No Romeo. No Juliette.

Если бы взглядом можно было убивать, то лежать бы уже Ше Ли на полу бездыханным трупом от выстрела твоим взглядом. Но он живой, дразнящий, невыносимый, пышет жаром здорового тела, осматривается ещё так нагло, что хочется строго окрикнуть. Его фигура абсолютно чужеродна в твоей комнате. Ты медленно моргаешь, пытаясь согнать Ли с поля зрения, но всё бестолку. Тяжело даётся осознание, что твои личные границы даже не сломаны — снесены бульдозером чужой прихоти. Мерзавец. — Расслабься, — Ли тянет слова лениво, вкусно, делает шаги вглубь твоей комнаты. — Я на твоей территории. Ничего не буду делать.  Расслабиться? Смехотворно. Ты комок горелых нервов, а он с ангельским спокойствием беспокойство твоё смакует, как карамельку — долго, со щелчком зубов и липким послевкусием. Сладок момент насильственного воссоединения — у него в груди тепло тяжело разливается при одном твоём виде, а тебя колотит брезгливое раздражение. — Я не могу с тобой рядом расслабиться.  Ещё чуть-чуть — ты рассыпешься на трещины, и тебя разнесёт на осколки. А он этого и ждёт, вбирая в память едва заметное дрожание мышц. Балдеет, как зависимый от дозы. Светлые ресницы трепещут, рассматривает тщательно твоё лицо, упиваясь деталями — видит, что губы кусала, на щеке ещё змеится отпечаток подушки. Так уютно.  Вы встречаетесь взглядами — прямой зрительный контакт между вами уже как привычка, совсем как помыть руки или завязать шнурки, но ты всегда первой отводишь глаза, словно побаиваясь чего-то. В эти моменты время замирает. Взгляд его — холодный, изучающий — проникает так глубоко, что кажется, будто он видит все твои секреты насквозь. Тревожное ощущение обнажённости души заставляет тебя отводить глаза первой. Не из страха — из самосохранения. Словно долгий контакт с этими светлыми глазами может затянуть тебя, как болото затягивает неосторожного путника. Внизу мама что-то бубнит, явно приходя в себя после «знакомства». А Ли уже беспардонно осваивается. Без тени смущения скользит взглядом по комнате, цепляясь за каждую деталь с кислотно-разъедающей въедливостью. Разглядывает твоё пространство, будто всё это — его.  — Никаких бантиков, розовых побрякушек… — тянет задумчиво, пробегаясь кончиками пальцев по столешнице, словно маэстро, заставляя тебя внутри бесноваться. — Я ожидал большего, но… О, а это что такое? Его взгляд останавливается на полках с мангой. Вы переглядываетесь и Ше Ли весело скалится, загораживая собой стеллажи. Заметил самое сокровенное в полутьме, надо же. Пальцы юркие уже ловко сдвигают корешки, вытаскивая томик. Ты вспыхиваешь до корней волос. Стыд ползёт по внутренностям, горячий, липкий, как расплавленный пластик, хватает за горло. Суетливая попытка его оттолкнуть бессмысленна, пихаешься локтями, остро метясь Змею куда-то под рёбра, а он уворачивается ловко. — Да погоди, дай посмотрю… Охо-хо. Это что, хентай? Ого… Закладка на главе с поцелуями, — Змей щёлкает страницами, медленно и с интересом. — Хочешь, повторим? Опыт у нас уже имеется. Слова его обжигают и ты зардеешься, подаваясь вперед. Щекочет нутро острое желание выхватить книгу и отхлестать Ли за подобную дерзость. Что за наглость — напоминать о твоём первом украденном поцелуе? Привкус его губ до сих пор отзывается щемящей тоской в памяти — ты мечтала, чтобы первый поцелуй был наполнен романтикой, а не жаждой мести.​​​​​​​​​​​​​​​​ — Фу, не думай даже! И положи на место! — ты резко дёргаешь его за рукав куртки. Между вами завязывается короткая борьба — Ли задирает руку выше и с кротким взглядом покровителя наблюдает, как ты пытаешься достать до его запястья. По венам его теплится что-то мягкое, струится живительное чувство. В полутьме не увидишь, но румянец слабый сковывает бледную серость чужих щёк. Да, он определённо успел по тебе соскучиться. Это не из разряда физического влечения, хотя такой подтекст имеет место быть. Ли вообще как-то не гнался в поисках чувств и не избегал плотского восторга в единственном виде. Травля. Он млел, когда под его пальцами распускались, как цветы, синяки, обожал, как проявлялся узор гематом и кровоподтёков на чужой коже. Нравилось даже, когда змеилась тонкой струйкой кровь из его же носа. Тонкий эстет с больным вкусом — его взгляд становился мечтательным, когда эта болезненная красота расцветала под его прикосновениями. Каждый оттенок синего и фиолетового на коже был для него подобен мазку кисти мастера на холсте жизни. В этом жутком искусстве Ли не знал равных — он читал боль как древний манускрипт, слышал в стонах музыку, недоступную обычным людям.​​​​​​​​​​​​​​​​ Только с тобой было как-то иначе, все каноны и устои его сломала. Ты – та, кого преследует толпа, а он – антагонист из совершенно иной сюжетной линии. Разные вселенные, параллельные линии, которые Ли решил насильно пересечь между собой.  Впервые не быть преступником в чужой истории. Стать спасителем жертвы. Вырвать овцу из пасти волков, чтобы съесть её самому. Ты зашипела рассерженной кошкой, наконец выхватив томик из цепких ладоней. Соприкосновение ваших пальцев чуть дольше положенного — Ли всё же норовит коснуться тебя, чтобы убедиться в реальности картины. — Это. Моё. — ультиматум твой пропускает тут же мимо ушей. И, вообще, Ше Ли не сопротивляется. Ему это и не нужно. В его взгляде застывает ленивая усмешка — настолько наглая, что режет тебе глаза. В тебе закипает жгучая ярость — кажется, скоро тормоза откажут и ты слетишь с краю пропасти на полной скорости, захватив с собой Змея. Наглец, он смотрит на тебя оценивающе — нагло, бесстыдно. Хмыкает тихо, дёргая Адамово яблоко. «Урод» — думаешь ты, с содроганием отворачиваясь от воспоминаний о поцелуе. Ли же твой румянец трактует по-своему. — Краснеешь, будто со мной не целовалась, — самодовольно касается кончиков твоих волос, наматывая на палец их шёлк.  — О, боги… Забудь! — Да брось, всё было так плохо? Я плохо целуюсь? Если хочешь, можешь научить, как надо правильно. Я весь твой. Ли шедеврально играет на контрасте эмоции — ты не знаешь, за край которой ухватиться. Злость перетекает в истерику, истерика в панику, а паника в жгучий стыд. Смешал, как фишки домино, и смотрит теперь, как ты в ступоре пялишься в пол. Половицы скрипят под его ногами. Выпускает твои пряди, куртку с тяжёлым хлопком швыряет на твою кровать. Небрежно так заваливается в твоё кресло, закручивается на нём легко и расслабленно —  совсем как у себя дома. Ты вдруг очнулась, едва сдержав порыв пнуть кресло, чтобы Ли вкатился в стену.  — Зачем ты вообще пришёл? Я тебя не звала!  — перепрятываешь свой позорный томик глубже среди книг. Ладони даже вспотели, будто в них стекла вся твоя нервозность — солёная, неприятная.  Ли с притворной болью в глазах хватается за сердце. Врун несчастный,  не больно ему ни капли — только бесы в глазах хороводы водят. — Ауч. Как грубо, милая, — мурлычет он мягко, с бархатным дьявольским самодовольством. Мурашки по коже бегут — не будь это Ли, ты, возможно, ещё бы повелась на этот голос. Его пальцы, тонкие и длинные, барабанят по пластиковому подлокотнику — мягкий звук, приятный.— Соскучился. Две недели не видел тебя. Ты закусываешь губу. Разумные доводы блекнут рядом с таким собственническим признанием — есть ли смысл снова повторять свои слова? Истина твоя неуслышанная тонула в омуте безразличия — Ли методично топил её, наблюдая за последними пузырьками воздуха. — Чего тебе от меня нужно, Ли? — голос твой срывается на хрип, в котором столько усталости, что хватило бы на целый мир. Садишься на край стола. Руки безвольно виснут вдоль тела — гнев твой ещё пульсирует где-то очагами, но вскоре утихает. Нет смысла бороться с неизбежным, нет смысла бороться с тем, что уже случилось. Остаётся лишь нащупать какие-то нити дипломатии. Если удастся, конечно, выйти на диалог. — Я устала. Давай уже разберёмся и успокоимся. Что тебе от меня нужно? Твое сердце гулко стучит, бедное, ищет спокойствия, а тонкие змеиные губы растягиваются в улыбке. Ли не раздумывает. Он уже знает, что скажет тебе в ответ. Играть в ожидание — удел слабаков, а он себя к таковым не причислял. Он закидывает длинную ногу на ногу и смотрит — прямо, не мигая, съедая тебя глазами. Качается на этом дрянном стуле, высекая ритмичный скрип с каким-то грязным намёком. Его голос мягкий. Но в каждом слове — тот самый змеиный оттенок. Скользкий. Опасный. — От тебя мне нужна… Он затихает, кончиком языка поддевая пирсинг под губой. Глаза скользят по твоему лицу — не лениво, как раньше, а сосредоточенно.  Ты замираешь, ловя каждое движение его губ. Сердце предательски ускоряет бег — не от волнения, убеждаешь себя, а от раздражения. Металлический шарик пирсинга блестит в полумраке комнаты, притягивая твой взгляд, как маятник гипнотизёра. Ли замечает твою невольную фиксацию и намеренно медленно проводит языком по нижней губе, задевая металл, играя с ним. Звук твоего сбившегося дыхания выдаёт с головой — ты попалась в его визуальную ловушку. Уголки его губ едва заметно приподнимаются — доволен эффектом.  Флирт этот молчаливый ты пережила, всё покорно ждёшь ответа — проигрываешь в чужую игру, уступая раз за разом Змею ходы, а он и рад мухлевать. Ли склоняет голову набок — хищно, как кошка, играющая с мышью. Окончательный ответ тебе не понравится, потому он тянет драматично секунды, готовясь вкусить твои эмоции. — От тебя мне нужна ты. Ты растерянно смотришь, как он прикусывает язык, цепляет пирсинг под губой, ухмыляется — дерзко, белоснежно, так, что у тебя по спине пробегают мурашки.  Его слова оседают тяжёлым грузом где-то внутри. “Нужна ты” — звучит просто, но ощущается как клеймо на сердце. Непрошеное тепло расползается по телу, и ты злишься на себя за эту реакцию. Не поддаваться, не верить — повторяешь мысленно как мантру. Сколько раз эти змеиные речи обращались ядом? Но что-то глубоко внутри предательски откликается на эту больную искренность. Опасное желание поверить царапает изнутри, как настырный зверь. Ты заставляешь себя вспомнить всю боль, что он причинил, чтобы не утонуть в омуте его слов.​​​​​​​​​​​​​​​​ Что ещё ты ожидала услышать от него? Явно не что-то адекватное. Проклятие твоё, а за что ты была им проклята — никогда не узнать. Буря твоего возмущения ещё не успела созреть, а ты уже сбита с толку выражением лица Ли — на него будто снизошло озарение. Расплылся в безмятежной улыбке, хлопнув в ладоши. — И ещё я хотел кое-что тебе подарить. Он вытягивает ноги и откидывается на стуле, нащупывая что-то в переднем кармане брюк. Вытягивает маленький пакетик. Помятый, в нежно-розовый цветочек. Подзывает так ласково ладонью, мол, подойди, не бойся. Ты вспыхиваешь и хмуришься, упрямо поджав губы. — Не надо мне от тебя ничего. — Возьми и не канючь, я сказал. Резкость слов полоснула ножом по внутренностями. Ты яростно вырываешь пакетик из его рук, демонстративно рвёшь бумагу, шуршишь, доставая…  новый платок. С твоими инициалами. — Это зачем? — Новый платок, глупышка. Твой я сильно запачкал… Да и он мне уже дорог, знаешь… Он сверкнул глазами, раскачиваясь в кресле. — Мог бы и не думать об этом. — Не тебе решать. Что хочу, то и думаю. Что хочу, то и делаю. — Голос его почти ласковый. Это его Римская империя — ты чужая жертва и он, чужой мучитель, столкнувшиеся под разными обстоятельствами. Ты прятала слёзы, а он зализывал раны после своего же нападения. Ты ему будто досталась высокой ценой.  Ты сглатываешь. В груди что-то щемит. Чертов змей.