Цвета рубина

Безмолвная темнота обволакивает тело, лишая конечности чувств, но не лишая разум мыслей. Я хорошо помню ее, я знаю ее. Она мой извечный вопрос: «Я умер?» Но на сей раз я знаю ответ: «Нет». Я в порядке — относительном, но достаточном — мне просто нужен отдых и немного времени на восстановление. А потом я обязательно открою глаза и увижу весь мир. Сначала — белый потолок и капельницу, потом — любимые руки. Лишь после — ясное безоблачное небо и раскатистые кроны зеленых деревьев. Глубоко вдохну свежий воздух, хранящий в себе запах листвы и солнца. Встречу Берта и Остина, качну в объятиях Тессу. И Томаса с Леонардом тоже непременно поприветствую, узнаю о том, как обстоят их дела. Конечно, в реальности картина не столь привлекательная. Много тел и крови. Еще больше суеты и дел. И тем не менее это не отменяет обыденного желания обрести немного хорошего. Теплого. Слегка больше веры и чуть меньше сомнений. Поймать усталые, но честные улыбки. Я не помню, травмировал ли я лицо? Может, я больше не смогу улыбаться? Но тогда я смогу отразить лучезарные чувства глазами. Необязательно нужен рот, чтобы показывать эмоции. И неработающая мимика также не столь важна. А глаза — я точно помню, что хорошо видел. Даже когда зрение рассеивалось, мог различать силуэты и образы. И слух тоже не должен быть поврежден — я вполне четко слышал все, что мне говорили, пусть и не всегда разбирал слова. Течение уносит все дальше, расслабляя в ласковой неге. Вынуждая разум все меньше думать и все больше пребывать в состоянии покоя. «Достаточно», — прорывается мысль. Пора очнуться. Вернуться. Быть. Первым ощущаю напряжение руки: как она сквозь острую боль движется в противоположном потоку направлении. Вторым — резкую вспышку света и неприятный писк, бьющий в висок. Дергаю пальцами, фокусируясь на дыхании. Я дышу — глубже обычного. Разлепляю тяжелые веки, различаю расплывающееся, затемненное помещение. Боль — первое сильно ощутимое чувство. Тело неподвластное, чужое, объятое пламенем. Глухо мычу, замечая движение сбоку. И смутные образы сменяются двумя алыми вспышками, четко выделяющимися в застилающем пространство белесом тумане. — Ноэль… — шепот подобен выдоху. Губ касаются губы — до дрожи знакомые, теплые и сухие. Отчаянно прижимающиеся раз за разом. Отстраняющиеся и возвращающиеся вновь, как обещание: «В последний раз», — за которым следуют новые поцелуи. Глубоко вдыхаю, давлюсь воздухом и пытаюсь поднять руку, чтобы зацепиться за что-нибудь осязаемое. Но лишь болезненно морщусь, негодуя на неповоротливую конечность. — Боги, — горячее дыхание касается лба, и я ощущаю прикосновение к нему. — Ты здесь. Ты очнулся. Ты… Слова обрываются, словно их суть настолько пугающе реальна, что страшно в нее поверить и ошибиться. До невозможного необходимые руки аккуратно касаются шеи, затылка — и тут же исчезают, оставляя после себя легкий холод. Приникают и отдаляются, будто обладатель очень хочет дотронуться, но не знает как подступиться. — Аст… — голос звучит слабо и одно-единственное слово тонет в неразборчивом хрипе. И руки окончательно исчезают. Взмахиваю ладонью в пустоту и ничего не нахожу. А потом возвращаются: широкая ладонь опускается на затылок, приподнимает и к губам прижимается прохладная поверхность. Делаю пару маленьких глотков, проталкивая воду через силу. Становится немного получше. Зрение постепенно проясняется, становится более сфокусированным. Рассматриваю небольшую комнатушку в светлых оттенках, тусклую лампу и расшторенное окно, за которым распространяется закатное небо, все еще озаренное солнечными лучами, но лишь ближе к горизонту, за коим светило норовит скрыться. Через приоткрытую форточку проникают легкие порывы вечернего ветра. Скашиваю взгляд в сторону, на Астарота. Он располагается у кровати, обеспокоенно смотрит сверху вниз и сжимает пальцы друг на друге, как будто боится лишний раз прикоснуться ко мне, надавить слишком сильно, ранить. — Я жив, — напоминаю, заглядывая в рубиновые взволнованные глаза. Астарот втягивает носом воздух, с силой сжимает челюсти и на миг скрывает от меня алый цвет. — Да, — кивает он, распахивая черные ресницы. — Ты жив. Хмыкаю, стараясь приподняться и тут же бросая нелепую затею. — Я обещал, — продолжаю, приподнимая руку и слабо обхватывая пальцы Астарота. Они не просто теплые, они до ужаса горячие — впервые я чувствую насколько. — Я очень сильно, Аст, хотел вернуться. К тебе. Астарот медленно моргает, не двигается, застывает. Неужели все еще не решается поверить? Выглядит так, словно пребывает в прострации, на грани подлинного и иллюзорного. — Неужели меня настолько покалечили? — хмыкаю, стараюсь крепче обхватить ладонь демона и чувствую лишь дрожь собственной руки. — Таким ты меня уже не любишь? И это полноценно возвращает Астарота в реальность. Алые радужки вспыхивают огнем, сжигающим стены, пол и потолок — все, что вокруг, что физическое и потому тленное. — Человек, — рычит он, сверкая глазами. — Не вынуждай меня злиться. Хрипло смеюсь, прикрывая глаза. И резко обрываюсь, осознавая новоявленное положение вещей. Я не могу понять, где именно нахожусь, но чувствую на более высоком уровне — я до сих пор в мире людей, во мне заточена непозволительная сила демонов, и если мои доводы верны, то оставаться здесь еще хотя бы на миг попросту недопустимо. Демоны могут перешагнуть через барьер в любой момент. Вторгнуться и пролить кровь. Сейчас я не слышу ни звона, ни колебаний, ни биения — ничего, как будто кто-то выключил все лишние звуки. Но я в принципе пока что не полагаюсь на свои ощущения: я мало что целостно и правильно понимаю и чувствую. — Аст, — глухо шепчу, широко распахивая глаза. — Демоны. Твой мир. Мы должны… Яркие алые всполохи вонзаются в меня, пробивают насквозь жгучим холодом и невыносимым раздражением. Мои пальцы натыкаются на пустоту, что впивается в грудь и проходит навылет ледяной картечью ружья. — Остановись, — рычит Астарот, вдруг отшатываясь. Отдаляется, хмурится, сдерживает бушующий внутри ураган. — Ты можешь хоть раз подумать о своем состоянии? Догадка подтверждается: Астарот в действительности не замечает во мне никаких изменений. Он не знает, не слушает, не желает воспринимать мои слова. — Аст… — произношу растерянно, глупо, с тусклой надеждой. Минутная тишина звенит в висках, и мне хочется скрыться от нее, сбежать. Ее не должно здесь быть. Она неправильная и ненужная. — Послушай, — уже более спокойно говорит Астарот. — Демоны не в себе после боя на арене. Я сразился с Асмодеем, победил. Не стал отнимать его жизнь. Решил все вопросы, урегулировал. Еще несколько месяцев демоны будут пребывать в блаженстве от колышущей весь мир энергии и не станут вспоминать, что существует другой мир. Так что можешь сделать мне одолжение и не забивать голову бесполезным, пока не встанешь на ноги? В груди разливается боль — незнакомая, далекая, чуждая. Я как будто все теряю, хотя должен был, напротив, обрести. Оно, хрупкое и важное, выскальзывает из моих рук, и я ловлю, стараюсь, но неизменно выпускаю. Острое жжение в груди лишает всяких сил. Я должен сказать, объясниться, разложить все по полочкам, но пальцы мажут по воздуху, не находят ответного тепла, и я не могу собрать ни одного связного предложения. — Аст… — шепчу сквозь дрожь в голосе. Потому что это единственное, на что я способен — произносить имя как просьбу. Как тихую попытку меня понять. Потому что сам я не понимаю. Не могу осознать, почему чувствую себя так, словно захлебываюсь в соленых водах. Горячие пальцы трогают ладонь. Астарот оказывается возле меня, аккуратно сжимает мою руку — и я судорожно выдыхаю, и вновь вдыхаю, и снова выдыхаю — плавно, медленно и равномерно. В груди становится удивительно спокойно, и весь невыносимый натиск иных чувств рассеивается в воздухе. Приподнимаю руку, переворачиваю, сжимаю пальцы на запястье Астарота. Так лучше. Так я… могу дышать. Так больше не больно. — Ноэль, — раздается мягкий голос, вынуждающий притихнуть, замереть в ожидании слов. И ладони касается уже не рука, а губы. Обращаю взор на Астарота, склоняющегося ко мне и прижимающегося к основанию перебинтованной ладони. — Мне ничего больше не надо, кроме того, что с тобой все будет хорошо. Не имеет значения, со мной или без меня. Просто… будь аккуратен. Не спеши и не поступай опрометчиво. Прошу тебя. Хотя бы в этот раз. Потому что другого… — сглатывает, на миг обрывается, — …больше не будет. Глупо моргаю, взирая на Астарота. Что это еще значит: со мной или без? Хочу озвучить вопрос, но невольно он теряется в другом — более значимом. — Что с твоими руками? Рукава рубашки Астарота закатаны почти до локтей, и я удивленно рассматриваю оголенные предплечья, тыльные стороны ладоней, длинные красивые пальцы — все окутано легким паром. Промаргиваюсь, смахивая пелену и приглядываясь более внимательно. Не паром — скорее дымкой, как будто кожа горит и мгновенно исцеляется, не покрываясь ожогами. — Побочный эффект, — нехотя отвечает Астарот. — Не обращай внимания. — Побочный эффект? — бездумно повторяю. Предпринимаю попытку приподнять вторую руку, коснуться, прижаться, но она, крепко примотанная бинтами к торсу, оказывается совершенно обездвиженной. — Мы все еще на территории Института? Астарот отстраненно вздыхает, как будто тяжелые вздохи помогут ему уйти от разговора. Выглядывает на меня из-за моей руки и отпускает ее, распрямляясь. И это является прямым ответом без слов. Сердце сжимается. Застывает. — Ты был здесь все это время? — рассеянно уточняю. — Нет, я… — Астарот, замолкая, хмурится и трет пальцами переносицу. — Я отключился. Опускает руку и уводит взгляд в сторону, как будто вверяет мне непозволительную истину, от которой стыдно, или тошно, или и то и другое вместе. — Я использовал запретное заклятие, затрачивающее колоссальное количество внутренних сил. Мне требовалось несколько мгновений времени, чтобы решить, что делать дальше, оценить риски. Вариантов было, впрочем, лишь два: оказать первую помощь или переместить тебя, как в прошлый раз. Но во втором случае не было гарантий, что это снова сработает. Я мог тебя убить. — Но я и так… — Да, но был еще жив, — немного резко и заметно отчаянно перебивает Астарот. — Сердце продолжало биться. Но своими действиями я мог его остановить. На сей раз навсегда, Ноэль. Пальцы, лежащие на светлой простыне, вздрагивают, и я пытаюсь стиснуть в кулаке край одеяла, но не могу сжать руку. — Моя смерть никогда не была на твоих руках. И никогда бы не стала. Астарот отпрядывает, не желая слушать. Делает глубокий вдох, отчего его грудная клетка высоко вздымается. Шумно выдыхает, собираясь с мыслями. — Так или иначе мы говорили слишком долго, потратили много времени. И, когда заклятие рассеялось, я провалился в беспамятство и переместился в свой мир. Не своими силами — как выяснилось, Марбас подкинул мне камень-телепортатор, который, как и положено, автоматически сработал в критический момент. Меня перебросило к источнику, где я провел несколько дней, прежде чем пришел в себя. Слегка хмурюсь, прокручивая информацию в голове и натыкаясь на весомое противоречие. — Почему камень не сработал в прошлый раз? — В прошлый раз? — Астарот задумчиво переводит взгляд на меня. — Когда ты сражался с Асмодеем. Астарот фыркает. — Потому что я не был в критическом состоянии. — Но ты тоже… Демон полосует меня холодом глаз. И я обрываюсь. — В тот раз я был значительно слабее, но во мне оставались силы. В этот раз я сжег себя почти до основания — тронул неприкосновенные запасы, которые определяют саму жизнь и смерть. Осознание въедается мне под ребра. Перетягивает их, пережимает. Ввинчивается в самую глубь. В сердце, что безутешно бьется, стучит, болезненно содрогается. — Ты мог погибнуть… И все равно сжигал себя, чтобы просто поговорить со мной. Истратил нутро, жизнь и силы досуха и, очевидно, все еще не оправился. Губы Астарота трогает слабая усмешка. — Я бы не стал. Черт, Аст. Это же не шутки. Это серьезно. — И ты еще меня обвиняешь в безрассудстве, — качаю головой я. Астарот растерянно моргает, хмыкает. Вновь шагает ко мне — не от меня. Трогает кончиками пальцев мою руку, безвольно распластавшуюся на белых простынях. Обжигает жаром. — Не одному же тебе действовать так, как будто в запасе есть еще десяток жизней. Что есть жизнь, как не безуспешные попытки оценить риски и бесконечные действия им наперекор? — Ты вернулся ко мне, как только пришел в себя? — Да. Никакого больше лукавства, отговорок и недомолвок. Мы, какими были. Мы, какие есть. Разглядываю бледное с серыми тенями лицо. Астарот сильно устал и истратил невероятно много сил. Немного оправился, только-только пришел в себя и сразу же переместился сюда, на территорию Института. Можно было транспортировать меня за ее пределы, но вряд ли такой вариант вообще рассматривался с точки зрения окружающей ситуации и моего нестабильного состояния. Мыслительный процесс наконец-то полноценно активизируется. Понимание приходит запоздало, но ослепительно. Мы… на территории Института. Шумно втягиваю носом воздух, перекручивая мысль несколько раз. Мы справились. — Аст, — тихо, но без сомнений говорю, предчувствуя, сколь досадно и неприятно для демона прозвучат следующие слова. — Ты должен вернуться в свой мир. Вид у Астарота никак не меняется. Остается таким же непроницаемым, как и пару мгновений назад. — Тебе надо восстановиться. Нормально отдохнуть. Мне тоже, — мягко добавляю, стараясь разглядеть на лице Астарота хоть какие-нибудь эмоции. — А потом возвращайся, ладно? Глаза демона распахиваются чуть шире, и он приоткрывает губы, желая что-то сказать, но не произнося ни звука. Не успеваю моргнуть, как Астарот склоняется ко мне, оставляет на губах осторожный поцелуй и растворяется в воздухе подобно миражу. Несвоевременно взмахиваю рукой и оборачиваюсь по сторонам. Мне столько всего надо у него узнать и рассказать, но на данном этапе могу лишь испытывать, как медленно сокращается сердце. Однако все же бьется. И я прикладываю ладонь к груди, ощущая удары, слушая их и считая.

~

За моей спиной располагаются мягкие подушки, на которые я опираюсь, не предпринимая лишних попыток к движению. Пока что. Левая рука согнута в локте и, примотанная к торсу, надежно зафиксирована в неподвижном положении. Прямо говоря, выслушивать все повреждения, проведенные успешные операции и советы по реабилитации от Йонаса я порядком устал. Лопатка сломана, ключица напичкана штифтами, кости рук травмированы трещинами, зашитая рана на торсе глубокая и длинная, а все тело исполосовано множественными порезами. Однако все конечности на месте, лицо не тронуто, органы относительно целые и я могу улыбаться. А еще у меня под ребрами пристроилась и притихла алая дымка. Хмурю брови, прищуриваясь на протянутый ко мне стакан с лекарством. А почему я вообще подумал про улыбки? Отметаю странную мысль, принимая сосуд и осушая, как полагается и требует Остин, до дна. Меня пичкают обезболивающими, противовоспалительными, антибиотиками… и чем-то еще. Все это я тоже устал запоминать. Остина я увидел лишь утром караулящим у кровати. Он кричал свои непомерно громкие оды счастья и радости и тем самым пилил мозг напополам. Потом ко мне пришел врач — все тот же старый-добрый Йонас, ввел в курс дел, осмотрел и уведомил, что будет проводить осмотр дважды в день, но заживает все хорошо, организм у меня крепкий и вообще чтоб все так проходили реабилитацию. За ним присеменили Берт и Остин. Сообщили, что прошло несколько дней, мир с усердием принимает перемены, работа кипит. Тесса вернулась в свой мир, Томас отделался царапинами. Потом помолчали, видимо боясь грузить меня информацией. Пришлось спрашивать самому. Похоронили многих. Леонарду воздвигли плиту над пустым надгробием. Как память. В груди что-то кольнуло. Демон исчез, не оставив после себя и следа. Но сохранив себя в памяти тех, кому был дорог. Близкие уходят, оставляя за собой лишь отпечатки и воспоминания. Не существовать — не больно. Больно вспоминать и не иметь возможности вновь встретиться. Не дотронуться, не поговорить, не обменяться привычными взглядами. Не жить — не больно. Безразлично. Больно только тем, кто теряет. Горькая жидкость жжет горло, и я кривлюсь, отставляя стакан в сторону. — А какие мы неженки стали, — простодушно бросает Остин. И впрямь. Что-то я совсем расклеился. Одни сплошные эмоции, пробивающиеся сквозь кожу и являющие себя ребятам без зазрений совести. — Зато твой суженый вон какой мрачный, — продолжает беззаботно болтать парень. — Как ты вообще можешь рядом с ним находиться? Вокруг него такая страшная энергетика… брр. Чувствую себя мошкой на лобовом стекле. Мой Астарот вообще не мрачный. И атмосфера вокруг него не бывает страшной. Поднимаю на Остина взгляд и устало прикрываю глаза. Он смеется и старается всех веселить, хотя и самому тяжело. Тереза была важна для них. Для них обоих. Но чуть более сильно все же для Берта, молчаливо восседающего у окна с раскрытой книгой на коленях. Он не читает, лишь держит старинный переплет рядом, чтобы была хоть какая-то защита и причина не говорить. — Жизнь продолжается, — говорит Остин, фокусируя на себе внимание и мое, и Берта. — Давайте не забывать об этом. Я больше не забываю.

~

Ворота Института впервые за действительно долгое время распахнуты настежь, в некоторых местах выломан забор. Часть зданий сожжена под влиянием эмоций, но другая стоит прочно и надежно, является временным пристанищем и местом для проведения собраний. Кругом располагаются палатки, предоставляющие медицинскую помощь и раздающие лекарства и продукты. Людей — непривычно много, толпы тех, кто прожил на окраинах и сейчас принимает порции горячей еды и жизненно необходимых медикаментов. Ситуация двойственная, сложная. Кто-то берет лишь необходимое, а кто-то пытается хватать все, что лезет в карманы. Потому что потом не будет. Происходят грабежи, и служители — те, которые не заперты в полицейских участках в ожидании приговоров, обеспечивают порядок, останавливая произвол. Люди в панике. Уже меньше, а вот первые дни самых сильных неразберих я пропустил. Массовые протесты и волнения поутихли после многочисленных выступлений Томаса: он хороший оратор. Но больше — человек слова. Пообещал предоставить все необходимое и сразу же занялся процессом. Организовал отряды добровольцев, упорядочил наиболее важные в данный момент структуры. Собран временный совет, обсуждающий планы и занимающийся всеми делами города, постепенно возвращавшегося к привычной жизни — к работе и вопросам личного характера. Кто-то принял радушно, кто-то до сих пор сомневается и бунтует. Томас, как и обещал, начал с правды: рассказал и о демонах, и об устройствах отслеживания, и о металле, получившем название «дивинитус». Людям сложно принять, как много и долго их жизни строились на бесконечной лжи. Но так или иначе поймут, увидят и будут жить дальше. Смирятся с бесчестностью прошлых и спросят у новых: «А где гарантии, что не обманете вы?» Не сразу, но получат ответ: гарантии в том, что жизнь станет размеренней и спокойней. Появится доступ к качественной продукции и жилью, к образованию и перспективам. Просто не сразу. Сразу — всегда сложнее и хуже. Но потом обязательно налаживается. И я могу лишь загадывать, как все сложится дальше. Потому что я не знаю. Но знаю, что по крайней мере сегодня все обещания исполняются по мере возможностей. А что будет потом, насколько хватит сил, ресурсов и порядочности, неизвестно. Шагаю нога в ногу с Остином и Бертом, вдыхая бьющую в лицо свежесть с привкусом гари. Проходит слишком мало времени, прежде чем я встаю, свыкаюсь с болью и неповоротливостью. Ощущаю себя примерно так же, как когда отлеживался во владениях Аста. Не могу сейчас вспомнить, чувствовал себя хуже или лучше. Но помню, что тоже было неприятно и тяжело. Если тогда меня подняла на ноги его сила, то теперь держит другая — украденная у другого князя, что прежде себе позаимствовал директор павшего Института. Раны и переломы заживают оперативно — не окончательно, но процесс заживления идет явно быстрее, чем у любого другого человека. Заимев себе силу князя, Ашман получил не только невозможно длительную по меркам человека жизнь, но и ускоренную регенерацию. Сила дарует немного, если сравнивать с возможностями демонов, и в то же время запредельно, если сравнивать с возможностями людей. От мелких ран остаются лишь белые полосы. Глубокие порезы постепенно срастаются. Правая рука становится более подвижной. А левая все также крепко зафиксирована бинтами. Останавливаюсь у возведенного надгробия. На плите выгравированы лишь имя и годы жизни, нет фотографии и слов памяти. Присаживаюсь на корточки, трогаю пальцами лепестки роз, выложенных на рыхлой, свежей земле. — Все не должно было закончиться так, — слышу дрожащий голос Остина за спиной и крепко сжимаю челюсти. — Отставить слезы! — неожиданно восклицает он и продолжает скороговоркой: — Тереза, ты была упрямой и веселой. Ты всем помогала. И даже если ты говоришь, что это было лишь работой, службой, я тебе не верю! Потому что внутри ты была самой светлой, не утратившей доброе сердце под грузом тяжелой ноши, взваленной на твои плечи. Ты могла не протягивать руку каждому, кому она была нужна, ты могла не защищать каждого, кто попадал под раздачу. Но ты всегда делала, даже если считала, что это твой выдуманный образ. Нет, это было по-настоящему. И я горд тем, что был твоим другом. И я горд тем, что ты была частью моей жизни. Сбивчивые, торопливые слова Остина оседают на дне души. И я глубоко вдыхаю, распрямляюсь со скрипом. Кажется, он не был готов озвучить все свои мысли раньше, но теперь говорит не останавливаясь. Оборачиваюсь, встречаюсь с замутненными глазами Берта, лицо которого белеет и напрягается, сдерживая вихрь эмоций внутри. Он смотрит на меня, и мне мерещится, что он сейчас скажет: «Ты должен был защитить ее». Но вместо этого Берт прищуривает глаза, сдвигая брови к переносице. — Спасибо, что поверил ей, — тихо, на грани беззвучного шепота, произносит он. — Тереза этого заслуживала. И я шагаю к нему ближе. — Она знает, что ты ей дорожил, — озвучиваю свою мысль. Берт, поджимая губы, рывком отворачивается. Ребята задерживаются, а я миную парочку надгробий. Возведены плиты Аарону и Доновану — командирам «Черных воронов» и «Алых роз». Но больше нет ни первых, ни вторых. Как и суда. Замираю лишь на миг, скользя взглядом по именам. Мне сложно сосредоточиться на полной картине. Я помню, как Аарон вернул мне цепочку с кольцом. И я помню, как Донован отдал приказ своим людям отступить. Подарил мне время. И даже если его оказалось недостаточно, все равно проявил содействие. Сберег мою душу чуть больше, чем я сам. Остин мне рассказал, что именно благодаря Доновану часть их миссии прошла успешно. Судя по всему, у Донована были свои счеты с людьми Ашмана. Я мог бы догадаться об этом по его светлым глазам уже давно. Аарон, к слову, тоже проявил содействие, пусть и позже. Система всегда была обречена на крах. Элементы и винтики рассыпались, покрывались сомнениями как ржавчиной. И стопорили механизм, что продолжал работать, но скрипел. А потом его время закончилось. Теперь остается лишь итог. Мертв Ашман, его отряд и вся верховная власть Института. От прошлых порядков не сохраняется ничего. Я бы возложил цветы, но у меня нет цветов. Поэтому я возлагаю память. Продолжаю движение к последнему надгробию — отдаленному, скрытому от лишних глаз подальше. Когда-нибудь вся территория Института станет полноправным кладбищем — в конце концов, именно им оно и было всегда. Но пока оно — место преткновения живых и мертвых. Останавливаюсь рядом с фигурой, облаченной в черную куртку. Лицо Томаса не выражает никаких эмоций, лишь все углы оттенены сильнее обычного. Он мало спит, много думает. Ему не помешает передышка, но вряд ли Томас сейчас согласится не то что на отгул — на хорошее выспаться. Крутит в руках колоду карт, перекидывая из раза в раз и тасуя между собой. — Он так и не выиграл, — негромко констатирует Томас. — Полагаю, он и не собирался выигрывать. Томас устало усмехается. — Не собирался, — коротко подтверждает. Останавливает перетасовку, крепко задумываясь. — Какая нелепость, — говорит Томас отстраненным тоном. — Мне бы думать о людях, а я каждый день возвращаюсь мыслями к демону. Прихожу сюда, стою. Иногда раскладываю карты. И всегда прихожу к выводу, что нет партии, которую я бы проиграл, потому что Лео никогда не хотел уходить, а признавать правду считал ниже своего достоинства. Томас складывает карты дугой и выпускает, позволяя им разлететься у каменной плиты, на которой выгравировано лишь имя. — Глупый демон, — хмыкает, отворачиваясь. Еще несколько мгновений смотрю на удаляющуюся спину. И останавливаю движение одним словом: — Том. Томас замирает, оборачивается и глядит на меня немного рассеянно. — Думаю, я знаю, как восстановить барьер, — сообщаю, неторопливым шагом сокращая дистанцию. — Есть вероятность, что это сработает. Озадаченно моргая, Томас вскидывает брови вверх. — Подожди… — неверяще произносит он. — Барьер? Тот самый… между мирами? — Это лишь теория, — говорю я. — Но да, тот самый. Между мирами. Томас кивает мне, ожидая подробностей. И я терпеливо и размеренно разъясняю ему все свои выводы.

~

Протекают недели, за которые затягиваются раны, снимаются швы и повязки. Я чувствую себя многим лучше, прибегаю к легким тренировкам. За пройденное время опровергаю некоторые предыдущие выводы: Ашман не травился никакими демоническими веществами. Он был сильнее и быстрее, потому что таким его делала сила князя, запертая внутри. Опять же, она дарует немного. Но я ощущаю. Чередуются дни, за которые меня посещают дурные мысли. Астарот ничего не ответил на мою просьбу вернуться. И с тех пор не появляется. Ему надо как следует восстановиться, напоминаю себе я. И все равно… почему он ничего не сказал? Наматываю круги по комнате, сжимая в пальцах кольцо и развивая мысль. Что, если он решил не возвращаться? Вспоминаю его последние слова и клацаю зубами, распахивая дверь. Я уже от безделья начинаю придумывать себе всякие глупости. Аст появится, ему просто надо больше времени. Вот и все. Отвлекаясь от размышлений, собираюсь вместе с Томасом, Бертом и Остином в просторном зале. Томас жует зеленое яблоко, разглядывая собранные петиции. Берт, его близкий друг, помогает. А Остин идет с Бертом в автоматическом комплекте. Я тут исключительно для того, чтобы слушать их жалобы и причитания. Вообще-то, Томас не планирует занимать какой бы то ни было главенствующий пост длительное время. Как заявляет сам, является временно исполняющим обязанности, прежде чем проведется всенародное голосование. Томас говорит, что хочет создать парламент — собрать молодых, стремящихся, горящих идеями и опереться на опыт старших. А еще говорит, что в будущем, когда дел и обязанностей станет немного поменьше, он планирует сформировать экспедиции, целью которых будет исследование далеких земель. Поиски жизни, людей и чего-то нового. Звучит весьма увлекательно. Невольно представляю себе незнакомые края, полнящиеся поселениями, морями, неизведанными растениями и невидимыми прежде живыми организмами. Какими-нибудь странными, непонятными, причудливыми. И людьми — такими же, с собственным мироустройством и порядками. — Хватит на сегодня, — устало вздыхает Томас, вырывая меня из мыслей. — Слишком много бреда на фоне забывчивости людей о первостепенности задач. Остин тихо посмеивается и моментально стихает. Сердце в груди замирает, чтобы гулко, сильно удариться о ребра. На моих плечах располагаются знакомые руки, спина прижимается к крепкой груди, греющей кожу через слои одежды. Из рук Томаса выпадает яблоко и катится по полу. — Я ни-ког-да, — произносит он. — Никогда к этому не привыкну. Остин отшатывается, стараясь увеличить дистанцию, а Берт сглатывает, каменея на месте и упираясь взглядом в стену. — Здравствуй, — тихий шепот касается уха, распространяется легкой дрожью по позвоночнику. Опускаю ладонь на скрытое под шелковой рубашкой предплечье. На сей раз у Астарота куда больше сил, и потому он лишь горячее обычного, но в остальном — никаких необычных проявлений. И все же, думаю, ему как минимум неприятно здесь находиться. Выдыхаю и наваливаюсь на него всем телом, стараясь прижаться ближе. Я не стану жаловаться, как тосковал, потому что это нечестно: мое время — пыль в сравнении с тем, через которое проходил Астарот. Но, черт, как же я ждал этого момента, как грезил о нем, как вновь и вновь представлял холодными ночами. Все суетятся, а Астарот, как и прежде, обращает внимание только на меня. Мир будет гореть, а он и не заметит. — Хочу исполнить твою просьбу, — говорит демон, не дожидаясь ответных приветствий. И я рассеянно оглядываю ребят, осознавая, что сегодняшние вечерние разборы документации и ленивые разговоры между ними станут нашим последним совместным воспоминанием. Они ошарашены внезапным визитом, однако искренне стараются сохранять непроницаемые выражения лиц. Томас хмыкает, распрямляется. Оправляет ворот куртки, с которой почти никогда не расстается. — От лица всего человечества, — рапортует он, — приношу благодарность в оказании непомерной помощи. В тот день все порядком удивились: шло сражение, силы оппонента превалировали, а после битва оборвалась и затихла в один миг. Противники разом рухнули, пораженные незримыми ударами. Конечно, ни Остин, ни Берт, ни кто-либо еще сразу не поняли, что вообще произошло. А потом объявился Аст, лишь взглянул на них и разместился рядом со мной, ни получив ни одного упрека и возражения. Ощущаю, как Астарот вскидывает голову, наверняка глядя прямиком на Томаса. — Не стоит, — с легким ехидством отвечает он. — Они просто попали под руку. — Аст… — бурчу я. — Не пугай их. — Я, вроде, даже не начинал, — хмыкает демон. Его руки смыкаются на мне сильнее. Ловлю напоследок изумленное выражение лица Остина, широко распахнутые глаза Берта и усмехающегося Томаса, привычного к демонам и их замашкам. «Подожди», — не успеваю сказать перед погружением в темноту, различая салютующего на прощание Томаса. Мир просветляется. Ступаю вперед, отстраняясь от Астарота, и его руки безропотно отпускают меня. Оборачиваюсь, заглядываю в красные глаза и упираю ладони в бока. Собираюсь сказать, что поступает столь резко он неоправданно несправедливо, потому что я имею право как следует попрощаться с людьми, к которым привык. Но вместе этого рассеянно оглядываюсь по сторонам и рассматриваю скромную комнату. Темные древесные стены, тусклая лампа и узкая кровать, расположенная у окна. Я вспоминаю данное строение дважды: прошлым и куда более далеким прошлым. Оно казалось мне знакомым. Каким-то важным, не случайным. Но, конечно, в тот раз я не мог этого понять, потому что не знал. А теперь знаю, помню. И понимаю, что старый домик не смог бы самостоятельно сохраниться на такой долгий срок, за ним присматривали и ухаживали. Его чинили, не искажая деталей. — Где мы? — тем не менее произношу, переводя взгляд на Астарота. Он располагается в центре небольшого помещения, в котором выглядит непривычно громоздко. И я представляю его меньше, совсем юным и сверкающим недоверчивыми алыми глазами, что сейчас горят не так ярко. — Ты попросил, — говорит Астарот, — вернуть тебя домой. И я невольно усмехаюсь, мерными шагами обходя помещение. Демон! Ну что за фокусы он любит выдавать порой! Мало того что сохранил строение, в котором отлеживался когда-то, так еще и решил, что я хочу сюда вернуться. Обрываюсь, теряя всякую забаву. И вдруг понимаю, что смутило меня в его словах, произнесенных мне, только-только пришедшему в себя. — Мне казалось, что он дальше, — говорю, опускаясь на край стола и упираясь в деревянную поверхность за собой ладонями. — Ты был маленьким, ноги были короче — вот и мир казался больше, — склоняет голову вбок Астарот. — Он и впрямь был дальше, но столетиями город отстраивался и расширялся, поэтому стал ближе. Задумчиво киваю, разглядывая демона. В шелковой красной рубашке и черных брюках, с ровной спиной и скрещенными на груди руками. Он улыбается, а я вижу, что улыбаться ему не хочется. По крайней мере, не настолько сильно. — Аст… — мягко произношу, вкладывая в имя все свои чувства. — Я просил тебя забрать меня к нам домой. Астарот моргает, и красные глаза наполняются алым свечением. Его руки расслабляются, как-то несмело опускаются. И он зависает на месте, выдавая кипящую внутри жизнь лишь глубоким вздыманием грудной клетки — один раз, но отчетливо различимый и явный. — Мой бой окончен, Аст. Демон хмурит брови и сжимает челюсти, отчего проступают желваки. — А как же твои ненаглядные людишки, не имеющие представления, что делать без Института? — зловредно ухмыляется он. Вздыхаю, неотрывно глядя на него. Я никогда прямо не говорил, что хотел бы остаться в мире демонов. А единственный раз, когда согласился, выглядел вынужденным и обреченным: не потому что захотел, а потому что исправить ничего было нельзя и особой пользы для еще иного Института и человечества от меня больше не было. Астарот уже не верит, что я могу остаться. Он привык меня терять. — Когда в твой дом приходят враги, ты берешь меч и сражаешься — защищаешь свою семью, — размеренно отвечаю. — Но что делать, когда сражение завершено, если все, что ты умеешь, это держать в руках меч? Увожу взгляд в сторону и, собираясь с мыслями, возвращаю назад. — Они сами решат, что делать дальше и как жить. — Вот как, — вскидывает брови Астарот. — Они. Как будто ты больше не человек. Хмыкаю и легко жму плечами. — Иногда кажется, что уже нет. Астарот мгновение медлит. — Почему? — негромко произносит он. — Потому что людям не прощают столько ошибок, сколько было прощено мне. Застоявшаяся тишина нарушается лишь порывами ветра за окном. — Ты сожалеешь? — Нет, — прямо отвечаю, отталкиваясь от стола. — Нет смысла сожалеть о том, что я не могу изменить. А об остальном я вспоминаю с теплом. Шаг за шагом сокращаю между нами расстояние. Останавливаюсь напротив Астарота, скольжу кончиками пальцев по его предплечьям, разглаживая тонкий шелк. Веду выше. И выше. — Аст, ты жив, потому что ты сражался. — Мне нужна была причина, — слегка хмурится он, выказывая недоверие моим словам. — Если бы не ты, я бы ее не нашел. — Всем нам нужна причина. Опора. Твердая земля под ногами. Нужен кто-то, ради кого мы будем изо всех сил стараться быть лучше. Но выбор сражаться, — опускаю ладонь на грудь Астарота, прижимаю, — вот здесь. Ощущаю ритм сердца. Как оно начинает биться быстрее и звонче. Астарот смотрит на меня долго и выразительно, и на дне полыхающего алого плещется слабая, но неугасающая вера. Скажи, демон, ты ведь тоже веришь? В нас? Медленно приближаюсь и прижимаюсь к губам — аккуратно и мягко, не предпринимая попыток опошлять легкое касание. Соприкасаюсь и не хочу отстраняться. — Спасибо, что пришел, — в самые губы шепчу я. — Что всегда приходишь за мной. Руки Астарота опускаются на мою спину, рывком тянут на себя и впечатывают в крепкое тело. Смыкаются, прижимают. Не отпускают и обнимают. И эта вера сожжет любые сомнения и препятствия. — Так и знай, человек, — размеренно и серьезно говорит Астарот. — Если ты сейчас пойдешь со мной, нет ни одного шанса, что я когда-нибудь отпущу тебя назад. — Так и знай, демон, — улыбаюсь я. — Нет ни одного шанса, что я когда-нибудь захочу вернуться назад. Его губы накрывают мои, и мир теряется в размытых очертаниях. Закрываю глаза, зарываюсь пальцами в мягкие волосы Астарота и перебираю шелковистые пряди. Нет ни одного шанса, Аст, что я бы захотел что-нибудь изменить.

~

Розовое небо расчерчено шестигранниками, мерцающими ясными бликами на всем полотне. Они сверкают, переливаются, выравниваются и реконструируются, заживляя разбивающую их длинную и неровную полосу. Тудум. Тудум. Раз за разом бьется в голове уже знакомый стук. И если в любое другое время он был подобен фоновому шуму, то сейчас пронзает все тело, как в тот день, когда я коснулся алых нитей и позволил им укрыться в своей груди. Я их украл? Или они украли меня? Тудум. Звучит в последний раз, и в первые мгновения кажется, что весь мир застывает, погружаясь в тишину. Шестиугольные фигуры, искрясь, постепенно гаснут, пока не исчезают полностью. Взамен возвращаются внешние звуки — шелест листвы, дыхание и тихий стук сердца. Не до конца верю, но начинаю осознавать: сработало. Мельком примечаю выглядывающую из-за широкой колонны Тессу, расплывающуюся в радостной улыбке. Она торопливо скрывается в безграничных владениях, и я знаю, что чуть позже поприветствую ее, поговорю с ней. Но чуть позже. Конечно, позже. Не сейчас. Перевожу взгляд на Астарота и сжимаю его руку, наблюдая, как порывы ветра треплют черные волосы, красиво развевающиеся ровными прядями. Вглядываюсь в его сверкающие алые глаза, от вида которых замирает сердце. Астарот выдыхает и поворачивается ко мне. Приближается, опускает ладонь на мою грудь и закрывает глаза. Молчит, слушает, погружается куда-то глубоко. Его пальцы едва различимо вздрагивают, и крохотное движение вибрирует по всему телу. Впервые ощущает запечатанную внутри меня силу. Узнает, что она там есть. И понимает, что она, заключенная в мире людей, была последним, что удерживало барьер от исцеления и, как следствие, разграничения миров. И я сам погружаюсь в алое, насыщенное, всеобъемлющее. Астарот смотрит — прямо, открыто, до одури честно. Смотрит таким взглядом, который обычно скрывают, дабы не оголять душу. Но сейчас она открыта нараспашку, как и моя — перед ним. — Ты знал, — одними губами произносит он. Это не вопрос — утверждение. — Не знал, — легко жму плечами. — Но надеялся. Астарот прижимает меня к себе — крепко и сильно. Стискивает в объятиях так, что натужно скрипят ребра. А мне, возможно, хочется еще чуть-чуть сильнее. Так, чтобы запечатлеть нас и сам момент навечно. И я улыбаюсь в шею Астарота, обнимая его в ответ. Вскидываю голову, смеюсь, замираю. Завороженно смотрю на просветлевшее, впервые столь неприкрыто счастливое лицо Астарота. И тону в бархате. От кончиков пальцев до мочек ушей. От сердца до разума. Полностью и без остатка. — Мой милый демон, — шепчу с придыханием, — я так сильно тебя люблю. Глаза Астарота полнятся мягким свечением. Он смотрит на меня так, как будто впервые в жизни слышит от меня признание, и его пальцы плавно скользят по моей щеке. Я целую его под розовым небом, безмятежным полотном расстилающимся в бесконечные просторы Вселенной. Там много разных жизней и еще больше историй, полных счастья и грусти, но неизменно живых.