Седьмой город

Ксения Две девочки из моего класса, десятого «Б», в сентябре оказались в больнице, и это была моя вина, хоть никто об этом и не знал. В словарях у слова «вина» есть два значения: Вина: причина, источник чего-н. (неблагоприятного). Вина: чувство вины, ощущение, что человек плох и ему нужно измениться. Я имею в виду первое значение. Именно я создала цепочку событий, благодаря которой с Аленой Брусницыной и Дашей Пономаревой случилось то, что случилось. Это слово, «вина», употребил директор школы Юрий Сергеевич, который по очереди вызывал к себе в кабинет свидетелей происшедшего. ― Все пытаюсь понять, чья же это вина… ― И он фальшиво вздохнул: ― В цивилизованных коллективах не должны никого травить, ужасно, что такое происходит… Его слова означали вот что: «Еще один такой же скандал с визитами полиции и управления образования, и я потеряю эту работу». ― А знаешь, почему я решил стать учителем, Ксюш? ― спросил он вкрадчиво. ― Ксения, если можно, ― поправила я. ― Ксения. Так вот… Мне ведь и самому в школе нелегко приходилось. А вот если бы вовремя нашелся взрослый, который бы во всем разобрался и пришел на помощь... И вот что он имел в виду: «Сделаю вид, что мне не наплевать, в надежде, что у кого-то из вас развяжется язык. Но на самом деле я просто хочу уйти домой поскорее». Сколько я себя помню, меня всегда ставило в тупик, что люди постоянно выдумывают что-то, чего на самом деле нет. Они врут о том, кем работают их родители, и о том, где куплена их одежда. Говорят, что дружат с кем-то, а на самом деле терпеть этого человека не могут. На физре притворяются, что хотят поиграть в вышибалы, а на самом деле используют игру как повод безнаказанно отколошматить кого-нибудь мячом. «У тебя такая красивая прическа» может означать все что угодно от «Ты стремная, но у тебя можно списать математику» до «Не бросай меня, я боюсь остаться одна». В фильмах и книжках постоянно врут про любовь и дружбу: что каждый стремится прийти другому на помощь, и что можно честно поговорить с кем-то о том, что радует и что гнетет, хотя любой школьник понимает, что на самом деле никому друг до друга дела нет, и в лучшем случае люди способны лишь развлечь другого человека на время. ― Ты дружила с Аленой Брусницыной? ― спросил директор. ― Вы, как мне сказали, сидели за одной партой. ― Мы не дружили очень уж близко, ― ответила я. ― Нас просто когда-то посадили вместе. Разумеется, если бы Алена считала зазорным со мной сидеть, она бы не сидела. И все же в число «ангелов», как называли себя Алена и трое ее подпевал, я не входила и не стремилась туда попасть ― «ангелов» в школе ненавидели не меньше, чем завидовали. Но все-таки Алена удостаивала меня своей компанией достаточно часто, чтобы я оказалась среди подружек, которым Алена жаловалась на пропажу дорогого браслета, подаренного ей родителями. И именно я предположила, что она могла забыть браслет в ящике парты ― а уже сама Алена вспомнила, что после уроков в классе в тот день дежурила Даша-Кубометр. Дежурила она всегда одна, потому что с Дашей сидеть за одной партой никто не хотел. Директор кивнул, спросил: ― А с Дарьей ты общалась? Я отрицательно качнула головой: ― Очень мало. ― Ты была в курсе, что ее травили? Даша-Кубометр стала изгоем в буквально с момента своего появления в классе. Никому бы дела не было до ее веса, если бы Даша сама не доказывала всем и каждому, что не толстая, приводя в качестве аргументов таблицы мерок и килограммов. Даже ее странички в соцсетях были об этом. ― Да. Я как раз недавно сказала ей, что она должна честно поговорить с ребятами, объяснить, что с ней так нельзя, потребовать прекратить ее цеплять, ― сказала я. Я действительно сказала Даше буквально это. И как и ожидалось, после того, как Даша-Кубометр последовала моему совету и высказала десятому «Б», что с ней так нельзя, травля лишь набрала обороты. И все, кто раньше не повелся бы на задумку Алены Брусницыной, с готовностью поддержали ее. Юрий Сергеевич, видно, успел забыть, что такое учиться в десятом классе, раз принял мои слова за чистую монету. Но скорее всего он просто слушал вполуха. ― Но все-таки, раз ты была на Дашиной стороне, почему не вмешалась, когда ребята придумали этот жестокий розыгрыш с пропажей одежды? ― Меня в тот день не было в школе на первых уроках, я ходила к врачу, ― сказала я, словно бы сожалея. ― Я пришла только во второй половине дня. Мне не нужно было присутствовать при обсуждении розыгрыша, я и так знала, как все будет: Алена, винящая Кубометр в пропаже своего драгоценного браслета, придумает какую-нибудь пакость; разозленные Дашиными тирадами одноклассники поддержат ее, даже если королеву занесет на поворотах... Расправу над Дашей-Кубометр было уже не остановить, как лавину. Люди очень тупые. Если вы говорите правильные вещи, они сделают все, что вы хотите. Я пришла в школу во второй половине дня и успела увидеть все, что хотела. Даше-Кубометр пришлось выглянуть из раздевалки голой и в слезах, чтобы позвать на помощь учителя. Затем в школу явилась Дашина бабушка, заявившая, что десятый «Б» ― клубок змей в банке, уроды и малолетние преступники, которые скоро сгниют в колонии. Алена в ответ сказала, что это Даша-Кубометр сгниет в колонии, потому что она воровка, а помимо того ― жируха, нищебродка и убожество. После недолгого разбирательства администрация вынесла вердикт: Алена Брусницына как организатор травли в нашей школе учиться больше не будет. ― Браслет-то так и не нашли, кстати, ― не очень изящно сменил тему Юрий Сергеевич. ― Но я вот думаю, что Даша не виновата… У тебя нет идей, кто мог это сделать? ― Уверена, никто из наших одноклассников его не крал! ― с возмущением воскликнула я. Я и правда была в этом уверена. Это ведь не кто-то, а я вытащила браслет из Алениного рюкзака ― тот стоял прямо возле моего стула. Сейчас браслет лежал у меня в кармане. Я намеревалась после всего произошедшего засунуть его за батарею в школьном коридоре или еще куда-нибудь. Как будто сама Алена его там забыла. Или кто-то стащил, но испугался и выбросил. Неважно. После того, как я избавлюсь от улики, можно будет считать, что авантюра закончилась успехом. А она закончилась успехом: место рядом со мной освободилось; буквально через час после позорного изгнания Алены из школы одна из ее бывших подружек-«ангелов», Женя ее звали, робко спросила, можно ли ко мне подсесть. Я ответила: можно. А после уроков в тот день ко мне подошел Аленин парень, Дима, и с показной небрежностью сказал: ― Ты на набережной Карповки живешь? Я по соседству. Хочешь, после школы вместе пойдем? Я постаралась ответить так, чтобы ответ означал сразу и «да», и «нет»: ― Меня обычно забирает со школы папа. Но как же здорово, что мы живем недалеко! Я пока не решила, готова ли я вместе со всем остальным унаследовать и Алениного парня. Он хотя бы красив? Я ничего не понимала в мужской красоте. Он был капитаном футбольной команды и популярен в школе, и мог пригодиться в один прекрасный день, но еще был раздражающим и глупым. Едва ли я смогу подолгу находиться рядом с ним. Но ведь королева может держать при себе шута. Фокус в том, чтобы избавляться от людей, когда они тебе больше не нужны, так, чтобы они не затаили на тебя злобу. Но это все было неважно. А важно было вот что: когда Алене объявили, что ее выгоняют из школы, у нее сдали нервы. Именно этого мгновения я ждала так долго, хотя Алена не сделала лично мне ничего плохого. Безупречная пластиковая Алена Брусницына ревела. Она у всех на глазах в буквальном смысле ползала перед директором и завучем на коленях посреди школьного коридора и умоляла не делать этого. Она кричала, что отец убьет ее, живого места не оставит, и ее маму убьет тоже. Глазурь ее идеальности слезала с нее, как кожура с картошки, и обнажался стыд, горе, необъятный ужас и беспросветное одиночество. Истинность ее чувств наполняла меня, как воздушный шар наполняется теплым воздухом. Я почувствовала себя какой-то легкой и гораздо сильнее, чем обычно, почти всемогущей. Мне стало так хорошо, что пришлось ухватиться за стену: ноги подгибались. Мир стал ярче и обрел больше красок. Мне даже показалось, что сквозь школьные стены проступают очертания какого-то совершенно другого здания, с интерьером словно из конца девятнадцатого века, и по коридорам скользят тени людей или даже совсем не людей в старинной одежде… Это, пожалуй, было немного странно, ведь у меня совсем нет воображения. Я никогда не принадлежала к числу тех детей, которые думают, что мир полон чудес, а в шкафу спрятана дверь в волшебное королевство. В любом случае это продолжалось так недолго, что мне не удалось все это хорошенько рассмотреть. Но эти несколько мгновений были настолько ослепительны, что стоили всего этого долгоиграющего плана. После этого Алена упала в обморок. Последний раз я видела ее неподвижно лежащей на полу школьного коридора с разбитыми в кровь кулаками, ее лицо стало серым и странно сморщенным. Такого прежде не случалось. Я была озадачена и, пока все суетились и кричали «Вызывайте скорую!», постаралась поскорее уйти. Говорили, что ей потом стало лучше и вроде бы ее здоровье серьезно не пострадало, но в школу она, конечно, больше не приходила. Дашу-Кубометр тоже не видели на уроках с тех пор. Говорили, что она через несколько дней тоже почему-то оказалась в больнице. Но до нее мне дела не было. ― Ты уже такая взрослая, ― сказал директор. ― Ну и летит время, конечно... Как твои дела-то сейчас? Не обижают? С кем-то дружишь? ― Оценки нормальные, дядя Юра. Дружу со всеми понемножку. ― Помню, в младших классах была такой злюкой, вечно со всеми затевала драки… Я тебя мысленно называл «Маугли наоборот», ― директор усмехнулся. ― Ну, знаешь, волчонок в человеческом мире. Я знаю, что Август любит тебя, ты ни капли не была похожа на детей, с которыми дурно обращались в семье ― а ты удивилась бы, если бы узнала, сколько я таких встречал, ― и все-таки ты тогда была немного странной... Я беспокоился, сможешь ли ты когда-нибудь поладить с ребятами. Я улыбнулась как могла мило: ― Сейчас все хорошо. Давно уже ни с кем не дерусь. ― Хм… Ладно. Передавай привет Августу. Несколько моих одноклассников маялись в очереди у директорского кабинета в ожидании такого же допроса. Я прошла мимо них в школьный вестибюль, а затем к гардеробу. Но переобувшись и надев свою уличную куртку, я направилась не к выходу, а в другую секцию гардероба, подальше от моей. Я шла крадучись, но мне никого не встретилось ― уроки уже закончились. Я достала из кармана Аленин браслет. Он был серебристым, с дурацкими блестяшками. Когда я засунула его между батареей и полом, подумала, что он слишком бросается в глаза. Никто не поверит, что он пролежал тут несколько дней никем не замеченный, его отлично видно от самого входа. Надо придумать другое место. Более укромное, но в то же время не настолько надежное, чтобы уборщицы не нашли этот браслет вообще никогда... И тут я замерла: поняла, что на меня кто-то смотрит. Пока я возилась около батареи, кто-то бесшумно зашел в гардероб, и я слишком поздно заметила его. Это был кто-то высокого роста, взрослый. Это был… Это был мой отец. Я стояла на корточках посреди гардероба с чужим браслетом в руках, а отец неподвижно стоял, прислонившись к дверному косяку, почти слившись с тенями в своем черном пальто, и смотрел на меня. ― Ты что, за мной следил? ― глупо спросила я, понятия не имея, что делать. Он все понял? Да тут бы и последний идиот понял. Наверное, он в ярости. ― Приехал встретить тебя после школы и заметил тебя в вестибюле. ― Он выхватил браслет, покрутил его в руках. Спросил серьезно: ― Это той девочки? Той, которой ты завидовала? ― Я не завидовала! Вот еще, много чести... Я правда не завидовала. Мне бы не хотелось, чтобы вокруг меня толпились подружки из-за страха или из-за подарков. Хотелось как-то иначе. Как? Я пока точно не знала. И была практически уверена, что так, как мне хотелось бы, и не бывает. ― …Меня просто раздражало, что все пляшут под ее дудку. Какие бы пакости она ни творила, все ей сходило с рук. Мне всего-то и хотелось, чтобы все увидели, какая она… ― И тут я неожиданно для самой себя добавила: ― И даже больше того ― чтобы… она сама себя рассмотрела… Но я не успела задуматься, что, собственно, я имела в виду, потому что отец, несколько мгновений смотревший на меня молча, сказал: ― Знаешь, что я думаю? Тебе стоит вернуться на домашнее обучение, вот что. ― Что? Нет! ― взмолилась я. Домашнее обучение ничем не плохо само по себе, но там не будет людей. Не будет этой чистой, необузданной радости от соприкосновения с их темными тайнами. Нет, в прошлый период учебы на дому у меня было несколько преподавателей, и я не сказала бы, что с них было совсем нечего взять. Был репетитор по математике, настолько самоуверенный, что несколько раз поправил меня насчет интегралов. Он ошибался, но я не стала спорить. Еще он иногда клал мне руку на бедро. В доме кое-где были расставлены камеры, и однажды я с ним села на диван так, что когда он попытался прижать свой мерзкий слюнявый рот к моему, я знала, все будет записано. В последний раз я видела его в суде, и сочащийся из него ужас был упоителен. Была еще учительница литературы, которую я просто по старинке довела, как доводила учителей в младших классах. Она сначала изрыгала обычную бессмыслицу вроде: «Да что ты себе позволяешь», а потом правда начала сыпаться из нее, как песок, если сделать ножом надрез на целлофановом пакете: брызгая слюной и почти захлебываясь, она кричала, что она ненавидит своих учеников, вообще всех детей ненавидит, этих тупоголовых тварей, да и литературу тоже, что у нас все впереди, а у нее все позади, что она никто, что скоро умрет, а ее жизнь была выброшена на ветер. Но их эмоции были какими-то несвежими, припыленными, в них не было того тепла и сладости, как от Алены и других моих одноклассников, которые ложились в меня, как еще горячая булочка с вареньем. Я не хотела назад на домашнее обучение. ― Мне правда жаль, пап. Я извинюсь и перед Дашей, и перед Аленой, — сказала я, улыбаясь отцу своей лучшей улыбкой, как когда репетируешь перед важными фото. Никак это не прокомментировав, мой отец не спеша положил Аленин браслет в карман своего пальто, молча развернулся и пошел к выходу. Я поняла, что он действительно очень зол, хотя со стороны и не скажешь. В машину мы сели так же молча. По дороге домой он не включил радио со своим излюбленным джазовым старьем и ни разу не прокомментировал манеру езды других водителей. Даже не предложил заехать в кафе недалеко от дома, где он любил какой-то салат, а я ― замороженный йогурт. Зато успел выкурить две сигареты. Мы с отцом всегда и обо всем говорили довольно честно, он в этом был непохож на большинство людей. О некоторых вещах он врал ― например, о моей матери или о причине наших постоянных переездов, ― но я знала, что это вранье, а он знал, что я знаю, так что в основном мы просто не обсуждали это. Сейчас мне хотелось разбить тишину и сказать… Что сказать? Пап, помнишь, я в младших классах ко всем цеплялась и меня в конце концов отправили к школьному психологу? Так вот, ничего не поменялось, просто я научилась лучше притворяться. Пап, все кажется мне серым и скучным, и единственные моменты, когда я чувствую себя живой ― это когда с человека слезает глазурь и я вижу обнаженную правду мира. Тогда все освещается и обретает краски, и это не какая-то метафора. Что это значит? Все это знают и просто избегают говорить об этом, как и о множестве других вещей? Или только я одна вижу, что мир таков? Но я молчала. В лучшем случае меня снова отправят к психологу. Молчать было неприятно. Я, еще садясь в машину, даже хотела было «забыть» пристегнуться, чтобы отец меня одернул ― хоть что-то сказал, ― но это было бы совсем по-детски, так что я пристегнулась. Косилась на руки отца в перчатках на руле и пыталась понять, что же будет. ― Я поймаю тебя на слове, ― сказал он наконец. ― Ты сказала, что извинишься перед Дашей и перед Аленой ― вот и сделай это. Навести их обеих. Сделай так, чтобы они обе вернулись в школу. Тогда посмотрим. ― А толку-то? ― не поняла я. ― Допустим, уговорю я их вернуться… ― На самом деле я сильно сомневалась, что Алена вернется в школу после пережитого унижения, даже если ее здоровье восстановится. А Даша вообще, если в школе не привирают, в коме, хотя я понятия не имела, как до этого дошло: ее никто пальцем не тронул. Но отец и так прекрасно об этом знал. ― Но ничего ведь ведь не изменится. Алена стерва, но хотя бы зубастая, своих «ангелов» она не давала в обиду. А Даша ― просто размазня. Она вечно хочет внимания и никому ничего хорошего не сделала. Она сама виновата, что над ней издевались, и над ней и дальше будут издеваться. ― Неважно, кто она. Или кто Алена Брусницына. Важно, кто ты. Когда ты что-то делаешь, даже чужими руками, имеет значение только то, что этот поступок говорит о тебе. ― Ну да, ну да, ― кисло сказала я. ― Я волчонок в человеческом мире. Уже слыхали. ― Что? Кто тебе такое сказал? ― вздрогнул отец. На миг у него сделалось такое странное лицо: в полутьме машины бледное, как у трупа, глаза ― как провалы в черноту. И я тоже вдруг испугалась, сама не зная чего и почему. ― Да фигня, ― буркнула я. ― Директор, ну дядя Юра, сказал, что в младших классах я казалась ему волчонком. Как там он выразился… «Маугли наоборот». ― А, дядя Юра, ― отец успокоился. ― Ладно. В общем, твоя задача, если не хочешь снова учиться на дому ― вернуть в школу Алену и эту Дашу, хочешь ты этого или нет. Какое-то время мы ехали в тишине. Потом я все-таки решилась спросить: ― Пап… Ты думаешь, со мной что-то не так? Я не такая, как все? ― Все не такие, как все, тыква. ― Он часто звал так меня, когда я была помладше, потому что день рождения у меня 31 октября. Помолчав, добавил: ― Это просто твоя природа. Это ничего.