Цвета рубина

Из темноты прорываются размытые образы и отблески металла. Не могу сосчитать сколько их — много. Моргаю, глядя на бедро, обтянутое блестящей тканью штанов, измазанных алой кровью. Трогаю пальцами пустую кобуру. Нет. Нет клинков. Затравленно вдыхаю, поднимая слабую руку. Сердце пропускает удар и сжимается, превращаясь в тугой комок. И меча нет. Нет клинков, меча и Астарота. Тудум. Сжимаю зубы и глаза, ощущая, как все вокруг полыхает алым. Пронзительный звук извне пробирает до костей, и они дрожат как от удара. Тудум. Тудум. Биение барьера, желающего затянуться и неспособного залечить раны. Биение моего сердца, разломанного и нежизнеспособного. Раздавленного и больше ненужного. Из груди рвется глухой хрип, заглушаемый внешними звуками. Значит, вот что слышат демоны во времена сильных колебаний, а князья — всегда. На протяжении трех сотен лет — пронзительные удары сломанной конструкции, надрывно кричащей о своей боли. Наверное, за столько времени они уже привыкли и потому не обращают внимания или научились глушить и сливать с дальним неразличимым планом, в то время как меня пронзает насквозь. Во мне зияет знание: совсем недавно закончилось сражение князей. Я его чувствую, ощущаю привкус остаточной силы, оседающей в легких. Это не слова и не понятная структура, это факт, звенящий где-то в черепной коробке. Аст. Ты не мог проиграть. Я знаю. Я верю. Ты… ты просто устал. Тебе нужно отдохнуть — и все будет в порядке. А мне нужно подняться, нужно бороться. Прости, что я больше не могу. Прости, что силы воли порой становится недостаточно, когда телесных повреждений становится слишком много — бесчисленное количество. Прости, что я просто человек, у которого есть пределы и границы. Болезненно морщусь, откидывая голову на стену. Сегодня я перешагнул каждую из них, преодолевал и двигался, пока оставалась хоть капля сил. Но этого все равно не хватило. Все равно оказалось слишком мало. Трогаю холодную руку Терезы, наблюдая, как окровавленные пальцы накрывают оголенные сухожилия. Я думал… я хотел, чтобы шанс был у нас обоих. Но мы оба стали ступенью — надеюсь, Тереза, не зазря. Надеюсь, моя добрая подруга, мы сделали достаточно для того, чтобы победить. Чтобы все действия имели смысл. И чтобы мы с тобой — тоже. Берт был неправ: Тереза больше человек — не демон. И погибла она человеком. Погибла, сражаясь. И теперь ее тело здесь — никуда не исчезает, не становится пеплом на надгробии жизни. Остается свидетельством всех выборов, которое сберегут. Рассеивается плавно оседающим прахом лишь кожа, оголяя тугие мышцы и ткани — самая малость демонического, сплетенного с нерушимым человеческим. Не чувствую пальцев. Не вижу образов. Я обещал. И я, как и всякий раз прежде, не сдержал обещания. Сражайся. Из горла выбивается лишь бурлящая в легких кровь, и я давлюсь ей, слабо отталкиваясь от пола и съезжая ниже. Я не сдамся. Ботинок скользит по мокрому полу, вытянутая вперед нога сгибается на крохотное и незначительное расстояние и бессильно заваливается обратно. Я… Резкий шум вынуждает слабо дернуться. Вижу перед собой размытые, но знакомые спины. И ощущаю, что сердце, вопреки всему, все еще бьется — упрямо и отчаянно. Все больше крови стекает на пол, все меньше сил остается, все хуже работает мозг — а оно, непокорное боли, обстоятельствам и смерти, продолжает стучать. Тудум. — Ноэль, — смутно различаю приятельский голос. — Держись. Мы тебя вытащим. Остин бросается громкими словами так уверенно, как будто перед ним не личный отряд Ашмана, а свора неумелых новичков. А рядом с Остином располагается Берт, крепко сжимающий в руках меч. И еще несколько ребят, которых я не могу определить по рассеянным очертаниям, потому что совсем их не знаю. «Живые», — первая мысль. И следующая: «Ненадолго». Уходите. Пытаюсь произнести вслух, но лишь давлюсь забившейся в горле кровью. Их недостаточно. Их сломают и выбросят. Сгрузят вместе со мной и Терезой в общую могилу. И закопают. А может, сожгут. Нет, нельзя. Это глупо, это безрассудно, это неправильно! Мы не должны все здесь умереть. Ну же, Берт, отговори его! Ты единственный в этом чертовом здании способен на рациональный анализ! Ты!.. Я вдруг встречаюсь с его глазами — пустыми и отстраненными. Он не здесь и не сейчас. Он — лишь оболочка человека, потерявшего все. Тереза. Берт ведь так и не сказал ей, как много она для него значит. Не смог поделиться чем-то незатейливым, но бесспорно важным. Не произнес ни слов о прощении, ни слов о принятии. Глухо откашливаю кровь. Она все понимала, Берт. Отпусти ее. Не выбрасывай из памяти и не забывай, но иди дальше сейчас. Ради себя. Не можешь ради себя — тогда ради Остина, который в этот миг готов прыгнуть в адово пламя. Кто-то должен подумать, оценить силы и количество. Кто-то должен взять на себя эту ношу и бросить меня. Но вместо слов — лязг встречающихся мечей и чужой смех — тех, кто осознает положение и ставит себя выше. Различаю чей-то истошный вскрик, пытаюсь приподнять голову — и не чувствую больше ничего. Ничего, кроме вязкой крови, струящейся по губам. Это всегда закономерный итог. Яркое свечение цвета зари застилает помещение подобно всполоху, и я с удивлением понимаю, что щурюсь. Глубоко вдыхаю душный воздух, шире распахиваю глаза и утираю рукой кровь с лица. Невыполнимое всего мгновение назад действие осознаю по факту свершения: я вновь в своем теле, ощущаю каждую конечность и боли больше нет. Поднимаю взгляд, осматривая обстановку. Просторное здание залито алым светом, и множество людей в нем застывают в боевых стойках. Кто-то превалирует, вздымая меч вверх. Кто-то опрокидывается назад, роняя оружие. Остин отражает атаку высокого парня, облаченного в длинный черный плащ. У него испачкан кровью бок, и красные капли, срывающиеся вниз, замирают в воздухе. Берт находится в ловушке, окруженный мечами двоих оппонентов. А прямо напротив меня — еще один, направляющий в мою сторону острие меча. Его губы плотно сжаты, в глазах застывают ненависть и презрение. Еще секунда — и чужой меч пронзил бы меня насквозь. Огибаю оружие и плавно встаю на ноги, неспешно ступаю в центр столкновения. Замирает пространство, останавливается время. Напротив меня, в средоточии хаоса, располагается Астарот. В черной шелковой рубашке, прилегающей к крепким мышцам, и в черных прямых брюках. Гладкие волосы струятся по напряженному телу. Нет ни ветра, ни дыхания — они стекают прямо и без малейших колебаний. Его челюсти крепко сжаты, а его глаза, настолько яркие, что сверкают зарницами, смотрят на меня, но захватывают всю местность и, кажется, проникают за ее пределы. Он вдруг исчезает, становится ослепительной вспышкой, разрезающей пространство. И через неразличимую долю секунду возникает на прежнем месте, с коротким клинком, зажатым в длинных пальцах. Серебристое оружие медленно растворяется в воздухе, оставляя за собой лишь блики. Опираясь на предчувствие, перевожу взгляд на членов отряда и различаю на шее каждого из них глубокие порезы. Нет крови, и нет праха — время все еще стоит на месте, не продолжает свой ход. Изменяются лишь две вещи: они все смертельно ранены и Астарот становится бледнее прежнего. Болезненно-белая кожа обрамляет выпирающие скулы и кости челюсти. Под глазами залегают черные синяки. Он выглядит так, как будто вот-вот рухнет и больше не поднимется. И тем не менее все еще стоит — ровно, уверенно, не опуская плеч и не прогибаясь. Территория Института и сложнейшее заклинание, отбирающее уйму сил — как ты, демон, можешь все еще оставаться на ногах? Быть может, тебя здесь и нет вовсе, и все происходящее — призрачный мираж туманного сознания? Глупое наваждение. И в самых скверных мыслях я бы не смог вообразить столь тяжелый и острый взгляд рубиновых глаз. Он проходит сквозь все ткани и мышцы, разъединяет суставы и обжигает застывшее нутро. Касаюсь ладонью своей грудной клетки и судорожно выдыхаю. Сердце не бьется. Оно тоже остановилось. Кровь не пульсирует. Тело непривычно легкое. Остаются лишь умственная активность и дыхание. И я заставляю себя не делать вдох и понимаю: мне не нужно дышать. — Как… как такое возможно? — растерянно произношу, оглядываясь по сторонам. Мгновение, запечатанное в бесконечной секунде. Неподвластное пониманию марево, существующее наяву. Этот миг невозможен, но реален. — Когда-то я не знал подобной силы. После оказался ее лишен, — холодно и бесцветно отвечает Астарот. — Но сейчас, Ноэль, я чувствую, что сломаю любой барьер, вырву из груди каждый отголосок жизни и сотворю то, о чем сам никогда не мог и помыслить. Опускаю взгляд, жмурюсь. И распахиваю глаза, взирая на Астарота. Потому что должен. — Я… — слова застывают комом в горле. — Я не смог дождаться тебя? Астарот не моргает. И не двигается. И грудная клетка его не наполняется кислородом. — Ты еще жив, — сухо произносит он. И я глубоко вдыхаю. Не потому что надо, а потому что по привычке хочется вдохнуть. — Еще? — невольно переспрашиваю. Астарот хмурит темные брови, уводит взгляд в сторону. И отвечает — не словами, а глубоким вдохом, который ему не требуется. По его виску стекает отдающая ясными бликами капля. Падает, разбивается о пол. Неестественно остро выпирают сухожилия шеи, ключицы. На напряженных руках высоко вздымаются вены, слово намереваются пробиться сквозь тонкую бледную кожу. — Если бы я не вернулся, если бы не положил всему конец… — голос срывается, и я обрываюсь, чтобы выровнять интонацию. — Аст, я бы не смог с этим жить. Хмыкая, Астарот качает головой — не с пренебрежением и не с осуждением. Так, как будто всегда владел той истиной, что я ему безнадежно озвучиваю. — Знаю, — коротко говорит он. И что это, как не исповедь на предсмертном одре? Ведь я в действительности умираю прямо сейчас. — Не вини меня за то, что я чуть не умер в бессмысленной попытке спасти тебя, — быть может, не к месту, а возможно, и не вовремя, произношу рвущиеся наружу слова. — Ты бы тоже не смог сложа руки смотреть, как я умираю. Тонкая рубашка Астарота липнет к коже, прижимается и припечатывается, являя взору каждую напряженную до неестественного мышцу. — Но, Ноэль. Я смотрел, — все так же безэмоционально говорит он. — Смотрел и никак не мог исправить. Мне мерещится, что пол под моими ногами проваливается — и я срываюсь вниз. Ледяной воздух бьет в спину и проникает сквозь корпус, обмораживая внутренние органы. — Но ты исправил, — с горечью произношу, не в силах больше смотреть в алые глаза. — Однако заплатил непозволительно много. — Недостаточно много, если мне все еще есть что отдать, — невозмутимо говорит Астарот. — Ведь именно ты всякий раз показываешь мне, что у меня нет пределов. Я рассыпаюсь, сгораю — и вынуждаю себя собираться из разрозненных крупиц в полноценное создание. На высоком, неподвластном обывательскому знанию, уровне я понимаю, что это не просто красивая метафора. Прямо здесь и сейчас он разбивается на осколки, используя немыслимую, не знающую границ силу. И собирает себя из этих осколков заново. Раз за разом. Циклично и неустанно. Не видя рубежей и горизонтов — и никогда не покоряясь их зримому отсутствию. Если Бог это тот, кто дарит жизнь и отнимает, если Бог это тот, кто созидает и разрушает, если Бог это тот, кто слышит молитвы в последние секунды обрывающейся жизни, то именно им он для меня и был. И, будучи высшим созданием, никогда не смотрел на меня сверху вниз. Не требовал исполнений его воли, не диктовал преклонений, не ждал благодарностей — лишь был, исчезал и всегда возвращался. Неужели однажды протянутой руки оказалось достаточно? Я много кому протягивал руку. — Почему, Аст? — сипло произношу, не обращая внимания на то, сколь надрывно звучит голос. — Почему ты не мог просто забыть меня? Астарот смотрит на меня, а у меня все внутри разбивается и разламывается, хрустит осколками. — Я не просил тебя… — глухо шепчу. И это худшее, что я мог бы сказать. — Я никогда не желал тебе столько боли. И не просил. Мне кажется, что и снаружи я начинаю покрываться линиями трещин — и вот-вот раскрошусь. Разобьюсь, как разбиваются хрустальные статуэтки. Странно, я ведь всегда считал себя крепче, сильнее — но больше не чувствую ни стали, ни металлических креплений, ни прочного стержня — одно лишь звонко бьющееся стекло. — Тебе и не нужно меня ни о чем просить, — необычайно мягко говорит Астарот, и я резко вскидываю голову. — Посмотри на меня — я весь твой. В его мерцающих глазах плещется непривычная для текущей обстановки нежность. А я падаю. И в то же время стою. И падаю. — До тебя я не знал ничего, кроме ненависти, — спокойно произносит он бархатистым голосом, что легкой дрожью распространяется внутри. — Было темно и холодно. А потом появился ты — и впервые стало тепло и ярко. Астарот вдыхает, хотя не нуждается в кислороде. И я тоже вдыхаю, хотя и не нуждаюсь в нем в данный момент. — Я жив лишь благодаря тебе. И я живу благодаря тебе. Улыбается уголками губ, не скрывая блеска влажных глаз. — Потому что однажды один человек увидел жизнь там, где не было ничего, кроме пустоты. Протянул руку тому, кого спасать был не должен. И тогда я услышал, как поют птицы и шелест листвы, увидел голубое небо и зеленые холмы, почувствовал легкий порыв ветра. И больше не мог их не ощущать. Уголки его губ подрагивают, но он все равно продолжает слабо улыбаться. — Можно вечность просуществовать во тьме. Но стоит лишь раз прикоснуться к свету — и она станет невыносимой. Когда тебя нет, меня тоже нет, Ноэль. Год за годом мир тускнеет и становится таким, каким всегда был до. Агония не длится вечно. Она стихает, сменяется пустотой. И, Боже, Ноэль. Иногда я скучаю даже по ней. Потому что вместо меня остается только кто-то другой — и он мне неинтересен. Пальцы Астарота впиваются в рубашку на груди, сжимают вещь — достаточно слабо, чтобы порвать, и достаточно сильно, чтобы затрещала ткань. — Однако вечность не имеет значения, если знаешь, что когда-нибудь — пусть спустя дни, годы или сотни лет — вновь сможешь увидеть свет. Размеренный выдох выравнивает интонацию. — Без тебя для меня этот мир ничто. Но для тебя он — все. Ты наделяешь смыслом каждую жизнь, бьющееся сердце, дыхание, ритм пульса. Оно все имеет для тебя значение. И в совокупности занимает больше внимания, чем я. Горло пережимает острой горечью. Я для Астарота целый мир, в то время как он для меня важнейшая и первостепенная, но все еще часть мира. Он бы предал огню и без сомнений выжег любую преграду за меня. В то время как я бы проткнул себя мечом, если бы это могло всех спасти. И в должной мере не подумал бы о нем. В то время как я — единственное, о чем подумал бы в таких условиях Астарот. Судорожно вдыхаю, теряя ясность зрения. Я не хочу жить без него. Его жизнь без меня не имеет смысла. — И что? — нервно вскидываю голову, сраженный противоречивыми чувствами. Я никогда не делаю для него достаточно. Я всегда ограничиваюсь меньшим, чем следует. Я… Астарот улыбается мне глазами — алыми, искрящимися, укутывающими теплом. И мысль обрывается, теряется. Ускользает и не имеет бессмысленного окончания. — И поэтому я люблю тебя, человек. Застывшее сердце сдавливается в тесный комок. Чувство неразборчивое и сложное — далекое, забытое и в то же время невыносимо сильное — пробирающее до самых костей, до судорожно сжимающихся легких. До перерезанного горла. Хватаюсь ладонью за шею и ошарашенно выдыхаю, не чувствуя липкой крови — секунду назад я был уверен, что случайный осколок перерезал мне артерии, однако не было никакого случайного осколка — были лишь слова Астарота. И именно из-за них я чувствую все то, что не позволяет мне здраво воспринимать внешний мир. Крепче перехватываю горло двумя руками и склоняюсь к полу. Я падаю. Падаю. Падаю. Бесконечно и не чувствуя себя. Но вмиг мироздание застывает, становится различимым и осязаемым — ощущаю на плечах широкие ладони Астарота, что тянут меня вверх, приподнимают, и я вижу размытые алые вспышки перед глазами, неясный силуэт, но ничего четкого. Он что-то говорит. А может, мне чудится. Но я чувствую пальцы на щеках, чувствую мокрое, чувствую холодное. И понимаю, что роняю слезы, закрывающие обзор. Понимаю, что до различимой боли впиваюсь пальцами в плечи Астарота. Прижимаюсь так, как будто умру, если отпущу. Понимаю, что надрывно и неровно дышу, глотая воздух, застревающий в горле. Астарот мягко гладит мою спину, обнимает, делится теплом горячего тела. Продолжает шептать неразличимые слова, касаясь губами виска. И я сполна ощущаю весь спектр — руки, мешающиеся между собой лед и пламя, горечь и сладость, надежду и отчаяние — жизнь. Я еще жив. А они мертвы. Мертв Ашман и весь его отряд. А Берт и Остин живы. Потому что важны мне, но, что весомее и значительнее, потому что Астарот никогда бездумно не лишал других права на существование. Я давно не чувствую опоры, и от внезапного осознания у меня кружится голова. Астарот сказал: «Я сожгу весь мир», — и я воспринял его слова буквально: как угрозу, как завет, как убеждение. Но он не собирался. Он бы не стал. По крайней мере, намеренно. По крайней мере, специально. Он знал, что моя гибель может быть свершена руками лишь одного человека. Желал ли Астарот убить Ашмана? Уверен, что да. Долгие годы моего отсутствия после смерти от рук директора Института Астарот наверняка только и грезил о том, как вспорет Ашману глотку. Но не делал, потому что знал: пока он в здравом уме, я вернусь. Я вновь буду жив. Я ступлю на прохладную траву, орошенную росой, и обязательно чему-нибудь порадуюсь, кому-нибудь улыбнусь. Стабилизирую свое состояние и вновь увижу мир — розовый закат и взмах крыльев ласточки. Но если бы я погиб. Если бы меня не стало. Не стало бы и его. Астарот не усомнился бы: вскрыл бы Ашману горло и без сожалений погрузился в безумие. «Я сожгу мир» от него никогда не было угрозой. Не было предупреждением. Не было даже обещанием. «Я сожгу мир» от него было тихим сожалением. А «надеюсь» — искренним выдохом упования на жизнь в лицо смерти. И я захлебываюсь воздухом, слезами, неозвученными словами. Надрывно всхлипываю в шею Астарота, пока он бережно гладит мои плечи и не позволяет вновь утратить устойчивость. Зарывается пальцами в мои волосы, смещает руки на лицо и слегка отклоняет назад, растирая слезы, что неизменно и безостановочно сменяются новыми. — Тише-тише-тише, — рассеянно шепчет Астарот, и у меня дрожит все внутри. — Ну ты чего? А я просто… все. Перегорел и тлею. Вся горечь, хранимая внутри, прорывается сквозь каждый из засовов, ломает металлические двери и рушит стены одну за одной. Хрусталь? Или сталь? Кем я был на протяжении всех жизней? И кто я сейчас? — Соскучился, — едва различимо отвечаю, зарываясь лицом в мягкие ладони. Вот я чего. А все остальное не имеет значения. Хрусталь разбивается, сталь сгибается. Ржавеют и деформируются металлические стержни, изнашиваются и теряют подвижность шарниры. Не существует ничего вечного, нерушимого и неприкосновенного. И среди всего сущего я — всего-навсего и более чем достаточно — из плоти и крови. А еще — из веры. В себя, в мир, в тебя, Аст. И в нас с тобой вместе. Нам нужен еще один рывок. Я справлюсь. Черт, я обещаю тебе. Я клянусь тебе. Я ставлю на кон весь белый свет. Я не подведу. Не исчезну больше никогда. Навек никуда не денусь. Я вернусь к тебе. Мы вновь встретимся в мире, где время не останавливается и пространство не застывает на месте. Алый свет постепенно рассеивается, становится тусклым. Руки Астарота держат меня все более слабо, и я боковым зрением различаю, как начинает проступать кровь на шеях отряда Ашмана. Секундная стрелка постепенно продолжает свой ход. — Аст, — шепчу, ощущая, как голова бессильно опускается на плечо демона. — Я чуть-чуть отдохну, а потом… потом забери меня домой. Руки Астарота крепче обхватывают меня за спину. Неравномерный горячий выдох касается виска. Я хочу сказать — что-то и немыслимо много всего. Что я — лично я — помню его совсем юным, непоколебимо стремящимся вперед, возникающим из воздуха в самый неожиданный момент и со смехом прижимающим меня к себе. Помню постарше, требующим и не сомневающимся, что добьется своего, и все таким же горячим, ярким, неостановимым. Помню, как неоспоримые условия сменились глухими просьбами на грани отчаяния — его и моего. А потом — не помню вообще. В тихой и спокойной жизни зияла и другая грань — в ней гасли звезды. Но теперь он вновь здесь, со мной, и ему плохо, больно, невыносимо, однако он все равно держит и утешает меня. Мой милый демон, я… Я так хочу сказать!.. Но губы слипаются от вязкой крови, и я больше не выдыхаю ни звука. Помещение размывается и меркнет, пока окончательно не тонет в беспроглядной темноте. Мир демонов искусственный. Чуждый и мрачный. Но в мире демонов есть Астарот. И это единственное, что имеет значение. Мне не нужны ни леса, ни реки, ни рокот птиц, если его не будет рядом. Мне не нужна даже моя свобода, если мне не с кем ее разделить.