No Romeo. No Juliette.

      Он совсем на других был не похож, 

Он владел искусством калечить. 

Он втыкал меж её ребёр нож, 

И при том целовал её плечи.

Тишина снова воцаряется в комнате — тягучая, как густой сироп от кашля. Окутала ваши мысли, прилипла к вашим плечам грузом молчания  — у тебя вопросов много, но ни один не удостоят стоящим ответом. Поскрипывание стула под чужим весом скребёт по вискам наждачкой. Под одеялом на кровати, отбрасывая тусклый холодный свет на стену, замигал холодными зрачками уведомлений телефон. На полу, полусвернувшись змейкой, валялась твоя футболка. Воздух пах свежими наволочками и чем-то прохладным — может быть, туманом, который Ли принёс с улицы. — Я подумал… — лениво тянет Ше Ли, продолжая непринужденно раскачиваться в кресле. Приятная хрипотца его голоса тебе режет слух — даже подобная привлекательность тебе отдаётся кривым изъяном. — …и пришел к выводу, что оказываю на тебя исключительно положительное влияние. Ты мне хоть каплю благодарна? Из груди вырывается откровенное презрение — фыркаешь, скрещиваешь руки на груди — естественный жест защиты, который Змей наверняка заметит и истолкует по-своему. Никогда не узнаешь, что за тёмные мысли в этой светлой голове. — Самомнение у тебя зашкаливает, — цедишь сквозь зубы, сама удивляясь внезапной горечи в собственном голосе. Она ощутима, она слышна — только бесчувственный чурбан не способен прочесть настолько явное. Ты негодуешь, а на лице твоём Ли считывает линии — особенные для него, красивые, пусть ты и готова обплевать его ядом. Изломы ресниц трепещут, ямочка на щеке спряталась. Ты будто исхудала? Где нежная припухлость щёк и персиковый румянец? Змей хищно щурится — анализирует, детали подмечает, воедино собирает в пазл.  — Но ведь так и есть, — наконец отвечает он. Длинные бледные пальцы медленно очерчивают в воздухе какой-то замысловатый, почти гипнотический жест. — Сама смотри. Осадил твоих обидчиков. Смотивировал не проглатывать обиды молча. — Ли делает паузу, пристально наблюдая за твоей реакцией. — Ну? Признай, я исключительно хорош в роли твоего личного защитника. — А минусы ты учесть не хочешь, да? — твои слова звучат скорее устало, чем зло — опускаешь ложку дёгтя в его бочонок с мёдом.  Ше Ли улыбается. Так широко, так противоестественно искренне, что по твоей спине пробегает неприятный холодок — словно по позвонкам провели кубиком льда. — Почему они с тобой так? — вопрос из ниоткуда, и ты замираешь, застигнутая врасплох резкой сменой темы и тона. Голос Ли меняется до неузнаваемости — исчезает фирменная насмешка, тягучая издевка куда-то делась, голос становится ровным, почти клинически отстранённым. Словно это не разговор в твоей комнате, где разворошена постель, а допрос с пристрастием со следователем. — Почему эта Лин На взъелась именно на тебя, из всех возможных мишеней? Недоумение захлестнуло — ты застигнута врасплох настолько, что теряешь дар речи на несколько долгих секунд. Теребишь в ладонях платок, наматываешь на палец — ткань податливая, послушная, льнет теплым котёнком, шелковая нить инициалов отпечатывается на кончиках пальцев.  Внезапная заинтересованность твоей историей кажется неуместной, почти оскорбительной. С чего вообще вдруг ему всё это нужно? Будто бы забыл, что Лин На уже ответила сполна. Благодаря ему же. — Ты у всех своих жертв так интересуешься предысторией, прежде чем начать их методично травить? — наконец выдавливаешь из себя слова, силясь вернуть в голос колкость. Морщишься, всем своим существом показывая презрение и недоверие. — Или я удостоилась особой чести? — На вопрос ответь, —  слова Ли жёсткие, стальные, каплями ледяной воды падают тяжело, отчетливо, неумолимо за шиворот, пробуждая мурашки страха. В словах нет просьбы — только требование, и что-то в его янтарных глазах подсказывает: тебе лучше ответить ему. Складывает пальцы домиком, откидываясь на спинку кресла. Ногу длинную на ногу закинул — само изящество благословило это дьявольское создание.  Ты никому никогда ничего не говорила. Жила на автопилоте боли — каменной, невидимой, беззвучной. Всё хранила под языком, даже бумаге не доверяла секреты. Тяжесть бытия на твоих хрупких девичьих плечах неподъемная — давит, вгрызается, оставляя кровавые бороздки. Рана не успевает зарасти — новые царапины срывают едва зажившую коросту, а ты и терпишь, сжимая зубы.  Под пристальным взглядом внутри тебя что-то взрывается — плотина, сдерживавшая боль твоих мыслей, вдруг рушится под напором его неожиданного интереса. Ли принёс в твою жизнь всё же боль или кто он? Психиатр без приглашения, что ковыряет твои раны? Не спрашивая разрешения и заставляя истекать кровью. Адвокат дьявола? Благословение или проклятие?  Твоя исповедь вырывается разъяренным потоком. Сжимаешь пальцы, комкаешь платок, жуёшь слова в гневе и в горьком отчаянии — слова льются сами, как кровь из внезапно открывшейся раны. О том, как Лин На патологически ревновала любое мужское внимание в твою сторону. О том, как всё сводилось к бесконечному унизительному сравнению. О шепотках за спиной и демонстративно отвернувшихся лицах. Об унижениях, о лжи, такой откровенно гнусной, что верить ей — кощунство. Но лжи верили, она шла дальше, росла, как снежный ком. Рассказала обо всех парнях, что лестью пытались получить от тебя близость, а получив отказ, врали об обратном.  «Шлюха» — жвачкой намертво приклеилось в волосах, клеймом на спине жглось слово.  — Но знаешь, что самое смешное? — твой голос хрипнет где-то в середине горла. — Они меня зовут шлюхой, а меня даже ни разу за всю жизнь не пригласили на танец. Ни. Разу. Все хотят коснуться и сделать это грязно, а просто проявить немного… Немного нежности? Уважения? Ше Ли! Ты… Ты такой же… Ты ничем не отличаешься от всех них! Так что благородство своё засунь знаешь куда?! Последние слова звучат с таким горьким осознанием собственной никчемности, что ты сама поражаешься, как долго носила в себе эту боль. В глазах заблестели слёзы ярости. Тяжесть скопившихся мыслей пропадает. Внезапно так легко на сердце, что хочется плакать.  Повисает тишина. Ше Ли перестаёт раскачиваться в кресле, и ты чувствуешь на себе его взгляд — изучающий, проникающий глубже, чем тебе бы хотелось. Как хирург без наркоза, он скальпелем вопросов сдирает коросту с души, и гной наконец-то хлещет наружу. Ли причиняет боль — и в то же время держит тебя, будто боится уронить. Какую роль он себе предписал? Быть твоим спасением или палачом? В голове мелькает запоздалый укол разума. «Зачем я это рассказала? Почему именно ему?» В волнении кусаешь пересохшие губы. Уязвимая по своей глупой прихоти, ты перед ним теперь открытая карта. Сама себя на столе разложила — показала, где больнее ткнуть, все пароли и явки выдала. Всё рассказала в моменте уязвимости. И даже больше.  Ше Ли медленно поднимается. В полутьме он похож на ожившую иллюзию из женского романа — надменный, неприлично красивый и до жути реальный. Он делает шаг навстречу, и его рука протягивается в темноте — ладонь разжимается в неожиданном приглашении. Широкая ладонь, красивая, с линиями глубокими — жить Змею долго и счастливо. — Вальс? — спрашивает он с бережной полуулыбкой. — Исправим всё? Давай потанцуем. В янтаре глаз нет издёвки, только лёгкость, наглость и что-то ещё, неуловимое — может быть, то неведомая тебе ранее разблокированная искренность. Нет сил остановить этот момент безумия, пальцы-предатели сами тянутся к чужим. Против твоей воли. Будто действие это обыденное, постоянное.  Ваши пальцы переплетаются в тёплом крепком узле и Ли ведёт тебя в пустоту комнаты. Так хрупка ты перед ним в этот момент, и для него уже не неожиданна мысль о том, что он хочет защитить эту хрупкость. Сберечь. Забрать себе. Если разбить, то только ему позволительно, никому больше.  Что за мысли корявые в его голове? Сплетаются уродливо в какой-то болезненный ком — собственничество разливается по венам вместе с кровью. А самая чудовищная мысль сидит на троне и если бы ты её услышала, сумела бы прочесть, то не танцевала бы с ним этот танец. Без музыки. Без слов. Просто полутьма твоей комнаты, ваши тихие шаги, босые ступни на полу. Твои движения неуверенные, чувствуешь себя глупо — каждый неловкий шаг выдаёт твою неопытность. Ли же твоя противоположность — ведёт уверенно, плавно, почти лениво. Держится в осанке величаво, сверкает сверху вниз глазами. Улыбается, как Чеширский кот на транквилизаторах — в этой ухмылке тревога, насмешка и такое странное обкуренное спокойствие, что становится страшно. Будто Ли знает финал, а ты — нет. Внезапно бережны его касания — придерживает в пояснице, даёт понять — можно довериться. С каждым движением страх постепенно отступает, растворяется в скольжении по полу.  Шаг. Медленный поворот. Тишина, наполненная только вашим дыханием и скрипом той самой противной половицы в комнате В этой тишине между вами заррождается что-то новое— непривычное, настороженное, тёплое. Молчаливое признание одно двоих — вы с Ли теперь будто бы ближе. Обманчивая близость — награда за то, что ты оголилась душой перед ним, а он позволил себе подтаять. Приоткрылся, дал тебе распробовать себя… И вдруг — осознание. Ты — по максимуму в его руках. Послушная. Глупая. Кукла. Музыки нет, но движения — и есть ваша мелодия. Плавная, тягучая. В ней внезапно нет ни капли пошлости — только спокойствие и убаюкивающий ритм. В полумраке комнаты танец кажется чем-то нереальным — ваши тени на стене сливаются воедино, целуясь вместо вас. Нереальное что-то или же нечто глупое, если судить с призмы адекватности. Ты и твой мучитель — в вальсе без музыки. Артхаус, до дрожи абсурдный. Слышишь только его дыхание — ровное, чуть шершавое на выдохе, как шелест шагов по песку. Широкая ладонь скользит по талии, оставляя после себя тонкий след тепла, будто влажный шелк тянулся по коже. — Тебя пугает мужское внимание? — спрашивает Ли негромко. Склоняется к тебе, дышит размеренно над ухом. Тепло чужой груди ощутимо — внезапно под черной футболкой тирана бьется вполне живое сердце. Запах его — примесь сигарет и холодного одеколона, — настоящий. Путается в светлых завитках на затылке, в кромке его шеи, в ключицах, что выделяются чёткой линией под тканью. Ты долго молчишь, но и он не торопит, погружённый в свои мысли. — Пугает, — решаешь быть честной до конца. — Не само внимание… А то, что за ним стоит. Выдыхаешь медленно вместе с дыханием изнутри заржавелое напряжение. Это не то, что можно скрывать после твоих откровений. Пусть он всё знает. Не друг, не враг. Кто он тебе? Самой не понятно. — Всегда одно и то же. Хочется — бери, можно — трогай. Грязные слова, грязные фантазии. Гадость. Мерзость… Чуть приподнимаешь голову, ловишь его взгляд. Не боишься — внутри всё затихло, как после укола обезболивающего. Ли рядом, тёплый, реальный, и его тепло действует, как транквилизатор: отрубает тревоги, смазывает острые углы. В темноте лица не разобрать — только вспышка света скользит по глазам. — Ли? Ты ведь не исключение, да? Он не отвечает сразу. На мгновение его хватка становится жёстче, но не со злости, — Ли обдумывал, подбирая правильные слова к тебе. Слова — праздник, слова — оружие, слова — ключ к человеку. К тебе он всё ещё не нашёл нужного — связка гремит у него в голове, но замок твой упрямо не даётся. — Я не исключение, — признаётся Ли, и тебя пронзает опустошение от разочарования.  Он улавливает твой расстроенный выдох сразу. Но не спешит — говорит медленно, будто разбирает завалы внутри себя. Его голос — как попытка понять. Теперь его очередь быть на твоём месте. Его попытка психоанализа — такая же неуклюжая, как и твоя. Его очередь оголять душу. — Я вижу тебя и думаю: хочу, чтобы ты смотрела только на меня. Хочу, чтобы ты смеялась только со мной. Хочу, чтобы тебя не трогали грязные руки. Пауза. Гнетущая пауза, щекочущая нервы. Взглядом бегаешь по чужому лицу, пытаясь понять сказанное. — Хочу, чтобы ты боялась только меня. Хлёстко звучит, и ты надеешься, что это глупая шутка, но Ли не улыбается. — Потому что если ты боишься меня… значит, я ближе всех. Я сильнее всех. Важнее. — он говорит это медленно, с неожиданным осознанием, как будто только что поймал собственную мысль. Ты смотришь на него, пытаясь понять, но всё остаётся в морщинках его расслабленных глаз. Страх — его способ привязать тебя? Какие же это сложные игры с разумом… — Это так глупо, — выдыхаешь ты, чувствуя, как начинает дрожать голос. Нутро похолодело и захотелось оттолкнуть Ли. — Так, так глупо… — Конечно, — легко соглашается вдруг он, нежно сжимая твою ладонь. — Но знаешь, что ещё глупее? Он подаётся вперёд, его дыхание касается твоей щеки.  — То, что ты держишь меня за руку, хотя ты всегда можешь меня оттолкнуть. Его слова как горькая пилюля правды. Ты и вправду не отстраняешься. И что самое странное — нет ни малейшего желания сделать этого. Почему ты в танце вжалась в чужое тепло? Почему разрешила войти в свой дом, в свою комнату, доверила свои мысли? Твои прикосновения — наивные, лёгкие, плавили металл брони Ше Ли. Тяжело заскрипело что-то в его груди, кольнуло болезненно с левой стороны — с глухим нежеланием запустился спящий моторчик чужого сердца. Танец не прекращается, повязывая вас тонкой нитью. Та натянулась между вами, связывала крепче, и вся дерзость Ли, вся грубость и поступки — теперь теряли свою силу, становясь ничем по сравнению с тем, что он сказал.  Ключ. Он нашёл нужный ключ. Подушечками пальцев чуть сильнее вгрызается в твою талию, и ты непроизвольно подаёшься ближе. Не замечаешь, в какой именно момент Ли оказывается слишком близко. Тишина комнаты превращается в густую материю, в которой каждый твой вдох звучит громче обычного. Всё вокруг — иллюзорно, Змей вводит тебя в транс в этом танце. Картинки воспоминаний — рваные фотографии: вы почему-то обнимаетесь посреди комнаты, а потом Ли сидит на краю твоей кровати. Ты замерла посреди комнаты пойманным в силках зверьком, не зная — подойти к охотнику или же дать дёру. Змей не говорит ничего. Не просит. Просто смотрит на тебя и в этом взгляде столько уверенности, словно все исходы вашей встречи уже определены. Как будто знает, что ты подойдёшь.  Он даже не сомневался— твои ноги сами несут тебя к Ли, пока разум отчаянно ищет причины остановиться. Закованный в цепи, за глухими стенами, разум бьётся и дрожит, пытаясь предостеречь, но тело, обманутое ядовитым теплом и коротким мигом доверия между вами, тяжело опьянело. Оно хочет тепла, оно устало — электричество в извечном напряжение в волокнах нервных окончаний перегорело, дрожь в коленях прошла, взъерошенные мурашки пригладил бархат чужого взгляда.  — Иди ко мне, — голос Ли низкий, почти ласковый. И именно эта ласка пугает сильнее любого крика. На самом краю кровати — как на краю пропасти. Сердце вдруг проснулось, гулко забилось, отдаваясь эхом в ушах. Матрас прогибается под твоим весом соблазнительно, и чужое нетерпение взыграло шершавым клубком в горле. Ли мягко тянет тебя за руку. Следующее движение — и ты уже под ним, а его дыхание прячется в твоей шее. Тяжесть чужого тела манит теплом. Голова утопает в подушках с наивным узором из звездочек, а сердце колотится о рёбра испуганным ритмом.  Твоя кожа показалась тебе слишком тесной. Сердце билось не в груди, а в горле, в пальцах, в животе. Хотелось отступить и сдаться одновременно — стыд сковал уши, щеки жгучим румянцем. Внизу хлопнула дверь в спальную мамы — она досмотрела сериал, ушла к себе и, скорее всего, будет ждать разговора с тобой. А ты снова в клетке. Снова твоя удавка — тонкая ловушка Змея. И почему-то ты ищешь странного утешения в том, кого, будь воля, с радостью столкнула бы в пропасть.