскально бросает директор. — За все эти годы я убил достаточно высших демонов, чтобы выпытать необходимый секрет. Знал ли ты, Ноэль, как ничтожно мало из них знают, что из себя представляет договор? Подобной информацией располагают лишь единицы, приближенные к князю. Но я смог найти ответы. И скажу так — я всегда их нахожу. Меч застывает у самого лица, и на миг тишину нарушает лишь скрежет металла. — И вот тебе истина: договор не предназначен для людей, — морщится в неприязни Ашман. — Потому с тобой он работает неверно: ты перерождаешься неразумным ребенком, не помня себя. В то время как суть договора — истинный союз между двумя высшими существами. И он создан для того и теми, кто способен воспользоваться им всецело. Договор не должен возрождать из раза в раз жалкую человеческую душонку в жалком человеческом теле. Он должен возвращать потерянное — могущественное, вечное и способное хранить о себе память. И делать это лишь единожды, но на предначертанные столетия. Металл дребезжит все громче, более явно. Трещит, и треск его отдается эхом в ушах. Если в прошлом Ашман видел Астарота, то он без сомнений ставит на то, что в случае моей смерти демон объявится вновь. Наиболее удачным для него вариантом было бы торговаться с Астаротом за мою жизнь на своих условиях, но если подобный исход не представляется возможным, то он рассчитывает… одолеть второго по счету князя? Чушь. Старик совсем выжил из ума. Руки, уступающие в силе, напрягаются сильнее, и я отклоняю чужой меч на несколько сантиметров — совсем немного, но этого достаточно, чтобы знать: могу и больше, дальше, значительнее. — Ты занимаешь чужое место, — рычит Ашман, увеличивая напор. — Ты не достоин. Ты… Обрывается вместе со звоном осколков, падающих на пол. Как-то глупо, ошарашенно моргает, пока мой меч по инерции продолжает движение, с силой разрубая основание шеи директора. Входит глубоко, неестественно мерно. И я дергаю оружие вверх, разбрызгивая чужую кровь. Темная жидкость течет вниз, и я отталкиваю в неверии распахивающего глаза Ашмана. Мне кажется, что он устоит, но он не справляется: падает на спину, глухо вскрикивая от неожиданности. Слышатся хлопок и удары сердца, отдающиеся в ушах. Первым, что ломается, оказывается меч Ашмана. Вторым — он сам. Шаг, еще один. Он лежит, а я стою. Глубоко вдыхаю, оглушенный открывающейся взору картиной. Прижимаю острие к чужой груди и вижу, как рука Ашмана в лихорадочном бреду обхватывает острый металл. Как кровь с нее ручьями течет на залитую кровью грудь. И как черты лица морщатся в болезненной гримасе. — Если я умру, Ноэль, — сбивчиво произносит он. — Сработает маячок, и двенадцать будут здесь. О, они не оставят на тебе живого места. Одиннадцать, старик. А, должно быть, и еще меньше. — Предпочитаю решать проблемы по мере их поступления. Гнев и высокомерие, присущие глазам напротив, сменяются глубинным страхом. Ощущаю, как черная, жгучая, изодранная ненависть — к другим, к себе, к непорядочности каждого и непорядочности всего мира в целом — выбирается из всех уголков тела — из самых темных углов мозга, из потаенных комнат сердца, из печени, почек и желудка — и клином сходится в одном человеке. — Ты мог войти в историю героем, но войдешь фанатичным палачом. Мир будет разрастаться и крепнуть, и каждое из поколений будет презирать тебя и ненавидеть. Знак Института станет запрещенной символикой, а имя твое будут произносить лишь с глубокой неприязнью и презрением. В этот миг нерушимый и величественный директор Института боится финала. А я тот, кто этот финал запихивает в его глотку. «Храбрец защитит жизнь человека любой ценой», — давно канувший в небытие лозунг Института. «Институт очистит мир от сил зла», — тот, что будет стерт сегодня. Все сменяется чем-то новым. Лучшим и худшим. Но не стоит на месте. Под острием бьется чужое сердца. И обрывается, когда меч глубоко входит в грудь. Лицо Ашмана расслабляется, и искажавшие его эмоции сходят и тухнут. Оно тонет в покое, который директору могла принести лишь давно заждавшаяся смерть. Ашман впервые выглядит тихим и безмятежным. Обычным стариком, попрощавшимся с жизнью. С сожалением и нежеланием, но в конечном счете с простым принятием: век окончен и, наконец-то, исчезнут все звуки. Больше не будет чужих голосов и громких мыслей. Больше не надо думать о положении, людях, демонах и будущем. Больше не надо думать о том, как жить вечно. Потому что никакой вечности больше нет. Остается только безмолвная темнота. Его глаза смотрят вверх, в исписанный узорами и картинами потолок. Но не видят ни одного мазка кисти и ни одного цвета. Становятся такими, какими я их помню, — мутными. И безжизненными. Он так и не понял. Я никогда не хотел быть героем. Не хотел вносить свое имя в историю. Не хотел быть мессией или спасителем. Я лишь сражался за свою правду. Я лишь сражался, потому что должен был. В этом вся моя жизнь, глупый старик. Я вдруг ощущаю под ладонью прохладный пол и понимаю, что тоже больше не стою. Нет ни сил, ни чувств — остается одно едва уловимое ощущение пространства. Пытаюсь приподняться и не могу, опускаясь все ниже. Голова касается залитой кровью деревянной поверхности, и я медленно моргаю, предпринимая слабые попытки пошевелиться. Я устал? Кажется, да. Кажется, мне нужна передышка. Взгляд размывается, слабо фокусируется на темных очертаниях. Все вокруг вязкое, сильно резкое, забивающее дыхательные пути. Черт, кровь. Слишком много крови. Я ведь добился, чего хотел, не так ли? Но это… не все. Я помню, что не все. Ярко-красный отблеск мелькает в окружающей темноте, и я с трудом сосредотачиваю на нем зрение. Отнюдь не сразу понимаю, что происходит. Недалеко от меня располагается тело Ашмана, увитое эфирными алыми нитями. Они плавно струятся, сплетаются друг с другом в одну общую волну, стремящуюся ввысь. Такие же, как у Астарота. Судорожно дыша, приподнимаюсь на локте и от осознания давлюсь горьким кислородом. А нити извиваются, клубятся, вздымаясь все выше и выше. Кто может быть равным князю? Лишь другой князь. Сила князя никогда не уходит в никуда. Она или вгрызается в демона, повергшего обладателя, или наполняет собой землю, если согласованный бой проходит на арене. Но люди — не демоны, с ними не работает ни один из исходов. «Наложила на человека суровый отпечаток», — вспоминаю слова Марбаса. «Заточена часть силы», — следом всплывают слова Астарота. Но в сущности они оба ошибались. И это неудивительно — только Ашман знал истину, потому как был первым человеком, повергнувшим князя. Правда в том, что в нем была заточена не часть, а вся сила. Демоны чувствуют энергии друг друга. Но к Ашману они никогда не относились как-то иначе, потому что он оставался человеком, внутри которого оказалась сокрыта сила князя. Она подарила ему меньшее, чем он желал, — долгую жизнь. Но она в нем была. Сила главной фигуры другого мира — и теперь она стремится назад, на свою законную территорию. Что, если барьер не мог восстановиться, потому что сила владыки оказалась заперта в другом мире? Что, если он восстановится, когда она вернется обратно? Что, если все эти столетия этого не происходило, потому Ашман оказался неспособен от нее отказаться? «Я спасаю мир», — звучат в голове его слова. И обретают полноправный смысл, который он вкладывал. Произнесенные в настоящем времени, они обозначали его контроль, его вмешательство и его идеологию. Рычу, распрямляясь сквозь боль, тяжесть и вопреки сокрушительной слабости. Новое чувство мягко касается затылка, проникает внутрь и отзывается знанием: струящийся поток энергии уходит, ничего не требуя. Потому что связи между человеком и демонической силой не существует. Она лишь показывает себя, взмывая в воздух. Она не планируется становиться ни палачом, ни судьей. Неторопливо движется, обозначая себя добровольным призом — коснись, если пожелаешь. Я мечтал очень давно — во времена моей первой, основной, жизни. И грезил я о несбыточном: чтобы мой демон прожил со мной обычную жизнь. Чтобы он… по сути стал человеком. Выдыхаю. Да, такое никогда не было возможно. Но мне хотелось. Черт, как же мне хотелось! Закончить войну с демонами, победить и прожить спокойную жизнь с Астаротом в небольшой хижине среди деревьев. Выращивать животных и завести огромную собаку. Это было нечестно — признаю. Я желал, чтобы Астарот стал тем, кем не является, а мир оказался проще и понятнее. Однако в голове больше нет ни домика в лесу, ни безграничных полей, ни голубого безмятежного неба над головой. Есть мы. Такие, какими были рождены. И именно этот факт делает нас теми, кто мы есть — по отдельности и друг для друга. Я никогда ничем не жертвовал ради Астарота. Только он ставил на кон всего себя. Алые нити взлетают все выше и выше, тянутся домой — ускользают, и у меня есть лишь доля секунды, чтобы принять судьбоносное решение. Однако время больше не имеет значения: я давно его принял. Отталкиваюсь от пола, кривым рывком поднимаюсь на свинцовые ноги. И легкий прыжок вверх позволяет коснуться кончиками пальцев алой дымки, что обвивается вокруг них, спускается ниже, к ладони. И просачивается сквозь кожу. Я знал много боли. Но то, что я испытываю сейчас, не идет ни в какое сравнение ни с чем. Впервые в жизни мне хочется взмолиться. Закричать и захлебнуться криком. Мое тело — его словно больше нет. Каждая клеточка взрывается, кости хрустят и расщепляются на крохотные частицы. И я вдруг явно это вижу: капли крови разлетаются по всему помещению подобно моросящему дождю. Вздор. Фокусирую взгляд на алой дымке и рвано дышу, давясь глухими хрипами и бессвязными звуками, вырывающимися из горла. Меня переламывает, прожигает ядовитым пламенем — таким горячим, что, вероятно, сгорели бы сами черти в аду. Но я не имею права сдаться, потому что знаю: если сдамся, то действительно перестану существовать. Меня не станет. А я должен быть. Потому что я обещал. Вот почему я еще здесь. И вот почему я не дамся ни тишине, ни темноте. И я крепко стискиваю челюсти. Насильно обхватываю чужую силу — непростительную и жгучую, и сжимаю в кулаке. И она вливается в меня подобно раскаленной лаве. Жжет внутренности, кипятит кровь и заливает кровью глаза. Вспарывает легкие. Кашляю, давясь едким металлом. Кашляю, выхаркивая что-то, что внутри. Что мешает занять пространство и выталкивается словно лишние детали. Мироздание затихает так же резко, как и начало кричать. Стабилизируется и становится тихим и молчаливым. Чистая сила, не испачканная чужими помыслами и идеями. Она прирастает к органам, становится их частью. И картина проясняется, делается более зримой и понятной. Недалеко от меня — все то же бездыханное тело Ашмана, искаженное старостью. Куда более глубокой, чем было до: теперь на полу лежит скрюченное, худощавое тело старика. Морщинистая серая кожа обтягивает неровные кости. А рядом — черная кровь, засохшая и въевшаяся в переломанный пол. Все вокруг разрушено. Вывернуто и разбито. Ступаю криво и слабо, петляя по шаткому полу. Внутри все еще пожар, а снаружи — рассеянные образы и вспышки воспоминаний наяву. Цепляю пальцами торшер, дергаю в сторону и в последний момент упираюсь плечом в дверь, что позволяет не рухнуть в очередной раз. Трогаю металлическую ручку и распахиваю дверь, приваливаясь к ней с другой стороны. Мне надо… надо найти Терезу. Надо… Опускаю взгляд и натыкаюсь на девушку. Эмоциональный взрыв толкает вперед, на долю секунды позволяя забыть об отсутствии всякой стойкости. — Тереза! — голос срывается на негромкий хрип. Склоняюсь к девушке, и испачканные руки тонут в вязкой крови. Ее лицо — худое и изможденное — я впервые понимаю, что оно такое. Уставшее, ослабленное, но светлое. Вопреки крови и боли, губы девушки тянутся в слабой, но заметной улыбке. Ее глаза чуть приоткрываются, даруя мне честный голубой цвет. — Дни свободы стоят дороже десятилетий в темнице, — глухо шепчет она. Ее чуткая улыбка окрашивается красным. Глаза, что мгновение назад были ясными, тускнеют, теряя жизнь. Меня самого словно что-то покидает. Приваливаюсь спиной к стене, трогаю окровавленный бок, верхнюю часть грудной клетки. Все мокрое, и все отвечает горячей болью. Но в груди — сильнее. В груди всегда болит сильнее. Потому что это несправедливо. Потому что мысль о том, что стоило сделать больше и лучше, режет поверх имеющихся шрамов. И еще — потому что Тереза должна была увидеть больше дней. Но не увидит. И прощалась она так, как будто совсем об этом не жалеет, принимая как единственный возможный исход. Тихие слова девушки крутятся в голове. И я не к месту нахожу ответ на свой давний вопрос. Я самый неугодный для Института человек. Потому что я свободный. Поднимаю рассеянный взгляд, различая чужие приближающиеся силуэты. Отряд двенадцати, да? Одиннадцати? Десяти? Хмыкаю, не понимая, дышу я или давно нет. Мне снились сны. И в них я всегда проигрывал. Бессильная рука тянется к карману, пальцы нащупывают небольшой гладкий предмет и сжимают, пока я представляю, как демонический камень рассыпается — последнее действие, на которое я способен. Кажется, Аст, мне придется тебя отвлечь. А тебе, кажется, придется меня спасать. Потому что сам я уже не в силах сдержать данное тебе слово. Поэтому, прошу, помоги мне в этот раз не обмануть тебя.