Оживляя то, что мертво

Сегодня челядь не будет чесать языками, невзирая на то, что Андел ночевал не один в постели, в которую зазорно ложиться сторонним любовникам, но не членам семьи. — Да, и ещё: нужно посмотреть, как Фарвил… — Андел, поставив размашистую подпись на одном из писем, которое не следовало откладывать ни на мгновение, отложил перо. Осталось посыпать песком и… — Он пробудился и ушёл в свои покои, — последовал сухой ответ Наспии. Что?.. Скамп бы побрал её… Его… Их… Сжав руки в кулаки, Андел шумно выдохнул. Вдохнув, уточнил: — Почему не спустился к завтраку? Повисла тишина. По всей видимости, имперская головешка поразительно пуста, оттого Наспия не знала, что ответить. Впрочем, её неумение подбирать слова было Анделу только на руку. Она не умела врать, и ему не приходилось отсеивать зёрна от плевел, правду от лжи. — Он огрызнулся, да и… — вздох, — не любит он меня, и мы оба знаем почему, мой граф. — Он плохо себя чувствует, — пояснил Андел причину. — Совершенно не умеет рассчитывать дозу крепких напитков. Конечно, я с ним об этом поговорю… Как он выглядел? — Неважно. Лицо опухшее. Опухшее или нет, но не завтракать — это дурное дело, тем более, что Андел приказал, чтобы повар приготовил то, что прекрасно усваивалось даже после обильных возлияний. Вынув из кармашка носовой платок, он утёр взмокший лоб — дров в замке не жалели. Фарвил не являлся к завтраку, когда считал Андела виновным в гибели матери. После, когда они объяснились, он исправился. …Когда он не спустился и к обеду, тот обеспокоился и отправился к нему сам. Благо Фарвил не заперся — забыл? или ждал-таки? — и поднялся с измятой постели, взлохмаченный — как пить дать маялся головной болью. — От похмелья у меня есть прекрасное средство, — холодно выдал Андел вместо приветствия, — но пить его натощак нельзя. Уже обед, а ты даже не завтракал. Он заметил, как перекосилось лицо Фарвила. Тот побледнел — того и гляди стошнит. Ясно, не хотел, но выдал другое: — Почему меня никто разбудил? Андел усмехнулся. — Потому крепкий сон лечит похмелье, — ответил он. Чтобы предотвратить упрёки, спешно добавил: — Да и в любом случае тренировки в таком состоянии не только не принесут пользу, но и пойдут во вред. Он присел — не в кресло, а на краешек кровати. Так он ближе к Фарвилу. Так же он подсаживался к Ллатасе, когда та таила на него обиду. — Ты так расстроился из-за пропущенной тренировки? — хохотнул он. — Для этого у тебя будет много свободных дней. Он нутром чуял — не из-за этого Фарвил отшатнулся от попытки приобнять, и не оттого, что прикосновение порождало приступ головной боли. Снова скривившись, тот улёгся в постель и отвернулся. — Значит, так, — решил Андел. — Сначала ты поешь. Через «не хочу». Поверь, тебе станет легче! Поднявшись, он покинул спальню, после наказал слугам принести Фарвилу обед и тщательно проследить, чтобы тот съел всё… …до последней крошки.

***

Андел давал шанс объясниться с ним кому бы то ни было лишь один раз. Вытягивать каждое слово — не в его привычке. Ни к чему напрасно тратить силы, когда имели место куда более действенные методы. Письма и документы требовали контроля, и Андел не продержался бы на троне Чейдинхола, если бы доверял кому ни попадя, а то и вовсе пускал дела на самотёк, что крайне недопустимо. Как правило, стоило направить силы в иное русло, как тут же его находил тот, от кого он жаждал получить ответы. Фарвил заставил себя ждать гораздо меньше времени, чем Андел ожидал. К вечеру он выглядел гораздо лучше, чем днём. Значит, последовал совету поесть, что не могло не радовать. — Что-то важное? — Андел отложил перо и уставился на него. — Если да, говори. У меня мало времени. Если нет, — он немного помолчал, — предлагаю продолжить разговор завтра. Фарвил не захочет ждать, это он понял по тому, как тот заёрзал, после поправил манжету. — Я хотел обсудить то, что… — он шумно сглотнул, — было между нами этой… ночью! Не в полном беспамятстве, получается, он был, раз запомнил… Ноги враз заболели от неудобного положения, и Андел переставил их, каблуки громко стукнули. У него появилось ощущение, словно он наступил на лезвие меча. — Я тебя не понимаю, — нахмурился он и, слегка повернув голову, подпёр кулаком подбородок и искоса взглянул на собеседника. Он всё понимал, в том числе и то, что не ошибся. Щёки Фарвила залиловели, а это означало, что тому стыдно. — Значит, ничего?.. — слабо улыбнулся тот. — Это ничего не значит до тех, пока я не узнал, что тебя беспокоит. Если Андел смотрел прямо, то Фарвил уводил взгляд куда угодно — в сторону, на собственные ладони, устроенные на столешнице, на перо в чернильнице, — только не на него. Он же не торопил, терпеливо выжидал. Не напоминал о куче дел, чтобы дать тому понять, что он готов их отложить; что Фарвил значил для него гораздо больше, чем документы, даже очень важные. Даже послание от Хелсета Хлаалу, скамп побери, могло подождать, а этот разговор — нет! — Пожалуй, мне лучше уйти. Я всё понял… — Фарвил, было попытавшийся встать, вздрогнул и сел обратно, когда Андел коснулся его руки, лишённой украшений, унизанными перстнями пальцами. — Нет, — отрезал тот. Погладив запястье, ласково добавил нарочито-ласково: — Я готов потратить на тебя время и выслушать, поэтому прошу: не держи всё в себе. Губы Фарвила неприятно искривились. Уж что он унаследовал от матери, так эту привычку, обезображивавшую милые черты лица. А вот кадыка у Ллатасы не было, который бы дёргался, когда она расстраивалась. Фарвил вырвал руку, по счастью, не для того, чтобы уйти, а чтобы хрустнуть суставами пальцев. Его глаза перестали бегать, и он прямо глядел в лицо Андела, когда признался: — Мне привиделось, что ты меня… — он проглотил последнее слово. — Что? — поторопил тот, хотя прекрасно знал, о чём пойдёт речь. — Что мы с тобой в тот вечер… не как отец с сыном… — Фарвил опустил голову, когда это проговорил. Андел сжал губы. Облокотившись на столешницу, он подпёр кулаками подбородок и закрыл глаза. Фарвилу стыдно… …и сейчас самое важное — не спугнуть его, ни в коем случае не подорвать с таким трудом полученное от него доверие. А это значит, что сейчас Андел должен вести себя с ним как отец. «Он хотел внимания от тебя, только и всего!» — Ллатаса так часто произносила эту фразу, что та намертво въелась в память. Несомненно, это причина того, что Фарвил намеренно залил важные письма чернилами, крылась именно в этом, а не в том, что она наняла справлявшегося со своими обязанностями из рук вон плохо гувернёра. — То есть… — Андел хохотнул, — ты хочешь сказать, что мы с тобой занимались любовью? Не потрахались, нет… И не потому, что они на самом деле не трахались, не считая вынужденного рукоблудия, которым Андел был вынужден заняться, чтобы прогнать из памяти картинку, как Фарвил поворачивает голову, открывая взгляду профиль, столь желанный; каждый изгиб ушной раковины, украшенной золотым колечком. «Занимались любовью» означало нечто более глубокое, нежели просто утоление похоти. Надо, надо выкинуть из головы эти мысли, пока снова не нахлынуло вожделение. Если вчера Фарвил был пьян — не так уж и мертвецки, как выяснилось, — то теперь трезв. Затрещиной, как в детстве, унять его истерику не получится: он, уделявший время тренировкам с оружием, способен забить Андела до смерти кулаками. — Да, то есть нет… Но почти! — Фарвил замер с открытым ртом. — И ты не противился… — Андел слишком поздно осознал, что следовало эту фразу не произносить утвердительно, а спросить. Если Фарвил уверится, что ему всё не привиделось, наверняка бросит, что ему стыдно за то, что он сын грязного извращенца, потому что отцы не должны желать собственных детей. Только не учёл, что «не должны» — не равно «не могут». — Нет. — Даже голову опустил. Щёки вновь залиловели. Не нужно родиться телепатом, чтобы понять, какие мысли бродили в его голове. Андел ни капли не сомневался в том, что Фарвилу стыдно не только за то, что не воспротивился, но и возжелал его. Тем лучше… Тем больше шанса получить желаемое, особенно если подлить масла в огонь — немного, чтобы вспыхнувшее пламя не пожрало всё, а самую малость. И Андел дал эту крупицу Фарвилу, просто-напросто вздохнув и, накрыв ладонь того своей рукой, пояснил, глядя уже не в глаза, а на то, как переливались грани рубина в его перстне в пламени свечи: — Я тебя понимаю, потому что знаю по своему опыту, как алкоголь способен вытаскивать наружу самые потаённые желания.