Оживляя то, что мертво

Этот посетитель явился в часы приёма, заблаговременно согласовав время с Наспией, поэтому выставить его — значит, проявить верх невежливости. По Чейдинхолу гуляли самые разные сплетни, плохие и хорошие (соотношение которых никто подсчитывать не собирался), но упрекнуть графа в том, что тот кого-то не принял, могли лишь те, кто заявлялся в неприёмные часы. — Я вас слушаю! — Андел сложил ладони на коленях, чем дал понять, что готов к диалогу. Он не поднялся, чтобы оказаться вровень с посетителем — не видел смысла. Зачем, если он и по статусу, и по происхождению выше этого имперца, «выряженного» в напоминавшую цветом пепел острова Вварденфелл льняную рубашку, вылинявшую от множества стирок, благо чистую? Он сдержал усмешку, когда последовала заминка. Этот человек понял — не мог не понять, если не дурак, — что Андел не был рад познакомиться с ним, поэтому ждал чего угодно, например, вспышку гнева, дескать, он отвлёк от важных дел, а то и приказу страже выставить его и впредь не впускать. Перетаптывание с одной обутой в ботинок из грубой воловьей кожи ноги на другую — так же предсказуемо, как и щёлканье суставами пальцев. Уж не от него ли, а не от Ллатасы, Фарвил перенял эту привычку? — Я вот по какому вопросу… Ну вот, началось таскание гуара за хвост, раздражающее, хотя и ожидаемое. — У меня мало времени! Я не имею права заставлять ждать следующего за вами! — Андел не мигая глядел в карие имперские глаза… …которые собеседник, само собой, опустил, потому что не выдержал его взгляд. — Я пришёл, потому что меня беспокоит Фарвил, — наконец, заговорил тот, причём уверенно, глядя прямо в глаза Андела. Тот нахмурился и качнул головой. — А что с Фарвилом? За завтраком он выглядел бодрым и здоровым… — Андел резко запнулся. Поймав себя на том, что замер с открытым ртом, он поднялся. — Или есть то, чего я не знаю? Ну же, говорите, Бремман! Бремман Сеньян поджал губы, на его лице заиграли желваки, рот некрасиво искривился прежде, чем он заговорил: — Он избегает встреч со мной, забросил тренировки, вот я и подумал, не случилось ли с ним что-то плохое… Андел сглотнул, переваривая услышанное. Объяснять глупому молодому имперцу, что он не подходит Фарвилу ни как друг, ни как любовник, всё равно, что учить правилам этикета горного тролля. Не поймёт. Пришло время, когда Фарвил дозрел до того, чтобы понять, кто для него по-настоящему важен, и он сумеет объяснить своему приятелю — или любовнику — это сам… …если захочет. — Не нужно. Я верю вам и только хотел убедиться, что с ним всё в порядке! — Бремман, напоследок пожелав всех благ графской семье, удалился прочь с глаз прочь. Тем лучше, что он убрался, поверив на слово. Он определённо умнее, чем думал Андел, поэтому поверил… …а раз умнее, значит, в разы опаснее, и глаз с него спускать нельзя. Ощутив, что ладони взмокли, Андел вынул носовой платок из нагрудного кармашка. Вытерев их, сунул кому-то из слуг, не озадачившись кому — ему было всё равно, главное, чтобы задачу выполнили, — он отправился наверх. …Фарвил отыскался в своих покоях, что перестало удивлять — всё шло к тому, что он позабыл про свои дурацкие тренировки в компании неподходящего человека. И не только тренировки: ими хорошо прикрываться, когда хочется утолить страсть. Он не поднялся с кресла, только отложил книгу, которую читал, на столик, на котором стоял резной серебряный бокал. Пахло табаком и золотым канетом — любимыми духами его и Ллатасы. Эти запахи приятны, но по отдельности. Вместе они породили жуткую вонь, от которой Андела замутило. — Твой… — тот запнулся, гадая, как назвать — другом? любовником? — Бреммана, — приятель приходил. Я предлагал ему побеседовать с тобой самому, но он ушёл. — Тем лучше, — Фарвил щёлкнул костяшками пальцев, — я плохо спал и не в настроении с кем-либо разговаривать. Андел по привычке вздохнул, но, когда ядрёная смесь табака и золотого канета ударила в нос, закашлялся. Он ощутил и то, как из глаз брызнули слёзы, и хлопок по спине, весьма увесистый — Фарвил уделял гораздо больше времени тренировкам, чем утехам. — Неудивительно, что ты плохо спал, — просипел он. Шмыгнув носом (и тут же пожалев о том, что отдал платок слуге), он добавил: — Здесь же дышать нечем! Покои Фарвила были куда меньше его собственных, а кровать — гораздо уже. Невозможно безмятежно спать там, где стены давят; когда опасения свалиться с постели на пол вынуждают раз за разом пробуждаться. О грубой простыне и упоминать глупо — она нещадно натирает кожу. А если вдобавок ещё и несвежая… Слугам Андел никогда не спускал с рук такую оплошность. — Ну а где мне спать, — фыркнул Фарвил, — если это моя спальня? Его голос звучал над головой, чего Андел не любил, поэтому поднялся, чтобы встать вровень с ним. Глаза Фарвила ввалились, отметил он, под ними пролегли тени… И в целом тот дурно выглядел, невзирая на аккуратную одежду. — Напомню, что пока это всё… — он обвёл спальню рукой, — моё до тех пор, пока я ношу титул графа. Когда его унаследуешь ты, это всё будет твоим, но не ранее. Не следовало этого говорить — не теперь, когда Фарвил понял, что сомнительный имперский приятель — или любовник — не может для него дороже, чем Андел. Никаких запретов, чтобы отвадить Бреммана Сеньяна от семьи Индарисов, не пришлось налагать… …потому что запретный плод сладок — настолько, что заставлял сердце колотиться как бешеное, когда он глядел на дорогие сердцу черты. — Я хотел сказать, — живо исправил Андел оплошность, смягчая удар, который мог свести на нет все его усилия направить мысли Фарвила в нужное ему русло, — что ты волен выбирать: сменить покои, если плохо спится; принимать в замке, кого хочешь… Если ты думаешь, что твой друг ушёл, потому что я его прогнал… Андел резко оборвал речь. Заметив, что серебристая прядь неаккуратно упала на лоб Фарвила, поправил её. Тот на мгновение зажмурился. Открыв глаза, признался: — Я верю тебе. — Лицо на мгновение прорезала вымученная улыбка. — Когда ты рассказал о… моём вожделении к тебе, сначала внутри что-то взбунтовалось. Как? Как это возможно? Ты же мой отец! Но после я вспомнил, случаи, когда ты мне врал. И — знаешь, что? — не припомнил ни единого! Андел улыбнулся, слушая признание. Ложь — это такой же инструмент, как и прочие. Применённая в нужное время, в нужном месте и в нужной ситуации, она помогала достичь цели там, где правда становилась препятствием. Он научит Фарвила прибегать к ней, когда — если — придёт время. Сейчас нужды в этом нет. Сейчас Андел отчаянно нуждался в другом — пробуждаться и видеть дорогие черты не мраморном бюсте, стараниями скульптора получившемся безупречным, а на лице с потрясающе живой мимикой. — Не я выбрал твою мать рассудком, а моё сердце её выбрало, — признался он, сместив ладонь с волос Фарвила на хорошо знакомую высокую скулу, — а его выбор, увы (или, скорее, к счастью), как правило, не бывает подвластен разуму.