Оживляя то, что мертво

Поднеся к губам мундштук, Андел затянулся. Выдохнуть он не торопился, напротив прижал язык к нёбу, чтобы ощутить вкус. — М-м-м, великолепно! — довольно проурчал он, выпустив дым. — Неподражаемо. Ваш табак и кальян — безупречное сочетание. Не находишь? Наспия не курила, и он об этом прекрасно помнил. — Всё готово. Будут ещё пожелания? — деловитым тоном — ни дать ни взять управительница! — уточнила она. Прятать чувства она так и не научилась, невзирая на уже не юный по человеческим меркам возраст. Андел не хотел, чтобы она научилась это делать: он далеко не всегда мог позволить себе тратить время, отгадывая загадки, что творилось в чужой голове. — …но не всем моим сородичам по вкусу табак из Сиродила, — добавил он, сделав вид, что не расслышал вопрос. — Ходят слухи, что один из Телванни его оценил. Это и неудивительно: он при себе держит офицера из Имперского легиона. Я с ним дел не имел… Знаешь, кто такие Телванни? — Простите, но если у вас нет пожеланий, пожалуй, пойду! — Наспия почтительно склонила голову. — Дел ещё много. Ничего удивительного в том, что она попыталась увильнуть, не было, как и предосудительного, не считая одной мелочи: Андел её не отпускал. Благо придумывать, как её удержать, не пришлось. Дверь открылась и… — Доброго вечера! — донеслось сухое приветствие. — Я вам не мешаю? Издёвку в голосе не расслышал бы только глухой. — Нет, заходи! — Андел не поднялся с циновки, чтобы поприветствовать гостя. Это ему было ни к чему: тот отнюдь не чужой, чтобы перед ним расшаркиваться, а угадать выражение лица Наспии несложно. — Я тебя ждал. Если бы Фарвил не задавал неуместных вопросов… Не глупых, вовсе нет: язвительный тон не расслышал бы только глухой, а злой блеск прищуренных глаз не заметил бы только слепой. Андел указал на циновку, расстеленную напротив своей. Он улыбнулся, когда Наспия перевела взгляд с Фарвила на него, её рот приоткрылся. — Разлей по бокалам — и можешь быть свободна. — Он с трудом сдержал усмешку, когда та немного пролила содержимое бутылки. Как бы Наспия ни старалась сдержать чувства, это ей не удавалось. Актриса из неё никуда не годилась. Андел потому держал её при себе столько лет, что она походила на открытую на нужной странице книгу. Приняв два бокала и дождавшись, когда за управительницей закроется дверь, Андел протянул один Фарвилу. — Суджамма, — пояснил он. — Только вчера доставили. Дыхание спёрло, когда его пальцы соприкоснулись с пальцами Фарвила. Тот не сразу принял бокал, замешкался и только глядел исподлобья… Это могло значить много — и не значить ничего. Андел торопливо убрал руку. Сделав затяжку, он отпил из бокала. Фарвил последовал его примеру. Оба молчали, и только бульканье кальяна разбавляло тишину, а прервал её смешок. — Что? — нашёл Андел повод заговорить. Быстро же развезло Фарвила, пусть в юные годы, но уже привычного к вину, от морровиндского напитка… — Вспомнил выражение её лица. Она думала, что всё это… — тот обвёл рукой покои, — ты просишь приготовить, чтобы после трахнуть её. Тот резко запнулся, улыбка с лица враз пропала. Фарвил уставился на Андела — пристально, немигающе. Точнее, попытался, потому что в итоге не выдержал ответный взгляд и сморгнул, после отпил. Андел последовал его примеру. Хороша суджамма… Горчинки ровно столько, как ему нравилось. — Говори! — потребовал он, когда почувствовал, что неловкое молчание на него давит. — Может быть, — проговорил Фарвил, — я пойму этот вкус. Врунишка… Затянувшись, Андел предложил кальян ему. Фарвил приложил мундштук к губам, вдохнул и закашлялся, что странно: он, судя по время от времени исходившему от него запаху, знал, что такое табак. — Обязательно, — пообещал Андел, — когда мы отправимся в Морнхолд. — Зачем? — Фарвил сощурился и поджал губы. Спиртное, чьей задачей было расслабить его, выходит, не справилось — уж слишком велико напряжение между обоими Индарисами. — Чтобы представить тебя его величеству… — …королю Хлаалу Хелсету. Запомнил, значит… Это хорошо. Фарвил слишком долго позорил семью, повторяя гостям на званых ужинах, что король Морровинда — Атин Ллетан, который к тому времени помер — с помощью или без оной Хелсета, значения не имело. Напротив, Андел ценил тех, кто умел прогрызать дорогу к власти и не гнушался никакими способами. — Именно, — поддакнул он. Фарвил затянулся. Выпустив дым и отпив, он фыркнул: — Будто я ему интересен! Ну вот, началось… Сложно с ним. Впрочем, Андел для того его и пригласил, чтобы они стали друг другу ближе — и в итоге посчитался: Фарвил что колючка — такой же острый. Впрочем, нет хищника, которому невозможно обрезать когти, вопрос только как это делать — силой, рискуя здоровьем и жизнью, или терпением и лаской, постепенно входя в доверие. Первый способ берёг время, а второй мог бы отнять, если бы Андел не знал, чем себя занять, пока Фарвил посасывал мундштук — настолько часто, что в покоях стало сизо. Он сделал небольшой глоток, прижал язык к нёбу и некоторое время держал суджамму у корня языка, наслаждаясь горчинкой. Фарвил же залпом выпил, после подвинул бокал к Анделу, призывая налить. Тот взял бутылку и… замер. — А теперь расскажи, что тебя гложет, — попросил — не потребовал — тот. — Суджамма — это не тот напиток, которым следует надираться… …но который можно использовать как инструмент, чтобы разговорить собеседника, как и любое другое спиртное. Главное, делать это умело. Фарвил покачнулся. Осоловело глядя исподлобья, он процедил: — В эту постель, — он кивнул головой в сторону кровати, — куда ложилась моя мать, ты таскаешь её! Вот, почему он невзлюбил именно Наспию, которую даже в качестве возможной жены нельзя рассматривать, а не кого-то другого из любовников и любовниц Андела. Из-за того, что она ложилась в постель, где при жизни спала Ллатаса… …которая даже мёртвая ухитрялась настраивать сына против мужа. Хватит… Ллатаса погибла, и Фарвилу придётся это признать и жить без неё. Он не воспротивился, только пошатнулся, когда Андел отобрал у него мундштук. — Я думал, ты заметил, что я к ней остыл. — Затянувшись, тот вместе с дымом выдохнул слова: — Я тебе уже говорил, что это было помутнение. Да, долгое, но оно не имеет ничего общего с любовью, которую я испытывал к твоей матери. Только бы не выйти из себя… Как ни была хороша и любима суджамма, но она умаляла разум, и тот переставал подавлять чувства. В тот самый вечер, после которого между Индарисами пролегла целая пропасть, Андел выпил именно её. Расчёт на то, что Фарвил проникнется благодаря ей доверием к нему, оказался ошибочным. Тот запросто мог впасть в ярость, а этого допустить нельзя. — Я пытался поначалу хранить ей верность, но не смог себя сдержать, — признался Андел, глядя в никуда. — Трудно обуздать гуара, которого накрыл гон… Впрочем, тебе откуда это знать? В смысле про гуаров, которых ты никогда близко не видел. В остальном ты так же полон страстей, как… …Ллатаса, с которой он до умопомрачения занимался любовью — и которая в первый год брака, казалось, не надоест ему никогда. Он ошибся: всё приедается, даже самый потрясающий десерт вызовет отвращение, если его всё время есть. — Полон страстей… — Фарвил потянулся за бокалом. Всё, с него достаточно. Он допустил ошибку: суджамму нельзя пить быстро — это не нордский эль, как-никак. Она любила неторопливость, перекатывание во рту — и отплачивала лёгкой расслабленностью и приятным головокружением ценителю её горчинки. Фарвил этого не знал. Однажды он научится её пить, но не сегодня, когда его взгляд стал осоловелым, а его пошатнуло. — Думаю, с тебя хватит! — Андел закупорил бутылку. Пригодится ему, чтобы расслабиться завтра вечером. — Дай! — Фарвил, не удержав равновесия, завалился набок. Вот же дерьмо гуарье! Слуги счешут языки в кровь, обсуждая, как старший Индарис напоил младшего, если их позвать. Впрочем, это и не требовалось. Одно место в графской постели свободно. — Нет! — Андел, поднявшись, помог встать Фарвилу. Перекинув руку через плечо, приобнял за талию и повёл к кровати. — Вот так… Славный мальчик, — шепнул он. Золотой канет… Ллатаса любила его запах, который ей подходил как нельзя лучше, — и он сейчас бил в ноздри, будоражил кровь, от прилива которой к голове горели щёки и стучало в висках. Опустив Фарвила на постель, Андел погладил плечи, грудь, бёдра, чтобы в конце концов добраться до обуви. Ещё ни разу ему не приходилось опускаться на колени для того, чтобы кого-либо разуть. Фарвил — первый. Руки подрагивали, пока он возился с пряжками зелёных бархатных туфель. Справившись, он закинул ноги Фарвила на кровать. Тот спал пьяным сном, беспробудно… …и вряд ли вспомнит о том, как Андел улёгся рядом и зарылся лицом в подобные на ощупь на шёлк серебристые волосы; как пропускал между пальцами пряди. Если бы они не пахли золотым канетом, если бы не пахли! Тогда не пришло бы в голову припасть к губам, чтобы вспомнить давно забытые ощущения. Фарвил простонал сквозь сон, но рот приоткрыл, позволив Анделу углубить поцелуй, лизнуть верхнюю губу, после — нижнюю, коснуться языком кончика своего языка и ощутить в полной мере вкус суджаммы. Скамп, он даже в плечи вцепился, смяв одежду! Он хотел Андела так же, как тот — его, и эта мысль пьянила похлеще суджаммы. Наверняка у него кончик уха чувствителен, мелькнула мысль, не могла быть нечувствительной… Прервав поцелуй, Андел уставился в лицо Фарвила, чьи ресницы дрогнули, а может, и от дрожавшего пламени свечи на скулах того поиграла тень, после перевёл взгляд на украшенный золотым колечком кончик уха… Фарвил не простит, если Андел приблизится к нему настолько вплотную, невзирая на то, что они оба желали одного и того же. Суджамма не позволит сохранить рассудок. Более того, она оголит чувства — и их последствия. Напряжение в паху — настолько сильное Андел ощущал только в юности — само по себе не уйдёт. Придётся наведаться к Наспии… …которая далеко не глупа и наверняка задастся вопросом, почему на её графа накатила такая сильная волна похоти. А если учует запах духов, всё поймёт. Значит, придётся, как в юношеские годы, унять страсть собственной рукой. — Спи, — бросил Андел пробормотавшему что-то во сне Фарвилу, после, спустив ноги с постели, завозился с ширинкой.