Седьмой город

Марина Морозный воздух обжигал лёгкие. Я лежала на снегу, пальцы, сжимавшие рукоять меча, почти не слушались, а кольцо тёмных фигур вокруг меня cужалось. Шепот Осколков ночи становился всё громче, утягивая меня в полузабытье… Из него меня вырвала внезапная резкая боль и хруст: кристаллические пальцы ближайшего из Осколков проткнули мне ногу насквозь. Я закричала. Подняла меч и сделала слабый взмах. Клинок едва поцарапал блестящее тело Осколка, но он хотя бы вытащил свою мерзкую руку из моей ноги. Там, куда вонзились пальцы, осталось несколько отверстий — из них тут же начала толчками выливаться кровь. Я попыталась отползти, заливая снег под собой красным. Но голова кружилась, тело казалось чужим, будто налитым свинцом. Я ткнула мечом еще несколько раз, почти вслепую; рука дрожала, я дышала тяжело и хрипло. А главное, шепот Осколков проникал всё глубже, заполняя мой разум. Сил, что дали мне боль и адреналин, хватило лишь на пару мгновений. Я чувствовала, как мои страх и боль постепенно снова превращаются в бессильную покорность. Во всем этом нет никакого смысла… Зачем сопротивляться, можно просто лечь на снег и сдаться, сдаться, сдаться… — Не спать, человечка! Компания таких... ммм... недостойных созданий вредна для шерсти, — прозвучал знакомый голос. Шепот Осколков резко оборвался. Я кое-как разлепила глаза и увидела знакомую фигуру в помпезном фиолетовом жакете. Точнее, целый десяток таких фигур. Множество совершенно одинаковых Фамулусов стояли среди окруживших меня теней: хвост у всех был высоко поднят и мотался в воздухе, в руке все держали небольшое карманное зеркальце в золотой оправе на цепочке — сейчас оно было раскрыто. Внутри зеркала горел странный свет, более яркий, чем если бы оно просто отражало тусклый свет луны. Осколки Ночи замерли, то ли колеблясь, не отступить ли, то ли выбирая, на кого напасть. Затем один из них сорвался с места и устремился на одну из новых жертв. Но фигура Фамулуса при столкновении исказилась, как отражение в воде, и растворилась в воздухе. Другие Фамулусы щелкнули зеркалом, и оно выпустило несколько бликов, похожих на солнечные зайчики — вокруг стали появляться новые иллюзорные копии. Они начали двигаться в разных направлениях, создавая хаос. Осколки ночи, привыкшие к охоте на одинокую жертву, заметались между двойниками, не понимая, кого атаковать. — Ты ведь не планируешь лежать тут вечно? — поинтересовались у меня десяток Фамулусов сразу. Ну какой же он раздражающий! — Я... не могу встать, — прошептала я. — Поднатужься! Ты слишком тяжелая для того, чтобы я тебя нес! — Рука в перчатке, заканчивающаяся заметными под тканью маленькими коготками, схватившаяся за мою руку и дернувшая меня к себе, определенно была материальна. В ногу будто вогнали железный штырь, я не сдержала жалобного всхлипа. Фамулус потащил меня за собой в гущу деревьев. — Бежим, бежим, человечка! — его голос, хоть и полный привычного высокомерия, был сейчас резким и напряженным. — Я не намерен становиться ужином для этих отвратительных штуковин! Замешательство Осколков длилось недолго. Отражения, что появлялись из зеркальца, быстро перестали их интересовать, и они устремились за правильной целью — нами: поскольку я продолжала оставлять на снегу темные пятна крови, потерять меня было сложно. Их шепот, звучащий как леденящий душу звон стекла, снова начал постепенно приближаться. — Сколько времени? — спросил меня Фамулус на бегу. — Без десяти полночь, — прохрипела я, глянув на механические часы на потертом ремешке на своем запястье. — Быстрее, быстрее! Иначе не успеем! Кое-какую надежду вселяло то, что он хотя бы понимал, куда и зачем мы бежим. Сама я мало что соображала. Фамулус продолжал упрямо тащить меня куда-то, словно непередаваемо элегантный и высокомерный паровоз. Я кое-как волочила ногу, которая была сплошным скоплением боли, стискивала зубы, проклинала всё и вся и спотыкалась на каждом шагу. На глаза наворачивались слёзы. Не хватало ещё разрыдаться, он же тогда весь на свои тупые шуточки изойдет! Наконец я зацепилась кроссовкой за какой-то корень, грохнулась на землю и не сдержала стон: — Я больше не могу, Фамулус, я… — Все, можно уже так не спешить, — объявил он. Я запоздало осознала, что невозможно так проехать по снегу коленями и локтями, как я проехалась только что — только по земле, холодной и твердой, но все же земле. Да и мороз больше не впивался в щеки и легкие. Я подняла голову и огляделась. Мы были на поляне, и лес вокруг уже был совсем другой, без снега. И вообще это был не Второй город с его ужасами, а Шестой. Перед нами высились здания Пулковской обсерватории. Ее круглые купола серебрились в лунном свете, словно фонари маяков. — Но зачем мы здесь? Наверное, Фамулус просто выбрал единственный доступный ему путь к спасению, и стоило порадоваться, что меня хотя бы больше не преследуют Осколки ночи, но я не хотела оказаться в полночь в Пулкове с дырой в ноге. Без денег на такси, без телефона, чтобы вызвать скорую. — Просто ты выглядишь жалко как никогда… — Ты правда не можешь промолчать даже сейчас? — простонала я. — …а в замке Короля есть средства тебе помочь. И если я верно понимаю, более быстро и эффективно, чем в твоем Седьмом городе, — договорил он. А, так обсерватория была не конечной точкой нашего назначения, а удобным переходом. — Ты ведешь меня в замок… — наконец сообразила я. — Подожди! Даша осталась там, во Втором городе... Я должна найти ее как можно скорее, иначе она совсем заблудится и... — Ты, видно, умеешь летать? — заметил он язвительно. И он, конечно, был прав, без его помощи я сейчас не могла даже встать. — Той глупой человечке уже не помочь, — добавил он. — Давай поможем хотя бы тебе, а потом ты попробуешь найти того человека, который приходил в больницу, помнишь? Я только сейчас осознала: хоть Фамулус действительно не умел драться и не был особенным храбрецом, но все же не бросил меня в беде. — Спасибо, — тихо сказала я. Кошачьи уши Фамулуса нервно дернулись. — Как я уже говорил, мне приятно блистать на твоем скромном фоне. Но, пожалуйста, постарайся не доводить до таких ситуаций в будущем. Мы поднялись по каменным ступеням центрального здания, с массивными колоннами и самым высоким куполом. В Пулковской обсерватории в Седьмом городе я не бывала со времен школьной экскурсии в младших классах. Там ступени тоже были, как и здесь, расписаны планетами и орбитами? А меридиан посередине был нарисован?.. Двери были приоткрыты, словно ждали нас. Внутри обсерваторию наполнял мягкий золотой свет от ламп и приборов. Пахло пылью и металлом, в центре главного зала высился массивный телескоп, направленный в проем в потолке. Табличка под ним гласила: «Большой рефракторъ для изслѣдованія двойныхъ звѣздъ». Он медленно вращался, наблюдая за небом. Люди здесь тоже были — вернее, не люди, а обычные странноватые обитатели Шестого города: облаченные в профессорские одежды, они суетились, карабкались по латунным лестницам, что-то измеряли и настраивали. Фамулус, не теряя времени, направился к телескопу, и я, тяжело опиравшаяся на него, тоже. Я по-прежнему оставляла за собой пятна крови, но никто, казалось, этого не замечал. Шестой город немного механический. Как заводная игрушка. Населяют его безобидные фантазии; я благодаря постоянству этого мира и сходству с настоящим Питером в основном использую его как средство добраться до более дальних городов, так что я никогда особо не вникала, как он функционирует. Но именно он из всех городов Грёзы заставляет задумываться о квантах и вот этом всем из учебника физики: как живет этот город без наблюдателя и живет ли вообще? Вытрет ли кто-то мою кровь с пола? Или в следующий раз ее тут просто не будет? Если я спрошу об этом самих профессоров, они найдут разговор увлекательным или прогонят с криком «Некогда нам отвлекаться на посторонних и их детские вопросы»? — Время суток как раз нужное. Надеюсь, ты умеешь ходить по звёздам, — сказал Фамулус. Он крутанул одну из ручек, и телескоп заскрипел, поворачиваясь к определённой точке на небосводе. — Что это значит? — простонала я, вцепляясь в перила. Я заглянула в окуляр, и ночное небо стало двигаться, словно ожившая картина. Мириады точек света складывались в узор, в карту пути, словно паутина из серебра. В конце тропы в далеком мерцании виднелись очертания Замка Короля. — Смотри в окуляр, а под ноги не смотри, — предостерёг он. — Смотришь, шагаешь, не падаешь. Всё просто. Зная урм, он легко мог умолчать, что любой неверный шаг отправит меня в пустоту. Ладно, попробуем… Продолжая смотреть только на звёзды в окуляре, сложившиеся в тропу, я сделала пару шагов. Звуки обсерватории постепенно расплылись, стихли. Вокруг воцарилась ночная тишина, густая, как вода. Нарушало ее только нервное мурлыканье Фамулуса, который пытался успокоить им то ли меня, то ли самого себя. Я все еще не была уверена, можно ли мне взглянуть себе под ноги, но краем глаза видела, что каждый шаг Фамулуса оставляет на тропе лёгкие завихрения света. Мы действительно шагали по звездам. Звучит красиво, вот только я скорее ковыляла, практически вися на Фамулусе. И все же бездна вокруг меня, полная звезд, была, наверное, самым прекрасным из всего, что доводится увидеть человеку. Замок становился все ближе, переплетение его слегка кривоватых шпилей и арок мягко светилось во тьме. Создатель замка явно не руководствовался ни идеей пользы, ни эстетики. Странное и одинокое, это сооружение напоминало то ли детский замок из неровно поставленных друг на друга кубиков, то ли птичью клетку, то ли скелет. Я не помнила, всегда ли оно таким было или начало казаться таким только в отсутствие Короля. Когда мы достигли конца пути, звездная тропа незаметно превратилась в серебряную лестницу. Еще шаг — и ноги коснулись твёрдой опоры: мы прошли сквозь проем в каменной башне. Я оказалась в круглом зале, за стеклянным куполом потолка сверкали те самые звёзды, которые привели нас сюда. — Добро пожаловать в Замок, — торжественно сказал Фамулус. После его слов пространство будто вздрогнуло, и мир перевернулся… А, нет, это я все-таки не устояла на ногах и оказалась на полу. Несколько секунд я лежала, стиснув зубы и дожидаясь, пока перед глазами не перестанут мельтешить круги боли. Потом попыталась встать, но жалко всхлипнула и оставила эту явно бесполезную затею, тем более Фамулус приказал: — Будь добра не двигаться, человечка. Ты же не хочешь испачкать всё это великолепие кровью? — Это что… тронный зал? — прохрипела я. Я никогда раньше его не видела. — Да, да, да. Жди меня тут. Я поищу что-нибудь для твоей ноги или спрошу Ноября. Не заглядывай в окошки в форме полумесяца, держись подальше от гобеленов с единорогами и не пытайся пересчитать стеклянные шарики в коробке. И ничего не ешь и не пей, даже если... — Даже если Каролина предлолжит мне чай, я знаю. Фамулус исчез. Я лежала на холодном мозаичном полу, каждое движение отзывалось болью, и чтобы отвлечься от нее, я принялась разглядывать тронный зал. Он сохранял некоторое сходство с обсерваторией: через прозрачный потолок виднелся звездный небосвод и луна, которая в этом мире была похожа на серебряную рыбу, в углу стоял телескоп — может, для таких же путешествий, как мы только что проделали, только в обратную сторону, а может, и нет, логику Грезы пытаться понять бесполезно, — а под потолком кружили миниатюрные модели планет. Они двигались плавно, как будто управлялись невидимым механизмом, и тихонько звенели, наполняя зал мелодией, похожей на перезвон музыкальной шкатулки. Но в основном первым, что бросалось в глаза в тронном зале, было запустение. Пол рассекала длинная трещина, повсюду валялся какой-то мусор — щепки, осколки стекла. Вдоль стен стояли пустые кресла. Центральное, самое высокое кресло напоминало яйцо дрозда, причем не только цветом — бирюзовое в крапинку, — но и формой; ковёр у его подножия выцвел и покрылся пылью. На кресле был брошен плащ из чего-то, похожего на нежную светящуюся паутину, и шляпа, обвитая цепочкой из жемчужин — похоже, за годы их никто так и не решился убрать. Из шляпы высунулся Червячок-из-ноздри, маленький безобидный Кошмарик; ощерился на меня несоразмерно острыми зубами. Я послушно изобразила испуг, хотя, конечно, давно была не в том возрасте, чтобы бояться, что кто-то откусит мне палец, если мне вздумается поковыряться в носу. Червячок с видом победителя скрылся обратно внутрь шляпы. Еще на троне лежала книга, и я была готова поспорить, что это что-то из Собрания Запредельных премудростей, они подстерегали тебя в замке на каждом шагу. На полу недалеко от моей головы стояла коробка, полная светящихся стеклянных шариков. Пересчитывать их желания не возникло, но один из них вдруг выкатился наружу и с мягким звуком лопнул, выпустив из себя крошечный фейерверк, который медленно угас, оставив в воздухе аромат сахарной ваты. Я снова посмотрела на трон и увидела, что книги там больше нет: она успела переместиться поближе ко мне. Под моим взглядом книга радушно раскрылась, открыв мне следующую Запредельную премудрость: «Чтобы понравиться кому-то, предложите ему эскимо. Если откажется, предложите два». Тишину зала нарушил звук шагов, как будто по полу стучит что-то металлическое. Я повернула голову и увидела, как из теней между колоннами застенчиво выглядывает огромный игрушечный леопард с пышной львиной гривой. Его ноги были железными и не совсем подходили телу размером и формой, а вместо глаз блестели крупные пуговицы, чуть поблескивающие в полумраке. Веревочный хвост с пушистым узелком на конце качался из стороны в сторону. Большинство обитателей замка покинули его, разочаровавшись в Короле, который исчез, не оставив объяснений; это был один из немногих, кто остался, храня свою верность — или просто не нашел, куда идти. Кроме того, в отличие от многих урм Леопонка всегда была добра ко мне. Сейчас она подошла ближе и осторожно ткнулась тряпичным носом в мою руку. — Ты пришла пожалеть меня? — я погладила ее. Пятнистая шерсть на ощупь напоминала старое и жестковатое, но уютное одеяло. Но она была ужасно пыльной. Неужели некому даже почистить ее? Игрушечный зверь медленно улегся рядом, свернувшись огромным клубком, и аккуратно прижался к моему боку. От него исходило странное тепло, как будто внутри была зашита лампочка. Мне показалось, что боль в ноге немного утихла. — Спасибо, — прошептала я, уткнувшись лбом в мягкий бок Леопонки. Через какое-то время раздались другие шаги, одни лёгкие и чёткие, другие мягкие, словно звериные. Леопонка подняла голову и тихо зарычала, но, узнав, кто входит в зал, успокоилась. Рядом с Фамулусом шел волк Ноябрь, распорядитель кладовых замка. Его густая чёрная шерсть блестела в свете звёздного потолка. На волке было изысканное барочное платье коньячного цвета с пышной юбкой, расшитой золотом, которое слегка странно смотрелось на его мохнатом зверином теле. — Можешь ее починить? — указал на меня Фамулус. Волк держал в руках что-то вроде сухой змеиной шкуры. — Давно не виделись, Рыцарь. Вот, змеиный выползок тебе поможет. Носить надо будет месяц, не снимая ни на ночь, ни при мытье, — проговорил он низким, чуть хрипловатым голосом, опускаясь рядом со мной, и приготовился обмотать выползок вокруг моей ноги. — Подожди, Ноябрь, а другого средства нет? — запротестовала я. — Мне бы что-то такое, чтобы я смогла ходить сразу, а не через месяц. Ноябрь задумчиво уставился на меня. — Мозаика в Башне Эхо? — Мозаика слишком непредсказуема, — произнёс Фамулус с явным неудовольствием. — А та мазь мышиная у тебя еще осталась? — вспомнил он. — Да ты ведь тогда ей ногу отгрызешь, Фамулус, едва пара шерстинок вылезет, — отверг Ноябрь его предложение. У Фамулуса сделался непередаваемо оскорбленный вид, у меня были свои возражения насчет мышиной мази, но прежде чем мы успели что-то сказать, Ноябрь решительно заявил: — Да, да, мозаика сгодится. Воскресенье и Венера в перигелии, и девочка ела смородину на завтрак. То, что надо. Волк подхватил меня в свои мощные лапы. Я подумала было, что он посадит меня на Леопонку — хотя это причинило бы раненой ноге новую боль, — но он понес меня сам, так аккуратно, будто не человека, а что-то хрупкое и драгоценное. Он уверенно направлялся куда-то по коридорам замка. Фамулус следовал за нами. В свете блуждающих огоньков, освещающих коридоры, тени обоих удлинялись и казались почти живыми. — А ты не хочешь немного отдохнуть? — спросил Ноябрь у Фамулуса. Под глазами у того и правда пролегли глубокие тени, скулы заострились. — Ну да, прослежу, чтобы ты привел человечку в порядок, и отправлюсь… в свое жилище, — ответил Фамулус небрежно, махнув хвостом. — О, в свое жилище, да? — прорычал волк насмешливо, но без злобы, продолжая шагать по коридору. Интересно, какое жилище у Фамулуса? Элегантный особняк, отражающий его эксцентричный характер? Или одинокая башня, куда можно уйти отдохнуть от всех этих раздражающих созданий? Или даже собственный дворец? — Ты не хочешь помолчать? — нервно сказал Фамулус. Ноябрь не стал дразнить его дальше, лишь коротко хмыкнул. — Не хочу, чтобы ты мешался в зале с мозаикой, потому что ты, сам знаешь, с ней не в ладах, вот чего я не хочу. А где ты ночуешь — не мое дело, — произнес он с неким намеком. Фамулус остановился, глядя на волка, затем развернулся. — Приложи усилия, чтобы человечка утром могла продолжить поиски. С этими словами он элегантно исчез в тенях. Ноябрь принес меня в зал без окон и ламп, но стены, похожие на золотой песок, сами светились мягким, приглушённым светом. На полу простиралась гигантская мозаика, сложенная из миллионов крошечных плиточек, кроме нее в помещении не было ничего. Каждый кусочек мозаики изображал отдельную картинку, но все они переплетались между собой, и все это можно было разглядывать бесконечно. Он уложил меня на участок, где изображался ночной сад, где на каждом дереве росли, словно яблоки, звёзды. — Думаю, эта часть знает, как собрать тебя заново. Когда моя кроссовка коснулась плиток, вокруг ноги, как дым, заклубился свет. Лёгкое тепло окутало раненую ногу, боль начала утихать. Зал и пушистая морда Ноября перед моими глазами расплылись, мне показалось, что я перенеслась в тот самый сад, что был нарисован на мозаике. Некоторые из звезд, украшавших деревья, меркли, а другие падали на землю и угасали; казалось, вот-вот погаснут последние и сад накроет полная темнота, и меня пронзила печаль. Но мои руки подняли из травы одну из таких звёзд и посадили её в землю. Мои щеки обожгли слезы: они капали на землю, поливая её. Через мгновение из травы показался росток, он увеличивался и увеличивался, и вот передо мной уже стояло новое дерево со звездами, которое светилось ярче остальных, и несколько соседних деревьев при этом тоже вспыхнули одно за другим. Я наклонилась, чтобы поискать в траве другие упавшие звезды, но тут вновь ощутила под собой холод плиток. Видение отступило. Боль в ноге сменилась лёгким покалыванием. Я посмотрела на нее: нога была цела, но на коже остался тонкий, словно вырезанный ножом, узор — дерево со звёздами. У нас в школе вообще-то форма, я не была уверена, что преподы оценят такую вот штуку, но все лучше, чем обмотанный вокруг ноги змеиный выползок. — Это было… странно, — пробормотала я, переведя дыхание. Ноябрь кивнул. — Мозаика рассказывает истории — иногда твои, иногда чужие, но они становятся частью тебя. — Он наклонился ближе, прищурив проницательные желтые глаза: — Надежда и сострадание всегда важны, Рыцарь, даже если временами кажется, что во всем этом нет никакого смысла, и хочется опустить руки. Я облизала пересохшие губы и кивнула. — Спасибо, Ноябрь. — Тебе тоже стоит поспать. Постелить тебе в твоей старой детской? — Да нет, я лучше дома переночую. Мама будет беспокоиться. Кроме того, во мне снова зажглась надежда. Может, Даша еще жива? Во Втором городе очень трудно кого-то разыскать, люди быстро запутываются в паутине страхов и одиночества, но вдруг… Но сначала все-таки надо бы поспать хоть немного. Нога больше не тревожила меня, но от усталости я едва стояла. Я знала несколько путей, которые позволили бы мне попасть из Замка в Шестой город, а затем в Седьмой, домой. Самый быстрый лежал через кладовую музыкальных раковин с песнями ундин. Я туда и направилась. Вдруг я заметила какое-то движение. Бесшумно и грациозно, словно танцуя, мимо меня по коридору пронеслись несколько лунных лисят. Эти маленькие полупрозрачные существа с большими ушами и длинными хвостами всегда были неотъемлемой частью замка. Их лапки, сотканные из лунного света, даже не касались пола, но в пастях они тащили что-то материальное — перья, какие-то разноцветные кусочки и блестящие осколки. Куда они несут это? Любопытство захватило меня, и я пошла за ними. Стены становились все более растрескавшимися, я видела все больше паутины по углам, блуждающие огоньки в коридорах исчезли, и только лисята мелькали впереди пятнами света. Наконец, лисята скользнули в полуоткрытую дверь. Я толкнула ее и вошла следом. Это оказалась спальня, и она была пропитана чувством утраты даже больше, чем остальной замок. Потолок терялся в темноте. Полумрак спальни разгоняли только звезды и рыба-луна за окнами. На стенах висели порванные гобелены, ковер под моими ногами с вышитой картой каких-то земель был пыльным и вытертым. Посреди комнаты стояла огромная кровать с проржавевшими колоннами балдахина, тоже обветшавшего. Всё выглядело таким заброшенным, что я едва сдержала вздох. Всё — кроме одного из углов комнаты, похожего на уютное гнездо. Угол был отделен от остальной спальни сложенными горкой подушками разных цветов и текстур, с потолка свисали неуклюже сплетенные из выцветших лент и перьев украшения, круглые серебряные колокольчики, золоченые орехи и осколки зеркал. Лисята принялись складывать в этот угол принесённые ими предметы. Похоже, они уже давно таскали свои трофеи — перья, осколки и камушки — к этому уголку, стараясь обустроить его. Посреди этого импровизированного «гнезда» стояла большая корзинка, напоминающая кошачью лежанку. В корзинке, накрывшись несколькими меховыми и шерстяными одеялами и свернувшись клубком, спал Фамулус. В этот момент он выглядел совершенно иначе, чем обычно: не высокомерным или язвительным, а очень уязвимым. Длинные темные ресницы вздрагивали во сне. Я задержала дыхание, чтобы его не потревожить. «Значит, у него нет никакого другого дома», — подумала я, и мне вдруг стало очень жаль его. Было что-то глубоко неправильное в том, что он, Кот Короля, появившийся на свет как некая мечта о компании, сам был настолько отчетливо и безнадежно одинок. — Ваше Величество... — пробормотал Фамулус сквозь сон. Стены спальни украшала коллекция зеркал всех размеров и форм. Сейчас в них отражались образы Короля. Я не хотела подсматривать за чужими снами, так что, стараясь не издать ни звука, направилась к выходу.