- Пять центов в банку для ругательств!

Небольшой город штата Миннесота, 200Х год, ноябрь, утро. Михаил выходит из дома, запирая дверь. Младшие в школе, а Мише дали отгул – по семейным обстоятельствам. Остальные не знают, за кем он едет, Михаил не хотел тревожить их лишний раз. Он несколько раз проверяет, закрыта ли дверь, взял ли он ключи, на месте ли водительское удостоверение. Снова дергает ручку двери. Соберисьсоберисьсоберись- Всё равно придётся. Парень открывает дверцу машины, старенького отцовского пикапа, заводит мотор, усевшись. По радио крутится какая-то новая песня Тейлор Свифт. Или Британии Спирс, он не разбирается. Постукивает по рулю в такт. Вспоминает, как один раз брат просто не вышел к завтраку. И как после отец спокойно рассказал в ответ на беспокойство Миши, будто говорил о погоде, к у д а отправил своего сына. Через пару дней отец и сам уехал, оставив своих детей разбираться с новостями самостоятельно.

***

Он договорился забрать его с междугородней автобусной остановки. Часы на запястье, с разбитым циферблатом, но любимые до ужаса, показывали полдень. Полупустая парковка у небольшого супермаркета, дальше – пешком. Брат точно доедет – на том конце рейса его должны были посадить на рейс, может, даже с сопровождающим. Только вот если бы младший захотел сбежать – сбежал бы. Двери подъехавшего автобуса открываются с тихим скрежетом. Михаил вытаскивает руки из карманов, стараясь выглядеть уверенней, старше своих недавно наступивших восемнадцати. Заглядывает в почти пустой салон, выискивает знакомое лицо. И подсознательно боится _не узнать_. Знает, что могло стать с младшим за долгие месяцы отсутствия. Ждёт, почему-то всё не решаясь откликнуть. Полгода пролетели незаметно. Там, в исправительном лагере "Клетка" время в целом текло иначе. Люцифер помнит, как медленно тянулись ночи, и как ненормально быстро протекали дни. Потому что днём приходилось выживать, искать еду, беспокоиться о том, чтобы пальцы не посинели от мороза, что проникает даже под кожу. Люцифер помнит и то, как лежал на холодной земле, смотря на небо, помнит, как внутри всё замерзало от мороза и ненависти, которая с каждым днём становилась всё сильнее. Разве нормально то, что Отец отправил его в такое место? Разве нормально проснуться посреди ночи от того, что тебя волокут в машину? Люцифер не знал ответа на эти вопросы, но знал, что сегодня его должны были забрать. Что теперь он "достаточно хороший, чтобы вернуться домой". И это осознание притупляет тот гнев, что сжирает его изнутри. Он увидит их. Снова окажется рядом. Дорога домой на автобусе кажется невиданной роскошью после месяцев пеших походов. Он забивается в самый конец салона, практически прячется от чужих глаз, не желая лишнего внимания. Отросшие волосы колют глаза, спадают на нос и Люцифер не сразу замечает знакомую фигуру старшего брата, что замерла в начале автобуса. Спокойнее. Люцифер нехотя поднимается с кресла, подхватывает небольшой рюкзак, который ему позволили забрать с собой. Там не так много вещей, да и те представляли собой лишь память о том месте, куда его отправил глава семейства. Такая же память хранилась на коже у среднего Ширли.... Но эту "память" он не был готов показать никому из семьи. – Михаил. Голос кажется слишком хриплым с непривычки. Долгие полгода он разве что кричал, да отдавал команды ребятам, что были младше него, в попытках сохранить не только свою, но и чужую жизнь. Брат изменился. Кажется стал ещё выше, немного оброс... Люцифер поджимает губы раздраженно. Даже сейчас Отец не пришёл лично. Автобус отъезжает, как только высаживает пассажира, и на остановке они остаются вдвоём. Брат изменился так, что Михаил едва его узнает. Похудел до острых линий скул и плеч, вытянулся, за отросшими светлыми волосами – колючий взгляд, жёстче, чем помнил парень. Старше. Отец оповестил его о приезде Люца, скинув время и дату в коротком смс. На звонки он всё ещё не отвечал. Михаил мало знал о месте, в которое отправили брата, только со слов, опять же, отца: исправительное учреждение для трудных подростков, идеально подходящее, чтобы вставить мозги на место непутевому отпрыску. После единственный родитель и опекун исчез с очередными делами, и насущные проблемы, в том числе денежные, стали куда важнее. Люц там хотя бы был сыт и с крышей над головой. А теперь, спустя месяцы, Миша не знает, как подступиться к брату. Холодный ноябрьский воздух не помогает проветрить голову, только кусаче забирается под куртку до бегущих по спине мурашек, остро щекочет нос. Тогда, накануне уезда младшего, они поссорились сильнее обычного: раньше их перепалки были только словесными, но в этот раз дошло до кулаков, разбитой губы у одного и разбитого носа у другого. Отец тогда был дома и сразу же обо всем узнал, от чего было вдвойне стыдно. Может, ещё и поэтому парень так холодно отнёсся к новости об этой исправительной школе – был зол на младшего до невозможности. Парень поджимает губы, что-то для себя решив, и тянет брата в крепкие объятия. Чужие волосы щекочут щеку, а острые плечи на проверку оказываются жилистыми, а не костлявыми. Михаил ожидает, что Люцифер начнёт выворачиваться из рук, злиться, поэтому сразу же отступает, коротко оправляя чужую одежду. Голос спокойный, как и всегда, не выдающий состояния хозяина: – Мы скучали, Люцифер. Михаил мог сколько угодно быть на стороне решения отца после, помня, что творилось с младшим тогда, как тот попадал во всё большие неприятности, но это не значит, что Люцифер прекратил быть его младшим братом. Говорить имя Люцифера вслух непривычно, дома его не произносили давно – во избежание новых ссор. Люцифер щетинится, смотрит раздражённо, недоверчиво. Слишком привык за эти полгода к тому, что никому нельзя доверять, что в холодной пустыне каждый сам за себя. Да только некоторые сбивались в кучки в попытке выжить, продержаться дольше. До того волшебного дня, когда их вернут домой. И сейчас, когда он наконец почти _дома_, слова Михаила кажутся издевкой. Скучали? Правда? Тогда почему он провёл в этом месте так долго, почему никто из них не докричался до Отца, никто не смог ему помочь? Люциферу прикосновения противны. Он силой воли подавляет желание шарахнуться в сторону, лишь бы не чувствовать себя грязным, ненормальным даже для самого себя. Чтобы не чувствовать себя разбитым на сотни кусочков, которые еще предстоит собрать. Ему кажется, что ноябрьский мороз впивается в кожу также сильно, как впивался в кожу холод там, в лагере. И от того на лице у него застывает улыбка, странная и неуместная в данный момент. Михаил вертит ключ зажигания в пальцах в не так давно приобретенном нервном жесте, кивком указывает в сторону виднеющеся впереди неоновой вывески: – Зайдём в супермаркет, поможешь с покупками. Безапелляционно, как и всегда. Выполнение любых домашних обязанностей никогда не подвергалось обсуждению – по-детски канючить и ныть было не перед кем. Всё Ширли повзрослели гораздо раньше срока. – Как скажешь. Ответ короткий. К таким он привык там, в ледяной пустыне, где даже говорить было больно. Люцифер сжимает в пальцах лямку рюкзака. Следует за старшим братом, даже не оглядываясь назад, на уезжающий автобус. Потому что хочется забыть. Хочется отстраниться от того, что было. Хочется _домой_. В тепло и, пусть не совсем, но уют. В то место, о котором он грезил все эти полгода. Супермаркет встречает их холодным светом неоновых ламп и работающим на всю, даже поздней осенью, кондиционером. Колючий холод от младшего пробирает сильнее, как бы тот не пытался казаться смирным. Михаил смотрит внимательно и долго, прежде чем вернуться к покупкам. Непривычно видеть брата... Таким. Будто пришибленным. Но пока проблем нет, можно сместить фокус внимания на более насущные вопросы. Щёлк-щёлк-щёлк, связка ключей танцует между пальцами. Свободной рукой Михаил подхватывает корзину для продуктов на входе. – Почему Отец не приехал? Неужели не рад видеть "дорогого" сына? Вопрос вырывается тихо, почти неслышно. Но в нём слышится обида, почти ненависть, которая сжирает изнутри. Люциферу сложно. Люциферу обидно до жути, но ответы он получить может сейчас только от Михаила, за которым он ступает следом к супермаркету. И это тоже кажется какой-то роскошью. Магазины после еды, добытой собственными руками. Люциферу кажется это странным, даже несколько необычным. Он ступает между стеллажей, смотрит на все волком. Хочется сладкого. До безобразия и зудящего чувства под кожей, но он не позволяет себе даже прикоснуться. Михаил коротко косится через плечо, услышав чужой вопрос, поджимает губы: – Отец не выходил на связь последние полгода, занят чем-то. Только пару недель назад написал, когда и где тебя забрать. Никаких дополнений и комментариев, от Михаила не услышишь и слова против поступков родителя. Передаёт корзину для продуктов младшему, сам точным шагом проходя вдоль пестрящих продуктами стеллажей. Тянется к нижним полкам, где товары подешевле. Молоко, хлеб, консервы. Разрыхлитель – Гейб просил, хотел что-то испечь к выходным. Сахар. Выходит на пятнадцать долларов, ещё пять остаётся... Не густо. Отец периодами забывал, что для существования его отпрысков нужны финансы. Может, считал их уже достаточно взрослыми и самостоятельными, чтобы работать. И они работали. Пподрабатывали везде, где брали подростков. Их семья до сих пор каким-то чудом не считалась неблагополучной, и соседи часто отмечали, что "хорошо, что вас с юности приучают к труду, сами зарабатываете себе карманные". Михаил только сдержанно улыбался в ответ. Люцифер следует за Михаилом послушно, хвостиком почти, если бы не взгляд, всё такой же колкий и раздраженный. Он хмыкает тихо, поджимает губы, слыша о том, что Отец куда-то делся. Не впервой. И даже не второй раз. Тот то и дело пропадал по своим "делам". Только вот Люцифер не удивился бы, появились у них очередной младший брат или сестра после таких "дел". Все они были от разных матерей, связанные только общим Отцом, которого и "отцом"-то можно было назвать с натяжкой. Люцифер вот не называл. Лишь издевательски тянул "папуля", каждый раз, когда тот возвращался домой. Что-то внутри подсказывало, что в этот раз будет короткое и холодное "Чак". – Как всегда, значит. – Вопрос с твоим зачислением в школу решается. Пару дней назад был у директора. Нужно будет прийти к нему лично в понедельник, волокита с документами. Почти все твои вещи на месте, Габриэль мог утащить что-то поносить, разве что, за это не ручаюсь. Все, кроме гитары – её продали пару месяцев назад. Михаил произносит это просто и ровно, не пытаясь оправдываться. Тогда это была единственная вещь в доме, которая хоть чего-то стоила и которую они имели право трогать. Рафаэль тогда неожиданно заболела, и покупку антибиотиков кое-как распланированный бюджет просто не выдержал. Обидно. Неприятно. Но пережить можно. Не в первый раз Чак оставляет своих детей на собственное попечение. Не в первый раз Люцифер чувствует себя брошенным.... Но впервые чувствует себя преданным, когда слышит про гитару. Кажется, у Люцифера скрипят зубы. Пальцы впиваются в ремешок рюкзака, а после - в кожу ладони, чтобы сдержать глупый порыв бросить в брата чем-нибудь, что подвернётся под руку. Хочется кричать. Хочется ругаться, материться. Да сделать хоть что-нибудь, чтобы Михаил понял, что они сделали. Отняли единственную вещь, которая помогала Люциферу держать себя в руках в этом доме, где всё шло под откос. Блондин прикусывает щеку изнутри, кажется, до крови, потому что внутри рта появляется железный привкус. Он немного отрезвляет. В лагере это стало дурной привычкой, которую ещё стоило перебороть. Там показывать характер было не только нельзя, но и опасно. Лишний раз злить "воспитателей" было себе дороже. – Вот как, – холодно, коротко, совсем не так, как было привычно. Возвращаться домой перехотелось моментально. В голове мелькает мысль о том, чтобы попроситься к кому-то в гости, но после вспоминает, что сейчас вряд ли кто-то из "друзей", будет рад его видеть. Удивительно, если рады будут младшие. Внутри щелкает мысль о том, что без него, возможно, было бы лучше, было бы меньше проблем, – А продать папочкино бульварное чтиво совесть не позволяет, да? Зато позволила продать гитару. Слова о родителе если и задевают, то виду Михаил не подает. Отношение старшего к Отцу было... Сложным, но он не мог его не уважать. Отец любил их, просто по-своему. Пытался уделять время. Вкупе с его непостоянством получалось так себе, но он старался для каждого из них. – Отцовские книги – не наша собственность. Разговор окончен. Уставшая кассирша пробивает товары, не успевает назвать цену – Михаил выкладывает на кассу три пятидолларовые бумажки, и несколько медяков. Со временем легко приноровиться считать всё в уме, особенно когда есть мотивация. – А моя гитара – не твоя собственность, Михаил, — Люцифер ершится, кажется, потихоньку приходит в себя достаточно, чтобы начинать снова язвить, пусть и не в полной мере. Слова "И я тоже не собственность" младший брат проглатывает. Михаил оставался слишком гиперопекающим, слишком… Любил контроль, а Люцифер в этих условиях чувствовал себя словно в клетке. Правда теперь у него было с чем сравнивать. – Складывай и идём к машине, – пакет Миша забирает сам, брат уже несёт рюкзак на плечах. Люцифер следует за Михаилом до машины, залезает на переднее сиденье рядом с братом. Кладёт руки на рюкзак, в котором, кажется, даже одежды нет. Потому что одежду собрать с собой не позволили. Даже удивительно, что перед отправлением назад ему купили новую. Видимо, чтобы никто не заявил в полицию о жестоком обращении с детьми. Он отворачивается к окну, морщится. – Как дела дома? Машина заводится не с первого раза, с надсадным скрежетом – сегодня вечером надо будет посмотреть, что с системой зажигания – и они, наконец, выезжают с парковки. Михаил включает магнитолу, из которой тут же на полную громкость орёт что-то попсовое. Парень быстрым поворотом регулятора настраивает волну на спортивную, неловко кашлянув. Миннесота Твинс всё же выиграли кубок в этом году. Надо же. На приборной панели старая потёртая наклейка "Бог тебя любит! Молодёжное католическое движение", наклеенная ещё отцом, и общее семейное фото всех детей Ширли, прицепленное Михаилом. Михаил мягко ведёт машину на позволенных шестидесяти по знакомому маршруту, задумчиво стучит пальцами по рулю. Не знает, с чего начать – за полгода многое произошло. – Всё по старому. Относительно. Раф теперь подрабатывает в больнице, – парень поджимает губы, вспоминая, что на подработке та и заболела, – Гейб продолжает прогуливать школу, но реже и незаметней. Бальт и Кас... Также. Оба в завязке, – и эта завязка коллективно поддерживается постоянным перетряхиванием карманов и сумок, – Касу теперь намного лучше. Анна хочет пойти в приходскую школу, услышала что-то от подруг... Михаил замолкает, смотрит на дорогу. Рассказать можно больше. Про то, как они почти месяц питались кашей на воде и дешевым печеньем, когда Гейб и Раф выпнули с работы в кафе, не выплатив зарплату. Они не устраивались официально – ничего не докажешь. Или как Каса ломало так, что ему приходилось связывать руки и запирать в комнате, поить с рук, поскольку есть тот попросту не мог. Рассказать можно о многом, но смысл? Люц и сам должен помнить, что у них никогда и ничего не было гладко. Машина проезжает мимо знакомых домов и зданий, мимо их школы, из которой уже потихоньку выходят ученики. Кажется, он даже видел парочку знакомых лиц: Захарию, Наоми... – Мы опередим младших, но ненамного. Гейб, возможно, уже дома. Он будет рад тебя увидеть. Люцифер тихо хмыкает, отворачивается к окну полностью, не желая даже смотреть на старшего. Но слушает внимательно. Потому что ему важно знать, что происходит, потому что он беспокоится о своих младших, пусть и не показывает этого. На губах сама собой появляется улыбка, стоит услышать, что Раф наконец-то потихоньку движется к исполнению своей мечты. Это радует. Это дает надежду на то, что хоть кто-то из них покинет этот дурдом и сможет построить своё будущее.... Хотелось верить, что они все смогут. Да только Люцифер не был оптимистом. Пальцы вновь впиваются в рюкзак. "В завязке". Эти слова также должны радовать, но Люцифер чувствует, как внутри что-то трескается, ломается в очередной раз. Это была его вина. Всегда его вина, а потому кажется, что посмотреть в глаза младшему брату он не сможет ещё очень долго. Долгие ночи под открытым небом Ширли вспоминал тот момент, когда в заначке не оказалось нескольких доз. Еще чаще – то, как ломало Кастиэля, как тот смотрел бешенной псиной и пытался выпросить у Люцифера новую дозу, как буквально тонул в наркотиках. Кажется, блондин никогда не забудет это тихое, беспомощное "Люц". С губ срывается тихое "Рад слышать". Он правда сожалел. Будь у него возможность, то отмотал бы время назад, спрятал бы всё, что требовалось для продажи лучше. Но всё равно бы работал. Потому что так хотя бы была возможность принести деньги в семью. С его репутацией на работу его банально боялись брать, а хобби в виде музыки пока не приносило дохода. И, видимо, не принесёт, раз единственная гитара была продана. Люцифер усмехается. А нет, принесло. За продажу гитары. Гравийная дорожка хрустит под колёсами. Дом общими стараниями до сих пор выглядит ухоженно и обжито, пожухлая трава даже относительно подстрижена, а забор покрашен. Внутри непривычно тихо, но только пока. Михаил коротко вздыхает. – Добро пожаловать домой, Люц. Люцифер выглядывает в окно машины, смотрит на их небольшой дом, в которым каким-то чудом уживалось восемь человек. Семь, если считать то, что Отец то и дело уезжал. Он выходит из машины, поправляет рюкзак на плече и никак не реагирует на слова Михаила. Потому что "дома" он не чувствовал себя очень и очень давно. Разве можно назвать домом место, в котором тебя считали самым проблемным? Люцифер терпеливо ждёт, пока Михаил откроет дверь. Входит вместе с ним внутрь и вдыхает полной грудью. Успокаивается хоть немного, потому что теперь над головой есть крыша, а не свободное небо. Теперь он со своей _семьёй_. И это хоть немного позволяет ему вернуться в реальность. – А я смотрю, тут ничего особо не поменялось за полгода, – хмыкает тихо, ставит рюкзак на комод, что стоит в коридоре, бегает взглядом в поисках младших. Хотелось увидеть и тех. Хотелось понять, что теперь ему не грозит холод одиночества, – Неужели ты заразил всех в доме своей любовью к стабильности, Миша? Без меня совсем стали скучными. Я-то думал, что Гейб должен хоть немного разряжать атмосферу в моё отсутствие. Брат, наконец, оттаивает, привычно язвит, и это уже неплохо. Даёт надежду, что в том интернате не случилось ничего непоправимого. Может, в этот раз их жизнь станет чуть лучше. В этот раз Михаил сможет заметить зародившиеся проблемы до того, как всё скатится в кромешный ад. Из которого они сообща выкарабкивались последние шесть месяцев, шаг за шагом налаживая хоть какое-то хрупкое равновесие. И если он снова, хоть раз услышит имя Люцифера в одном предложении со словом "наркотики" – точно придушит. На крючке висит знакомая тёмно-зеленая куртка – всё-таки прогулял. С кухни доносится какое-то шебуршание, подтверждая опасения старшего. – Из-за этой стабильности у нас есть крыша над головой и еда в холодильнике, – тянет монотонно, будто объясняет прописные истины, – но она не заставила Габриэля перестать проказничать. Последнее время он частенько перегибает в своих розыгрышах. Чего только стоил клей в шампуне Раф. Теперь вместо объёмных кудряшек та носит короткую, почти мальчишескую стрижку. А один из одноклассников Гейба вообще попал в больницу – прямых доказательств нет, но Миша не слепой и умеет сопоставлять факты. Взгляд на часы – школьный автобус приедет примерно через двадцать минут. Скоро здесь станет очень шумно. На ключнице у входа – единственные ключи, с биркой "Л.", долгое время бывшие просто запасными. Их не убирали и не прятали, хоть и смотреть на них порой было тяжело. И поздним вечером семь крючков были заняты – будто все Ширли дома. – Твой ключ на месте. Не потеряй. Люцифер кивает. Даже удивительно, что его ключ не выбросили за ненадобностью. Он бы не удивился, если честно. Да что уж там, он не удивился бы, даже если его бы оставили в этом лагере навсегда или просто не стали забирать с автобусной остановки. После всего произошедшего это казалось даже чем-то логичным. Разве есть место для него в этом доме? Блондину хотелось бы верить, что да. Михаил проходит по коридору, подхватив пакет с продуктами, и на входе в кухню натыкается на Гейба. Похоже, запариться с ужином тот решил чуть раньше – тянет чем-то съедобным. Габриэль стоит на пороге, воинственно наставив на старшего деревянную лопатку. – Ты Не Пройдёшь! Без разрыхлителя. У нас отменили продленку, если что. Я здесь трижды абсолютнейше законнейше. Михаил возводит очи горе, протягивает пакет. – Я привёз кое-кого получше разрыхлителя, – кивает в коридор, – а про прогулы мы ещё поговорим. С твоими учителями. Габриэль старательно игнорирует угрозу, с любопытством высовывается, схватившись за косяк. И замирает, смешно хлопая глазами. Чтобы в следующий момент метнуться обнимать, почти сшибая с ног. Люцифер слышит, как на кухне копошится Габриэль, чувствует, как на губах появляется улыбка. Пока еще слабая, но и этого достаточно, ведь Люцифер уже и не помнит, когда в последний раз за эти полгода он улыбался. Помнит лишь, как уголки губ трескались от холода и болезненно ныли. Невольно пальцами он ведёт к собственному лицу, касается губ, словно пытается убедиться в том, что это правда. И тут же его сносит маленький ураган. – Тише, Гейб, тише, а то раздавишь, – Люцифер тихо посмеивается, ерошит длинные волосы брата, путаясь в прядках. От Габриэля пахнет домом и блондин старается не замечать то, как щемит сердце на пару мгновений. Он скучал. Невероятно скучал по ним всем одинокими вечерами, когда рядом были лишь незнакомцы, которым также, как Люциферу, просто не повезло. В такие вечера как никогда хотелось оказаться в родных стенах, пусть и не совсем уютных, но родных. Он скучал по каждому из них. По шумному Габриэлю, которого, по сути, вырастил сам, по Раф, что была самой спокойной из них, по Кастиэлю с его глазами-блюдцами, по Бальтазару с его ехидной улыбкой, по Анне с вечно тоскливым взглядом... И даже по Михаилу, пусть и старался этого не показывать. Иногда хотелось, как птенцу, спрятаться под крыло, прижаться и почувствовать себя в безопасности. И, несмотря на все разногласия, именно с Михаилом Люцифер чувствовал себя в так, – Мы купили разрыхлитель, только не рассыпь его, а то я тебя знаю. Люцифер переводит взгляд на старшего брата, улыбается чуть, просто потому, что Габриэль остался тем же. А значит всё было не так уж и плохо в его отсутствии. Значит, Михаил всё же заботился о них всех, даже несмотря на то, что один из семьи, по воле Отца, которого старший брат разве что не боготворил, оказался под открытым небом. Блондин отстраняется от брата, треплет макушку еще пару раз. – Пожалуй, стоит закончить с готовкой, а то скоро остальные вернутся, – он переводит взгляд на Михаила, поджимает губы, потому что обычно старший брат старался не ввязываться в готовку, разве что помогал собрать перекус в школу, – У тебя есть какие-то дела? Впервые с момента, когда брат вышел из автобуса, Михаил видит его улыбающимся, и не может не улыбнуться в ответ, тепло и радостно, впервые, наверное, за долгие месяцы. Большую часть времени всем Ширли доводилось видеть только непроницаемое и уставшее лицо старшего, старающегося успеть всё и везде, слушать его монотонные нотации в случае косяков. Люцифер мог сколько угодно считать себя отверженным, как и его тёзка из Библии, но сам не замечая, он отражал и другое значение своего имени. Светоносный. Парень тянется к записной книжке в нагрудном кармане джинсовки, открывает на месте с закладкой, вчитывается в мелкие строчки. – Сегодня нет, я освободил день. К завтра только к директору… Который явно намекнул, что за приём проблемного ученика в середине года им прийдется либо отстегнуть хорошую сумму, либо сделать какое-то "одолжение" через связи отца. Ни то, ни другое они позволить себе не могли, но парень уже прикидывал обходные пути. Договорить он не успевает, замолкает, когда слышит шум колёс автобуса, а затем торопливые шаги и знакомые оживленные голоса. Замечая улыбку старшего брата, Люцифер оттаивает еще немного. Почему-то сам он забывал временами о том, что Михаил, вообще-то, точно такой же ребёнок, которого Отец оставил разбираться со всем тем балаганом, что творится у них в доме. Только вот от этого Чака Михаил превозносить не переставал, и это раздражало. Личный Бог старшего брата был самым ненавистным человеком для Люцифера. В прихожей быстро становится тесно. Бальтазар усиленно жестикулирует, что-то доказывая Кастиэлю, Анна плетется хвостиком за Рафаэль. Звенят цепляемые на крючки ключи. В общей суматохе присутствие Люца сначала не замечают, будто не отвыкли от него за полгода, пока Гейб, слишком взволнованный долгожданным возвращением брата, не взмахивает руками, привлекая общее внимание: – Ребят, проснись-и-пой, тут Люци вернулся! Повисает тишина, которую кратко можно описать как "коллективный шок". Возможно, даже чуть менее приличным словами. С кухни тянет палёным. – Чёрт-подери-плита, – Гейб срывается с места, скользит по полу, тормозя только у дверного косяка. – Монетка! – восклицание на автомате, хором нескольких голосов, наконец, расшевеливает небольшую толпу. Анна, заметно вытянувшаяся, осторожно высовывается из-за Раф, прежде чем ткнуться в бок вернувшегося старшего брата, шмыгая носом: – Я думала, тебя забрали ангелы. За прядь рыжих волос её дергает стоящий позади Бальт: – Опять ты со своей фигнёй. А ты правда в детской колонии был? Сам он с объятиями не лезет, косит под взрослого, но глаза горят немного нездоровым восхищением. – Не налегайте, с дороги же человек, – Бальтазар получает подзатыльник от подошедшего Михаила, за неуместные вопросы, – помоги-ка Гейбу на кухне, за ужином будет время пообщаться. У всех. От семейного балагана Люцифер уже успел отвыкнуть за эти полгода. В лагере было не до шума, там все действовали слаженно, как единый организм, в единственном желании - выжить. А потому Люцифер даже морщится по началу, пока не чувствует, как в уголках глаз скапливается влага от накатившего осознания, что да, теперь он точно дома. Только вот порыв расплакаться он резко перерезает, даже не позволяя. В Клетке не плакал и нечего начинать. Он приобнимает Анну, глаза закатывает на её реплику, не понимая до сих пор, почему из всей семьи набожность Чака Ширли (которую Люцифер считал лицемерием) досталась именно ей. Но он не возмущается. Каждого из своей семьи он любил. Где-то сбоку маячит Раф, которая только мягко похлопывает брата по плечу, но Люцифер чувствует на себе её цепкий взгляд, который выискивает повреждения. И от того неосознанно поправляет рукава свитера, чтобы спрятать шрамы. — Рада, что ты вернулся, — коротко, как всегда по делу. А после взгляд цепляется за Кастиэля. И внутри что-то звенит, словно стекло ломается. Потому что брат на Люцифера даже не смотрит. Всё его внимание переключается на Бальтазара, который отвлекается на помощь Габриэлю. И Люцифер старается не показать, насколько это задевает. Насколько это давит на и так и не самую стабильную психику. Да только вот игнорирование лучше, чем то, что было. Люцифер помнит трясущиеся пальцы, помнит и горящие глаза, которые бегали столь нервно. Помнит и надломленный голос, в котором не было ничего, кроме _желания_. И потому он не злится. А понимает. Понадобится куда больше, чем простое появление в отчем доме. — Я бы тоже был рад помочь, — Кастиэль говорит тихо, держится поодаль от Люцифера, ловко сбегая к холодильнику. Вытаскивает суп, который, кажется, они все ели уже неделю. С такой большой семьей готовить приходилось много и надолго. Люцифер выпутывается из объятий Анны, мягко клюет губами в макушку. И вновь смотрит на Мишу. — Я тоже могу помочь, — жмурится чуть, — В портфеле вещей особо нет, так что вытащу их потом. Сейчас... Я бы правда хотел помочь. Михаил заметно расслабляется, стоит снова погрузиться в домашнюю рутину, кивает одобрительно на предложенную Люцем помощь: – Хорошо, младший, лишние руки всегда нужны. Все, кто на кухню – на кухню. Через полчаса всё за столом, и да, Анна, даже если ты не хочешь есть. Анна утыкается в пол и сбегает в их с Раф комнату. Не спорит со старшим братом, но расстраивается от его приказов почти до слёз. Она старается для остальных: Бог помог Касу, значит и всем остальным тоже поможет, нужно просто _верить_. Михаил коротко кивает Рафаэль, устало трёт глаза, только перед сестрой позволяя себе немного сдуться: – Было что-то важное в школе? Я попросил Наоми передать домашнее задание через тебя... Но не уверен, что она не побоялась подойти, – коротко хмыкает, но не продолжает мысль, – И проследи, пожалуйста, за Анной. Михаил дожидается, пока коридор опустеет, и только тогда вытаскивает из кармана телефон-раскладушку. Первым в списке контактов – номер Отца. Дозвон не проходит, как и последние шесть месяцев. Парень оставляет сообщение, наверно, уже тысячное к этому моменту: – Я забрал Люцифера домой. У нас всё хорошо, всё также ходим в церковь по выходным, в школе только... Неважно. Возвращайся. Пожалуйста. Крышка телефона хлопает слишком громко, но этот звук тонет в доносящихся с кухни голосах. Погружаться в семейный быт вновь сложно, даже как-то непривычно, потому что Люцифер отвык за эти долгие полгода беспокоиться о ком-то, кроме самого себя. Забыл каково это – готовить ужин на огромную семью, в которой каждый норовит подлезть под руку. Это одновременно путает, заставляет чувствовать себя лишним в этой идиллии, где все уже, кажется, привыкли существовать без одного из старших братьев, но и позволяет окунуться в домашний уют, которого ему так не хватало. По которому он скучал. Это отвлекает от нерадостных мыслей о том, что Отцу они все также не нужны, раз уж тот не соизволил даже приехать в честь его возвращения. Где-то рядом с Бальтазаром вертится Кастиэль, расставляет стаканы на обеденном столе. Те грязноваты, в разводах, гранённые. Такие не страшно разбить, когда в доме вновь зазвучат крики. Рафаэль исчезает на втором этаже, чтобы оставить конспекты и домашнее задание, собранные в аккуратную, чем-то похожую на больничную карточку папку на столе в комнате старших братьев. Кровать Люцифера всё ещё заправлена до безобразия гладко. Но уже сегодня ночью на той окажется привычный беспорядок. Как знак того, что брат снова дома. На кухне царит лёгкая неразбериха: помещение достаточно просторное, чтобы вместить большую семью, но из-за хаотичных перемещений младших оно кажется тесным. Гейб отгоняет лезущего под руку Бальта, пока тот не вытаскал весь чесночный хлеб, но оба то и дело косятся на Люцифера, будто не верят, что тот на самом деле здесь. Габриэль кусает губы, задумавшись, но всё же говорит: – Люци, у нас в театральном кружке постановка на этой неделе, ты же придешь, да? Пищит микроволновка, и Бальтазар подныривает под руку старшего брата, чтобы поставить греться следующую тарелку: – Если там будет та ваша девчонка в короткой юбке – придут все... И эй, убери лопатку! Михаил, мне угрожают! Михаил стоит, оперевшись о дверной косяк, на весу делает заметки: страницы исписаны мелким и ровным почерком. Слушает, не включаясь в разговор. Ему Гейб не сказал. Тогда он хуже всех воспринял уезд Люца, и до сих пор не простил безразличие старшего. Михаил до последнего боялся, что Габриэль сбежит на поиски брата. Однажды он уже находил его собранные в дорогу вещи. Люцифер помогает раскладывать вилки, слушает краем уха разговоры. Сосредоточиться в этом гаме сложно, почти невозможно и подсознательно одного из старших Ширли тянет в коридор, откуда медленно выходит Михаил. Рядом с тем спокойно. Как бы не казалось, что Люцифер старшего недолюбливает. – Конечно приду, Гейб, – кивает уверенно, пусть еще даже не уверен в том, что его вернут в школу. Знает ведь сколько проблем он доставлял, да и доставляет, своим поведением. "Дурная кровь такого приличного семейства" звучало достаточно часто. Соседи считали их хорошей семьей, что удивительно, ведь Отец пропадал месяцами, а сами дети буквально выживали. Оставалось лишь удивляться связям, которые были у Чака Ширли, раз опека еще к ним не нагрянула, – Если ты будешь внимательно следить за микроволновкой, а то она, кажется, сейчас сгорит. Той и правда нужен был небольшой перерыв, потому что тарелки шли потоком: семейство было большое, а есть хотели все. – Я оставила конспекты за сегодняшний день на тумбочке, – Рафаэль возвращается, обращается к Михаилу. Рядом, разве что не под руку, держит Анну, которую из поля зрения выпускать было опасно, – Как сказала Наоми, ничего серьезного ты не пропустил. Сбоку показывается и Люцифера, хмыкает тихо. Не понимает ведь ни Рафаэль ни Михаила, которые в учёбе разве что не тонули. – Время идёт, а вы все такие же зануды, – тянет, прижимаясь плечом к стене. Мышцы немного побаливают после длительного переезда, от того Люцифер морщится, – Всё готово. Можно ужинать. Только, прошу, Миша, без нравоучений за столом. Я только приехал. Суета утихает. Михаил кивает благодарно, прикидывая, до скольки сегодня придётся сидеть, чтобы разобрать пропущенное. Местом для учёбы часто служил тот же кухонный стол, периодами заваленный учебниками и тетрадями, рисунками Анны и сценариями пьес Гейба. Парень переводит взгляд на Люцифера, и едва удерживается от тяжёлого вздоха: – Это не занудство, а вклад в будущее, – чувствуется, как ровно половина присутствующих явно хочет закатить глаза на его слова, – И задумайся о том, как ты будешь вливаться в учебный процесс. Встреться со своими одноклассниками, хотя бы расписание возьми. Завтра пойдём в школу, будет шанс пересечься. Мысли о разговоре про зачисление брата угнетают, но делать здесь нечего, ответственность за семью всё ещё лежит на его плечах. Все быстро занимают места за столом, каждый своё. То, что во главе стола, остаётся пустым. Все знают, чьё оно. Поначалу эта пустота угнетала, каждый раз, но семья Ширли быстро привыкла быть обезглавленной. Ужин не сильно разнообразный – суп, чесночный хлеб, что-то оставшееся с завтрака. Посередине стола – графин с водой. За этим столом давно не молятся перед едой, и комната погружается в тихий гул разговоров. Анна смотрит ровно перед собой, на пустое место Отца, бормоча что-то под нос, и только после неохотно берёт ложку. Сидящий рядом Бальт подпихивает еду то ей, то Касу, успевая перекидываться острыми шутками с Гейбом, достаточно тихо, чтобы не ловить осуждающие взгляды старших. Михаил сидит первым по правую сторону. Видеть напротив себя кого-то теперь непривычно, и он то и дело поднимает взгляд, реагируя на движение, вновь и вновь ловит эти шероховатости, мелкие отличия от того, каким он помнил Люца. Тот будто присыпан пеплом. Все движения скупые и короткие, экономящие силы. Мысли въются в голове змеиным клубком, потому что лучше всего прочего Михаил Ширли умел превращать наблюдения в факты, и сопоставлять те, словно паззл, в единую картину. И выводы ему не нравились. Были почти богохульственными по отношению к решению Отца. И кстати об этом. Люцифер улыбается уголками губ, когда садится за стол вместе с остальными. Атмосфера становится почти уютной, приятно оседает где-то в груди. Ярко контрастирует с последними месяцами, да так, что происходящее кажется сном. Таким, что просыпаться не хочется, страшно вновь оказаться под бескрайним небом, почувствовать, что среди множества таких же "счастливчиков", как ты, ты всё равно один. Он садится напротив Михаила, берёт ложку, кажется, боится прикоснуться к еде пару мгновений, вслушиваясь в слова старшего. — Я спрошу у Ази или кого-то из моих ребят, — губы сами по себе растягиваются в улыбке, потому что "Князей" Люцифер искреннее считал своими друзьями. А тех у него было не так уж и много, если не считать такими нескончаемых "пассий". О похождениях одного из старшего Ширли было известно всей школе, как и с завидной регулярностью девушки (да и не только они, если быть честным) вздыхали по "красавчику с дурным характером". Люцифер копается в супе, размышляя невольно о том, будут ли рады те увидеть его, спустя столь долгое время. Не знает ещё, что на телефоне, который остался в комнате, ведь взять его с собой никто не позволил, было множество обеспокоенных сообщений от каждого из группы, — Думаю, они с радостью поделятся даже конспектами. Медленно набирает в ложку немного супа, подносит к губам, контролируя каждое движение. В лагере приходилось с дотошностью контролировать себя, чтобы не тратить время и силы попусту. Приходилось буквально думать о том, что завтра с утра ты можешь не встать от усталости, если что-то сделаешь не так. А нянькаться с тобой никто не будет. Люцифер жмурится чуть, смаргивает с ресниц слезы, не позволяя тем даже появиться. Вкусно. Обычный суп кажется невероятно вкусным после месяцев, что он провел практически голодая. Домашняя еда кажется какой-то роскошью и он ест медленно, неторопливо, желая прочувствовать каждую ложку. – В это воскресенье нужно будет сходить на службу в церковь, – Михаил повышает голос, привлекая общее внимание, – и перед тем, как вы все резко найдёте занятие на выходные, напомню, что через местную общину находились и подработки, и тот же бесплатный ремонт машины, так что имейте уважение. Стоит Михаилу отвлечься на какой-то вопрос сестры, как Гейб щелкает пальцами, привлекая внимание Люца, понижает голос почти до шепота, наклоняясь ближе, смешливо щурится: – Ещё немного и мы будем ходить по домам с маленькими Библиями и распевать в хоре. Меня может и зовут как того мужика с нимбом, но преисполняться я не готов. Бальтазар получает тычок в бок от Анны, видимо, сказав нечто подобное при ней достаточно громко. На слова брата про церковь Люцифер лишь глаза закатывает. Каждый раз, когда он появлялся на её пороге, прихожане то и дело начинали шептаться, что было совершенно не удивительно, Отец очень "хорошо" пошутил, дав одному из своих отпрысков такое имя. Однако, в этот раз даже Люцифер особо не возмущается, всяко лучше, чем сидеть без дела. Где-то сбоку поджимает губы Кастиэль, помнит ведь, как Анна порывалась отвести его в церковь, чтобы помочь, когда ломка потихоньку сошла на "Нет", да только сам он не был верующим. Как и большая часть их семейства. — Да ладно тебе, Гейб, — шепчет тихо, а после растягивает губы в ухмылке, — Может мы так доконаем их всех, что они больше не захотят просить помощи. За это он получает осуждающий взгляд со стороны Рафаэль, но ничего по этому поводу не испытывает. Та всегда равнялась на Михаила. — Миш, ну не нуди, я же просил, — вздыхает тихо, вновь начиная ковырять суп, — Иначе весь аппетит пропадёт. Все мы знаем, что делать, не маленькие уже. Да и возможности побыть "маленькими" у них никогда-то и не было. На чужую просьбу "не нудеть" Михаил только раздражённо вздыхает, больше показательно, но ничего не говорит. Портить вечер спорами не хочется, только не в этот раз. Разбить посуду всегда успеется. Наверное, такой уют и называют "семейной идиллией". По крайней мере такой она была для семьи Ширли. Габриэль становится опасно задумчив после фразы Люца про церковь, явно восприняв его слова чуть серьёзней, чем следовало. Или получив новую идею. Первым из-за стола вскакивает Бальтазар, привыкший сметать еду, не жуя, за ним почти тут же и Гейб. Михаил провожаает их настороженными взглядами, но обвинить в чём-то за одно подозрительное поведение не получится. Каждый самостоятельно уносит свою посуду в раковину, остатков еды нет даже у двух болезненных младших – сказывается незаметное, но постоянное вримание за столом со стороны семьи. Анна закатывает длинные рукава своей блузки, чтобы помыть посуду. Снаружи начинается дождь: тяжёлые капли стучат по крыше и стёклам окон, и от того жёлтый свет ламп кажется тёплым и уютным, как одеяло. Починка машины, похоже, откладывается на утро. Для Михаила этот день растянулся в маленькую бесконечность, и усталость ложится на плечи свинцовыми плитами, давит обручем на виски. Только сейчас Михаил замечает, как переживал и нервничал последнюю неделю, стоило узнать о возвращении Люцифера. Замечает, когда плотный узел тревоги где-то в груди расслабляется, позволяя свободно вдохнуть, осознавая брат здесь, живой. Будто бы недостающий кусок паззла встал на своё место. А с его изменениями они разберутся. В конце концов, Люцифер мог просто повзрослеть. Вон, даже против церкви не стал возражать, как обычно. И ел очень... Тихо. Велик шанс, что компашка брата сможет его растрясти. Михаил не любил каждого из них по отдельности, но с одинаковой силой. Князья были теми учениками, которых либо обожали, либо ненавидели. А пускающей слюни фанаткой Михаил Ширли точно не был. Хотя маленький плюс по отношению к себе эти малолетние преступники получили за заботу о Люце. В те моменты, когда сам старший Ширли оказать её не мог. Парень устало трёт глаза, вздыхает: – И да, Люц, советую проверить телефон. Он разрывался сообщениями почти непрерывно, пока не разрядился. Первый этаж пустеет, но ненадолго: скоро столовая станет вечерним учебным классом до поздней ночи. За столом постепенно становится совсем пусто, лишь Люцифер остаётся, потому что, возможно, подсознательно хочет немного растянуть это ощущение "дома". Ощущение, что да, теперь можно хоть немного выдохнуть. Он взглядом провожает Рафаэль, что, после того, как вымыла за собой тарелку, покидает столовую. Из коридора доносится звук шагов на лестнице, с которой сам Люц уже ни раз наворачивался. Дурная привычка бегать по лестницам была у них Габриэлем общей, только вот младший брат был куда ловчее. Пальцами постукивает по столу, поднимается со своего места, замирая на секунду, стоит услышать слова брата. Неужели о нём всё таки волновались? Это греет душу на пару секунд. Чужой взгляд Люцифер чувствует кожей, тот впивается острыми иголками, заставляя поморщится. Но сил на "важные разговоры" нет. Есть только желание вернуться в родную комнату, которую он не видел так давно. Люцифер кивает. – Хорошо, – вздыхает тихо. И уходит на второй этаж, чтобы по узкому коридору пройти к комнате, что они делли втроём с Габриэлем и Михаилом. Небольшая комнатушка с одним окном и комодом, в котором удивительно каким образом помещались все их вещи. Люцифер толкает дверь, вдыхает запах сладкого, который постоянно стоял в воздухе из-за Габриэля, который любил таскать к себе еду и есть в кровати, хотя оба старших из-за этого на него ругались. Взгляд цепляется за собственную кровать. За изножье, где раньше стояла гитара. Сердце неприятно колет на секунду. Люциферу вновь становится обидно, неприятно даже, ведь та была подарком. Об этом он не упоминал, не желая огорчать братьев и сестёр, которые даже на дни рождения не получали таких подарков. А потому предпочёл сказать, что заработал. Правда, когда вскрылось, что это была за "работа" всё полетело в пустоту. Парень садится на кровать, стаскивает с прикроватной тумбочки телефон. Приходится подождать несколько минут прежде, чем тот получается включить, так как заряд полностью на нуле. На экране его встречают уведомления о множестве непрочитанных сообщений и пропущенных звонков. Каждое ему приходится открыть, прочитать. С грустной улыбкой он понимает, что Князья превратили их общий чат в личный дневник. Сначала сообщения были обеспокоенные, с вопросами о том, куда пропал их "босс", после – пожелания удачи, стоило лишь узнать от Габриэля о том, куда именно отправили Люцифера. Следом идут фотографии, от которых у блондина начинают побаливать уголки губ. Он отправляет короткое сообщение "Я живой". И чат взрывается миллионом сообщений, вопросов, которые Люцифер игнорирует. Говорит лишь о том, что завтра всё расскажет и объяснит. Глаза лишь закатывает на беспокойство, хотя внутри всё теплеет. Как пролетает время он и вовсе не замечает. Усталость от длинного дня накатывает так, что всё тело становится тяжелее. Парень ложится спать прямо в одежде, просто утыкается в м я г к у ю подушку щекой, прикрывая глаза на секунду. "Секунда" растягивается на часы, которые Люцифер проводит на удивление спокойно. В родной постели спится куда лучше, нежели под открытым небом… Когда ближе к полуночи Михаил поднимается обратно в комнату, пожелав оставшейся на кухне Раф спокойной ночи, то застает Люцифера, уснувшего, видимо, как только его голова коснулась подушки. Он заводит будильник на завтра, произносит тихое "доброй ночи" в темноту комнаты, и сам удивительно быстро засыпает.