Оживляя то, что мертво

Хорош будет Андел, если проспит! Если уж держать Фарвила крепко в руках, следует самому не давать слабину и явиться к завтраку вовремя, а не валяться в постели до полудня. Зелья Андел не любил. Каким чистым оно бы ни было, но наутро он чувствовал себя разбитым. Да и ни к чему оно, когда есть более приятные способы расслабиться. Он сел в постели, когда дверь медленно открылась, не скрипнув — за петлями в замке следили. Он сладко зажмурился, предвкушая звук лёгких шажочков… …и резко открыл глаза. Андел скрипнул зубами, в ушах зазвенело. Ногти впились в ладони, но разжал пальцы и выдохнул лишь тогда, когда услышал, что поступь вошедшей в его покои женщины более тяжёлая, чем у той, которую он ждал, что неудивительно: тренировки с кинжалами сделали её тело крепко сбитым. — Готова выполнить ваше любое пожелание, мой граф! — Наспия Косма знала, когда ей позволено сесть на край графской кровати: в столь позднее время в эти покои её приглашали её отнюдь не для того, чтобы обсудить дела в замке или Чейдинхоле. Андел сглотнул, глядя, как приподнимается край ночной рубашки, очень плотной, украшенный вышивкой, но далёкой от изящества, обнажая голень с толстой лодыжкой. Не та нога, не тоненькая, просвечивавшая из-под тончайшего, украшенного кружевом шёлка. Ллатаса любила лёгкую ткань. Наспия другая. Андел время от времени укладывал её в свою постель — сначала потому, что пресытился изяществом, а после — чтобы выбить из головы мысли о жене. — Оставь! — приказал он, к собственному стыду осознав, что полная икра его сегодня не возбуждала. — Я не для этого тебя позвал. Не-ет, Андел не мог так просто взять и постареть за короткое время. Вот же дерьмо гуарье! — А для чего? — Наспия одёрнула край ночной рубашки и выпрямила спину. — Я вас слушаю! Теперь она перестала быть любовницей и перевоплотилась в управляющую, преданную, готовую бежать к своему графу по первому зову. Андел щёлкнул пальцами. — Я узнал, что это ты начала учить Фарвила ближнему бою. Почему не сказала мне?! Бессильная злоба клокотала внутри — и просила выхода. Она унялась сама собой, когда Андел заметил не только недоумение в карих имперских глазах, но и испуг. Наспия хотя и хорошо дралась на клинках, даже мечтала сражаться на арене, но боялась его. — Я не увидела в его желании ничего предосудительного, — её рот искривился, — к тому же он перестал брать у меня уроки, когда узнал, что мы с вами… Ну, вы поняли! — Нет, не понял! — Андел, само собой, всё понял. Он не любил, когда слуги обрывали речь, и он нарочито-ласково не попросил, а потребовал: — Продолжай! Наспия покусала губу, отчего та заалела и припухла — того и гляди, прокусит до крови! После пояснила: — …любовники. — Вздохнув, она добавила: — Ну и я решила: он уже взрослый и решает, чему обучаться, сам. Ну почему она такая глупая?! Сам, видите ли, Фарвил решает, чем ему заниматься! Ллатаса бы вскрикнула, а Наспия даже не вздрогнула, когда Андел выместил зло на подушке, ударив кулаком изо всех сил. — Значит, так, — он поднял палец вверх, — пока Фарвил находится на моём содержании, решаю, чем ему заниматься, я и только я! Прошу это запомнить раз и навсегда… «…если не хочешь, чтобы тебе перерезал глотку убийца, чьё лицо ты перед смертью не увидишь», — мысленно добавил он. Просто прогнать Наспию Косму из замка — мало. Она знала про него слишком много и могла из мести выболтать секреты, которых у Андела Индариса, графа Чейдинхола, уйма, недоброжелателям. — У вас всё? — нарочито спокойно уточнила она и было поднялась, но села, когда тот потянул её за плечо. — Не всё. Фарвил должен явиться к завтраку. Если он тебя не послушается, то… Ты же умная девочка, значит, сумеешь его убедить! — Будет сделано! — Наспия это произнесла устало, её плечи поникли. — Теперь всё? Как бы не так! Она здесь не для того, чтобы чесать языком, и знала это. Пусть Андел сегодня как любовник ни на что не годился, но исполнить часть того, зачем он её позвал, в его силах. Он поцеловал Наспию, крепко и глубоко. Прикусив напоследок ей губу, он шепнул в ухо — закруглённое, не украшенное ничем, а не острое: — Теперь всё. Ступай.