Садистам скучно не бывает!

Две недели. Это заняло две недели. Не два дня, два часа, а, блять, ДВЕ НЕДЕЛИ. И всё ещё продолжает занимать. У меня нет никаких мыслей, кроме как о том, какой пиздец мне устроила эта низкосортная гниль. Я не могу поесть, я не могу поспать, я не могу подрочить. Попытки жалкие: поглаживал, пытаясь подогреть свое же собственное желание отвлечься, трогал головку, как будто впервые. Вот и сейчас нужно попытаться постараться для себя. Забив на ясный день на улице, на возможное столкновение взглядом с мимо проходящими людьми через окно машины — мне нет до них дела — я плюю себе в ладонь, растирая слюну по члену мягкими движениями, надавливая большим пальцем на головку. Откидываю голову назад и… блять… нет. НЕТ, БЛЯТЬ, НЕТ, НИКАК, Я НЕ МОГУ! Одним движением убираю член. Вытираю об себя руки. Я сжимаю кулаки. Кажется, что до хруста. Костяшки белеют. Это же нормально, когда ты долгое время не можешь что-то найти? В шкафу иногда нужную кофту тяжело отыскать, что говорить тогда о моей ситуации. Дрожь идет изнутри, мелкая, противная, как у затравленного зверя. Нет, я не могу испытывать подобное. Работа срывается и меня давит этот город, в который я приехал для своей спокойной писанины. Мне обрывают трубку звонками, а я не могу поднять её от непонимания, кто это может быть на этот раз. Новый номер знакомых по работе? Выгодные предложения? Правоохранительные органы… Я так и не доехал здесь до квартиры. Ежедневно менял отели. В моем понимании мира ко мне могут постучаться в любой момент времени. Но не нахождение меня дома не устаканивает ситуацию ни на секунду. Я за рулём. Машина. Номера. Камеры. Прошла неделя. Точнее восемь с половиной дней. Меня могли бы уже привлечь за это время. Не могут найти? Бред. Тэкку не пошел в полицию? Тоже бред. Умер? Этого не может быть. Со мной. Этого не может быть. Все вокруг до отвращения тупые. Да, дело, конечно, не только в узколобости и в отказе от принятия реальности. Это основа глупого человека. Сопереживание, жалостливость? Нет. Дело ещё и в зависти. Меня могут посадить только из зависти к тому, что я смог воплотить свои желания в реальность, а они — нет. Каждый человек хочет быть наверху: доминировать, превосходить и управлять. Но многие делают вид, что не хотят этого. Чувствую, как становится сухо в горле и чуть звенит в ушах от усталости. Я мало спал за последние дни. Думал, что этот кусок хотя бы ночью мне попадется. Что он выползет, как крыса. Хоть где-нибудь. Он мне очень нужен. Говоря это, я не имею в виду наличие его рядом как необходимость в поддержании чего-то любовного, романтического. Тёплого. Говоря это, я имею в виду наличие его рядом как поддержание моего нахождения на свободе. Даже если временного. Даже если возможность тюрьмы никуда не пропадает в случае, если я нахожу эту гниду. При таком раскладе вещей меня уже смогут судить за убийство. Сижу и пялюсь в одну точку, держа напряжённые кулаки у себя на коленях. Не весело. Я не могу обернуть это в шутку. В этот раз я не могу найти радужную обёртку для такой конфетки. Я сдираю зубами кожу с губ до крови — ненавижу подобное на себе и на ком-либо ещё, —кусаю изнутри щёки. Сжимаю глаза и резко открываю несколько раз подряд, чтобы проморгаться. Я злюсь. Я злюсь настолько, что не могу двигаться. Я не испытывал на себе подобного рода злость ещё никогда. В голове не укладывается. Меня могут посадить. У меня моментально выработалась паранойя, еще с первого дня его пропажи. Я терпел, я сильно терпел. Нет, он уже был в полиции? Да, он уже пошел туда и я уверен в этом. Просто не могут найти… не хотят. Лень? Я не понимаю. Это не логично, это не правильно, он не мог так со мной поступить. Как он со мной обращался, так и я с ним! Это естественный процесс коммуникации! Кому-нибудь будет приятно, если вы возьмёте к себе ЖИТЬ незнакомого человека, после того, как он потерял ВСЁ, а этот выблядок не сможет даже рамки приличия соблюсти и обращаться к хозяину дома на «вы». Ты живёшь в хозяйском доме. Я — хозяин дома, а ты — в моём доме, значит, что я и твой хозяин тоже! Урод блять. Это простая логическая цепочка. Это просто причинно-следственная связь, базовые правила. Так везде. Это нормально. Невоспитанный ублюдок, который проебал даже возможность стать воспитанным. Всё ещё ублюдком, но-о-о… уже воспитанным! «Волк уйдёт на тысячу ли, и на тысячу ли же вернётся». Тебя забрали из ада, привели в тепло, тебя купили. Ты — расходный материал. И чтобы ты не стал потёртым и бесполезным слишком быстро — не рыпайся и сиди так тихо, насколько это возможно. И вообще! Это как это так получается?! Труд человека купить можно, гордость человека купить можно, девственность тоже. Да всё что угодно, а человека — Нет? Звучит, как выдумки больного. «Я выкручусь». Мысль белая, почти прозрачная. Выкручусь из чего? Меня могут посадить. Поджимаю губы, закрываю лицо ладонями и делаю глубокий вдох. Задерживаю воздух до того момента, пока не начнёт колоть в лёгких и выдыхаю. Нет. Все увидят меня, как самого честного человека. Они все врут и прикидываются такими хорошенькими людишками, а как палец в рот положишь, так по щиколотки ног сожрут. Всего. Целиком. С одеждой и костями. Да-а-а, самая верная фраза, да. Да-да-да. Да. Все они, все люди в этом мире хотели бы полного контроля и тотальной власти. А те, кто не хотят — врут. Раз врут, то должны быть наказаны подчинением такими, как я. Вернее отдалённо похожими на меня. Никто. Совершенно никто не может мыслить, думать, делать и жить как я. Жить верно. Жить по настоящим правилам. Жить так, как ты сам ощущаешь этот мир, а не по тем правилам, что просто удобны. Анархия, которая порождает контроль и смирение. Мир был бы комфортным, если бы люди поняли, кто высший, а кто низший. Всё было бы распределено верно и работало бы куда мощнее, сильнее, активнее. Многие бытовые задачи моментально бы делегировались, а стресс снимался по шелчку пальцев — просто избиением живого мяса, которое даже вякнуть не может. Ведь оно само когда-то сделало выбор быть жалким отродьем. Но я понимаю, понимаю. Не всем дано быть хотя бы чуть похожим на меня. Если бы я только мог научить, КАК нужно жить эту жизнь. Я — особенный. Судьба всегда даёт таким единицам поблажки. Если бы карма существовала, то меня бы давно склевали. Мне давно бы вынули глаза чайной ложечкой и заставили сожрать, но, ха-ха! Вот незадача! Этого не произошло! И не произойдет! Если бы над всем сделанным мной дерьмом, которое лишь СЧИТАЕТСЯ дерьмом, могло бы совершено правосудие, то оно бы уже свершилось. Ве-е-ерные мысли, верные. В этом вся суть, весь сок и мёд моей индивидуальности. Я безнаказан. Потому что миру нужны люди, которые видят правду. Но сейчас… но сейчас… Нет. Тэкку беспомощен. Какая полиция? Нет. Я запугал мальчика так, чтобы он до конца своих дней думал, что я на шаг впереди во всём, даже если это не так. Но раз он так думает, то я действительно на шаг впереди, даже ничего не делая! Ничего не делая… он сам ищет меня, чтобы вернуться ко мне. Да. Сейчас ему плохо. Он страдает от голода и обезвоживания, ему никто не поможет, у него никого нет. У него есть только я и животный страх, ужас. Член невольно встал от таких мыслей. Я завожу машину. Не-е-ет. Я не сбегаю. Я делаю так, чтобы он меня искал, а найти не смог. Он будет искать. А некуда ему вернуться. Нет-нет-нет, я еду из родного города назад, откуда мы приехали не потому, что я сбегаю. Я еду назад только лишь потому, что хочу усугубить ситуацию для Тэкку. Конечно. Да. Так и есть. Он потерянный, грязный, одинокий. Так ещё и не сможет меня найти. Да. А я приеду потом. Да. Да. Все так и будет. Будет ровно так. Вернусь через два дня и найду его точно здесь. В этом месте. Да.

***

Я с размаху бью кулаком по стене. Гипс осыпается. Боль в костяшках — острая, реальная. Это хорошо. Это лучше, чем этот всепоглощающий страх, что жрёт меня изнутри. — Где ты, тварь? Где ты?! ГДЕ-Е-Е ТЫ ЕЩЁ, БЛЯТЬ, МОЖЕШЬ БЫТЬ?! Я не знаю, куда выместить злость. Я бью себя по лицу, я хочу заглушить адреналин и успокоить себя. Я ГОТОВ РАЗЪЕБАШИТЬ СЕБЕ ГОЛОВУ, ТОЛЬКО ЧТОБЫ НЕ ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ ВЫБЛЯДКЕ, НО ОН НАПРЯМУЮ СЕЙЧАС СВЯЗАН С МОЕЙ ЖИЗНЬЮ. Думай, блять, думай. Думай, сука, ДУМАЙ! Я лихорадочно перебираю в голове все места, всех «друзей», всех, кому он мог попрошайничать о помощи. Одёргиваю себя. Кого кого я перебираю? КОГО Я ПЫТАЮСЬ ВЫТАЩИТЬ ИЗ СВОЕЙ ГОЛОВЫ?! ТОГО, КОГО НЕТ?! Мозг ищет имена, имён нет. Ничего. Пустота. Он исчез. И это самое страшное. Я не могу контролировать то, чего не могу найти. МНЕ НУЖНО ВЕРНУТЬ МОЙ КОНТРОЛЬ СЕЙЧАС ЖЕ. Моя система выживания. Имена перебираются не моим голосом, как будто это второй. Подкожный. Любые звуки за окном режут, мешают. Сумасшедшие не те, кто слышит крик у себя же в мыслях, в самом мозгу, а те, кому больше не принадлежат их же руки, их же ноги. Замираю. В зеркале справа стою не я. Это не мои черты лица. И я вижу себя со стороны. Страшно чувствовать этот груз, не хочу ощущать, как вздуваются вены, как сильно меня сейчас тошнит и трясёт. Я бью себя левой рукой по правой. Трясу ей, пытаясь сбросить кожу. Я стягиваю с себя футболку и с силой откидываю её на пол. Материал вещи раздражал меня так, что я готов был выть. Соприкосновение одежды и кожи ощущалось, как что-то отвратительное. Мои ноги доставляли мне дискомфорт лишь потому, что были моими и я мог на них стоять, чувствуя текстуру пола. Я начал бегать по квартире, пытаясь найти отрезок пространства, где мне будет легче находиться. Все запахи были отвратительными. Мой собственный запах изменился, стал резким и не знакомым. Он мой? Волосы на руках встали дыбом, и я хотел их вырвать зубами. Мурашки на коже были похожи на ровно два миллиона восемьсот двадцать девять тысяч двести восемьдесят два муравья, которые бегали по мне. Как бешеные. Я всегда всех контролировал. Всех и всё, если и когда мне это было нужно. Я решал, кому улыбаться, а кому — ломать жизнь. Я был богом в своем маленьком мире. А теперь… теперь я просто испуганная крыса в ожидании капкана. «Я тебя найду». — шиплю я в пустоту. И голос срывается. Я потерял свою любимую игрушку. И от этой мысли становится еще страшнее. Я подхожу к зеркалу. Лицо бледное, глаза красные и безумные. Они отвратительно зудят. Я пытаюсь выпрямиться, придать лицу привычное выражение холодного превосходства над всеми. Не выходит, не получается. Маска треснула, а под ней — паника, голая, уродливая и знобящая, глумящаяся надо мной же, над своим собственном перво обладателем. Я бью по стеклу, но удар оказывается беспомощнее той самой «любимой игрушки». Оно не разбивается. Что они сделают со мной в тюрьме? Кто там будет? Как я туда попаду? Там другие. Сильнее. Там я буду никем. Нет. Это не со мной происходит. Это не может происходить со мной. Я — это Я. Я особенный. Я такой один и только у Меня всё выйдет как по маслу. Только Я способен выбраться сухим из воды. Скрип шин за окном, шаги людей. Сердце останавливается, а потом срывается в бешеную скачку. Это они? Приехали?! ЗА МНОЙ?! — ЗДЕСЬ НИКОГО НЕТ! УХОДИТЕ! УХОДИТЕ ОТСЮДА! Мой глаз бешено дёргается. Я хочу вырвать его и повернуть на своё лицо, чтобы посмотреть, кто я есть. Хочу поиграть с ним как с йо-йо, чтобы сбавить стресс. Я в ожидание удара. Всё, кем был, всеми молекулами, чей распад я сейчас чувствую… Тем, кем я себя считал — вся эта величественная конструкция — рассыпается в прах перед одним простым, примитивным страхом. Первобытное чувство. Страх за свою шкуру, которую я готов повесить на вешалку, предварительно выгладив утюгом. Тэкку никогда не поймет, каково мне сейчас. Он никогда не поймёт, что вытворил! Всё было нормально. Всё было хорошо. Но люди не поймут! Зубы скрипят о зубы. Статья. Две. Шесть. По каким я могу пойти? Блять, Тэкку будет выдумывать. Он будет добавлять сверху того, чего действительно не было. Ему наплевать на то, что чувствую я! У Меня проблемы! А он где-то расслабляется! Когда у него были проблемы, когда ему было плохо — появился я и спас его! Его не трахают старые мужики под наркотиками, его не расчленил какой-то психопат. Я — его лучший вариат! А он! А я… А он сейчас! Где-то там он сейчас. А я тут. А я. Моё всё. Я. Моя. Моя карьера, моя жизнь, мой спокойный сон. Безмозглые посмотрят на меня не с восхищением, не со страхом, а с осуждением, мерзостью, отторжением, непринятием и непониманием. Посмотрят как на преступника. Я — преступник? Нет. Это он преступник. Он украл мой покой, мой контроль, мое чувство безопасности. Он сломал мой идеальный мир. Он забрал то, что забрать невозможно. Я понимаю, что я не бог. И не дьявол. Я даже не тиран. Я — просто следующий заключенный. И меня ждут. Но его руки по-прежнему не могут нащупать мою уверенность в себе. А если не могут, то не сделают. То, что нельзя нащупать, нельзя полапать, потрогать, нельзя и забрать. Да. Этой возможностью, этим правом обладаю только я. Прошло много часов в бешенстве и попытках успокоиться, после которых я голый уснул на полу. Проснулся от звонка. Я не знаю этот номер. Но, проверив телефонную книжку вызовов, отметил, что это не первый пропущенный конкретно с этого номера. Их два. Этот звонок был третьим. Мне холодно, но я не одеваюсь. У меня нет сил. Снова звонок. Я сбрасываю, несмотря в экран. Жужжание раздаётся снова. «Да чтоб вы все нахуй посдыха…». — Мам… — я поднимаю трубку. В горле режет, глаза намокают. — Прости. — я тихо сглатываю. — Прости, что сбросил. Я случайно. Ты как? — Ты был в городе? Почему не зашел? Нам помощь нужна. Нам Ита звонил, не может никак с тобой на связь выйти. — А-а-а. — выдыхаю. — Да, мам, да. Я был. Я был совсем недолго. Немного. — конечно соврал. — Ты как? — Ну вот если бы Ита не сказал, то мы бы и не узнали об этом. Два раза… я спросил… два раза. — Да, мам. Да. — я начинаю гнусавить. — Ты как? — Ты почему от Иты так резко убежал? У меня потекли слёзы. Рот искривился. Это какой-то секрет? Мне… наверное, мне нельзя знать, как она? — У меня сейчас будет совещание. Я перенаберу. — Деловой. Я закончил разговор. Наверное, для худшей картины не хватало только этого. Я плачу. Я давно не плакал так много и так долго. Я пялился в экран на цифры, которые показывали время разговора. Двадцать девять секунд. Я вдохнул. Выдохнул. Нет. У меня хорошие отношения с семьей. Они… слегка нестандартные, но они могут считаться откровенно грустными в обычном понимании для человека с полной семьей. Мы честно общаемся. Да, редко видимся, но мы общаемся. Это общение сухое. Оно идёт фактом, а не эмоцией. Оно идёт привычкой, а не желанием. Не хочу плакать по этой причине. Она глупая. Эта ситуация не достойна того, чтобы я себя чувствовал так, как сейчас. Сразу же этих мыслей мне приходит текст. Текст? Пара слов. «Перезвони. Ита» А. Да. Ита. Хорошо. Хорошо. Пусть. Ладно. Гудки. — Сутэ! Ну наконец-то. Ты знаешь, что некоторые звонки могут стоить тебе чего-то важного? — шумы. Очень плохо слышно. Я невольно щурюсь, сводя брови к переносице. — От тебя? — отвечаю, прокрутив пару секунд суть вопроса. — Вот на что ты смог бы обменять свои рукописи? Резкое чувство злости, поэтому дальше я цежу сквозь зубы: — Тебе что, блять, нужно? — Вопросом на вопрос. Ладно. А ты бы, чисто в теории, ну подумай, вот, смог бы отдать права на большую часть своих рукописей взамен на свободную жизнь. Ну там… чисто в теории на жизнь вне тюрьмы.