Оживляя то, что мертво

Андел повертел в руке бокал, полюбовался бликами на кроваво-красной поверхности вина и отставил. Ничто не должно задурманить его голову, даже если Фарвил заупрямится и не пожелает прервать тренировку. Достаточно. Андел слишком долго мирился с прихотями безмозглого юнца, следуя советам Наспии. Это привело лишь к тому, что тот счёл позволительным таскать в замок всякий сброд, и Бремман Сеньян, сын — сын ли? — имперского легионера и шлюхи из захудалой придорожной таверны, это только начало. Кто придёт следующим, знать не хотелось. Андела не удивит, если за обеденный стол с ним усядется плешивый каджит или вонючий грубый орк. Чтобы этого не произошло, следует обрубить пристрастия Фарвила на корню… Лёгок на помине… Андел улыбнулся — со стороны наверняка могло показаться, что он рад приветствовать вошедшего, а на самом деле — оттого, что он остался доволен собой. Он, а не Наспия, советовавшая ему дать больше воли Фарвилу, оказался прав, считая, что того следовало держать в узде, чтобы не творил глупостей. Впрочем, кое в чём она не ошиблась: лассо на шеях дикого гуара следует ослабить, а когда тот почувствует свободу — затянуть туже. Только так даже глупые животные понимают, что им не вырваться; что сохранить жизнь поможет послушание; что упрямым и строптивым грозит гибель. Если бы Ллатаса это поняла, осталась бы жива… — Проходи! — Андел указал на стоявшее напротив кресло, призывая вошедшего сесть.  Некоторое время он молча глядел в глаза Ллатасы. Скамп побери, они схожи не только оттенком и разрезом, но и взглядом. Никакой колючести, скорее смятение и… …страх? — Случилось что-то серьёзное? — Фарвил не выдержал первым. Мало кто выдерживал испытание молчанием, а Андел мог долго не мигая глядеть на собеседника. О, ему было чему поучиться у Хелсета Хлаалу, и эта привычка — одна из немногих, которые он перенял. Вряд ли Фарвил бы так переполошился, если бы Андел пошёл у него на поводу и дождался, когда он закончит тренировку. Так заведено: если кто-то отрывал от дел, значит, разговор предстоял важный. — Я по поводу твоего друга. — Никто не любил долгие паузы, это Андел подметил сызмальства. Когда собеседник начнёт нетерпеливо ёрзать, он не знал наверняка, но готов ждать столько, сколько понадобится. Фарвил не заёрзал нетерпеливо, но пальцы заломил и щёлкнул костяшками — негромко, но от хорошо знакомого звука Андел вздрогнул. Ллатаса не искоренила эту привычку даже спустя годы, невзирая на опасения изуродовать пальцы. — Бреммана?! — Фарвил широко раскрыл глаза. — Случилось что-то? — Ничего! — Андел поджал губы. В этот раз он выдержал короткую паузу, после которой пояснил: — Пока ничего. Недоумение в широко распахнутых глазах, полуоткрытый рот… Фарвил так же предсказуем, как и его мать. Какой шквал мыслей в его голове, догадаться несложно. Когда ступор прошёл, он заморгал — часто-часто — и промямлил: — Тогда не понимаю… Его щёки зарделись лиловым, на фоне взмокшей от пота серой рубашке они особенно выделялись. Победно улыбнувшись, Андел начал издалека: — Я не мог понять, откуда у тебя взялось такое ярое пристрастие к бою на мечах… Нет, не подумай: навыками самозащиты должен владеть каждый, но ты орудуешь мечом так, словно готов бросаться на всех и вся первым… — Я не понимаю, какое это… — Фарвил резко замолчал, когда Андел хлопнул себя по колену, и шлепок получился не болезненным, вовсе нет, но громким, чтобы перебить любого нагло встрявшего собеседника. — Дослушай меня, — Андел, вовремя вспомнив, что Фарвил не выносил приказной тон — точно так же, как и он в юности, — смягчил требование просьбой: — умоляю.  Он нутром почуял, как витавшее в воздухе и сдавливавшее виски напряжение спало, уступив место расслабленности. Фарвил враз обмяк, словно растёкся по креслу.  Андел вдохнул прежде, чем подобрал правильные слова. Выдыхать, после набирать воздух, чтобы заговорить снова, могло походить на ненужное волнение, поэтому он бросил первое, что пришло в голову: — Я не мог взять в толк, почему ты из изящного юноши с утонченными манерами превратился в дурно одетого грубияна. Списывал на то, что смерть твоей матери стала для тебя ударом. Оказалось, причина в чужом дурном влиянии. Фарвил вскинул голову и уставился взглядом, тяжёлым, полным… даже не неприязни, а ненависти. Его лицо пошло лиловыми пятнами, в глазах появился блеск — незнакомый, чужой. Такого у Ллатасы не было никогда. Вот-вот разразится гроза… Тем лучше, что он не собирался прятать чувства… …которые в силу молодости прятать не научился. Из чувств Андел особенно сильно ценил гнев. Именно во время вспышек он узнавал, что о нём думали.  — Если ты думаешь, что в моём, как ты выразился, «огрубении» повинен Бремман, то напрасно! — Фарвил горько усмехнулся и вцепился в подлокотники — попытался всё-таки управиться со злостью. Напрасно: судорожное дыхание выдало его чувства. — Я всегда мечтал быть воином, хотя… Тебе откуда это знать?! Тебя же меньше всего волновал я! Он зажмурился, его губы задрожали — ну ни дать ни взять готовый разреветься ребёнок… …готовый бросится в отцовские объятия. Всего одну вспышку ярости потерпеть — и готово. — Ты что несёшь?! — Андел, схватившись за подлокотники, приподнялся. — Ты получил прекрасное образование, тебе шили одежду лучшие портные. Это мне, а не тебе, пришлось приживаться в чужом краю! Это мне пришлось терпеть неприязнь со стороны имперских н’вахов! Ты же рос в то время, когда я не просто пускал корни, но и расцветал в Сиродиле с их чуждыми мне Девятью, и теперь пожинаешь плоды. Плоды, которые созрели благодаря мне! — Плоды, говоришь?! — Фарвил раскинул руки и едко улыбнулся. — Ты меня хвалил, например, когда я справлялся со сложной задачей, да? Или не прогонял никогда, особенно в дни, когда от тебя несло чужими духами? Тряпьё и гувернёра ты, может, и дал, да только отца, на чьи колени я мог взобраться и поделиться мечтами стать рыцарем, у меня не было никогда! Плоды, может, и созрели, но пожинал их ты сам! Он замахнулся. Мгновение — и ни в чём не повинный бокал улетел на пол. Громкий стук привёл его — точнее, обоих Индарисов — в чувство. Повисла тишина. Андел глядел на растекавшееся кровавой лужицей вино, пока всхлип не отвлёк его. Фарвил сколько угодно мог считать, что он вырос и волен делать всё, что заблагорассудится. Будь он по-настоящему взрослым, не цеплялся бы за Андела. — Мечтами о рыцарстве ты как раз таки со мной поделился, — напомнил тот, подойдя к нему. Вздохнув, положил ладонь на щеку, смахнул прилипшую из-за слёз сизую прядь… …но руку не убрал. Не сдвинул её и Фарвил, только уставился опухшими глазами исподлобья. — А ты ответил, что это глупости и блажь, — проговорил тот сквозь слёзы. — Ты был мал и не понимал, что это так и есть. — Андел провёл ладонью по виску, после запустил пальцы в волосы. Скамп, даже пряди такие же на ощупь, как у Ллатасы. И аромат золотого канета, даэдрот бы его побрал. Андел прикасался так к Ллатасе. К Фарвилу — никогда. Тот, впрочем, не отстранился, когда он приблизился вплотную — настолько, что ощутил на лице дыхание.  Значит, тому нужна такая близость… …как и ему. И, невзирая на это, Андел ощутил, как напряглось плечо под его пальцами. Он отстранился, боясь спугнуть, прогнать хрупкое чувство тепла, возникшего между ним и Фарвилом. — Ненавижу ссоры, — он даже не слукавил, когда произносил это, — потому что каждая из них может стать последней. Но именно во время них собеседники как никогда искренни. Ты ведь мог прийти со своей болью и одиночеством раньше, но выбрал не меня, к сожалению. В одном ты прав: ты вырос и тебе решать, с кем общаться. Повисшая тишина теперь не казалась тягучей. Фарвил не плакал, только отрешённо глядел. Он казался поникшим и завядшим, словно букетик золотого канета на троне Ллатасы… …и не воспротивился, когда Андел обнял его — крепко-крепко. — Ты прав. Как отец я, по всей видимости, не состоялся, — признался тот. — И всё равно я прошу: кого бы ты ни выбрал, не оставляй меня. Друзей и любовников может быть много, но все они нам чужие, особенно представители иной расы. Мы с тобой друг у друга остались одни. Сказав это, Андел в неге закрыл глаза и лишь крепче обнял бессильно прижавшегося к нему — крепко-крепко — Фарвила.