Врасплох

У Копирующего было странное понятие о том, как возвращать долг, и о том, кто кому должен. Во всяком случае сейчас Ирука уже подозревал, что ему успели не только отдать с процентами то, что он сам задолжал, но и что его долг вот-вот станет заоблачным. До конца жизни не расплатиться. Хрен с ним, с долгом, лишь бы Какаши не останавливался. С того момента, как холодные жёсткие пальцы с нажимом скользнули по его паху, Ирука понял, что согласен уже на всё, только бы повторить это. Горячее даже через маску дыхание обжигало кожу на шее, казалось бы гладкая ткань ощутимо тёрла. Копирующий ограничился лишь одним совсем лёгким поцелуем, так и не сдвинув проклятую маску. А Ируке было мало. Чёртов джонин как специально остановился, сохранив между собой и им пусть крошечную, но дистанцию. И чувствуешь не его, а сдавившие плечо пальцы, складки трико, касающиеся колена и бедра. Тепло, щекочущие висок и щёку волосы, запах. Такой незаметный, сложный. Запах мыла, пока совсем слабый — пота и совсем на грани почему-то сухой, холодный запах, который никак не удаётся вспомнить. И как дёргано отстёгивают с бедра ножны с оружием, как торопливо на нём расстёгивают неизменный форменный жилет. Но его самого не чувствуешь. Какаши такой же, как всегда, вроде вот он, есть, но вокруг него всегда пустое пространство. Попробуй пройти эту пустоту. В ней невозможно дышать, в ней нельзя находиться. Ирука потянулся к краю маски. Плевать, он глаза закроет, лишь бы не было хотя бы этой преграды. — Не пытайся, — Какаши говорит буднично, перехватывая руку чунина прежде чем тот успевает подцепить край ткани — не надо. — Не буду, — сразу сдаётся Ирука. Какие бы причины ни заставляли Копирующего не снимать маску, они имеют значение хотя бы для него. Но если нельзя так, это ещё ничего не значит. Тяжёлый жилет с мягким стуком падает на пол и Ирука впервые чувствует себя без брони почти голым, это в водолазке-то. В таком случае Какаши в его майке, прикрывающей горло, оставляющей открытыми плечи и обтягивающей так, что прорисовывается всё, может считаться раздетым по пояс? И ведь похоже. Чёрная тонкая ткань обтягивает так, что выделяется всё: острые тонкие ключицы, ямки над ними, рельеф мышц на груди и животе. Свет скользит по гладкой чёрной ткани, обрисовывая слишком чётко. Настолько, что хочется убедиться, не мерещится ли. Дурацкие мысли. Но Ирука проверил, провёл ладонью сверху вниз, от ключицы к животу. И правда, как вторая кожа, под которой в ответ на движение его ладони рефлекторно сокращаются мышцы. Но наверно дурацкие мысли посещают не только его. Какаши тянет с него водолазку всё теми же нервными, дёргаными движениями, и Ирука сам снимает её, стараясь не сдёрнуть хитай. Всё выходит куда хуже от их совместных усилий, потому что вместо хитая с волос сползает удерживающий их шнурок. Сползает лишь частично, и волосы растрёпываются. Часть ещё собранных сбивается на сторону, остальные перевешиваются через кое-как сдерживающую их повязку, падают на уши, шею, лицо беспорядочно пересекающимися прядями. Ирука не любит, когда так происходит, он сразу начинает выглядеть мальчишкой. Между майкой и сбившимся нижним краем маски тоненькая полоска светлой кожи. Ладно, раз маску трогать нельзя, он поступит иначе. И Ирука тянет вниз горловину майки, случайно проведя ногтем по коже. Остаётся розовый след. Прежде чем Какаши успевает сообразить что-то и отодвинуться, Ирука проводит по нему языком. Всю эту полоску снизу вверх, почти вдоль пульсирующей жилки до кадыка. Вкус соли. Копирующий дёргается, как от удара током. А Ирука повторяет, и ещё, вызывая всё тот же отклик. Он и не представлял, что кто-то может чувствовать настолько остро, тем более привычный ко всему джонин. Ещё раз повторить Какаши ему не позволил. Простым и доходчивым как шпала способом. Сделав ровно то же самое, с чего и начал, только без поцелуя и куда медленнее, с нажимом. Вверх и вниз, и ещё раз, прижимая основанием ладони. Так, что у Ируки чуть ноги не подкосились. А опереться можно либо о стену спиной, либо о самого Какаши. Он и опирается, схватившись руками за кажущиеся не такими уж и крепкими плечи, воткнувшись носом куда-то за ухо. А его подхватывают, поднимают. Ирука почти такого же роста, и выглядит крепче. Рефлексы заставляют его скрестить ноги, обхватывая узкие бёдра. Слишком уж шатко, полетят сейчас обо что-нибудь. И как он оказался сидящим на краю стола, всё ещё держащимся за плечи Копирующего, стоящего впритирку между его ногами? — Не упадёшь, — хитро прищуренный глаз. Любой общавшийся с Какаши знал, что так он улыбается или смеётся. — Не упадёшь? — возвращает Ирука вопросом, просто чтобы скрыть смущение. Он же и в самом деле тогда всё спланировал. Спьяну план казался таким простым. Всего-то поцеловать, потрогать, и вот куда привело. Куда и хотел. Только что теперь с этим делать? Кажется, Какаши решил сам найти ответ на чужой вопрос. Потому что всё ещё холодные пальцы заскользили по футболке. Ирука и не представлял, что через одежду могут быть такие острые ощущения. Он попытался вернуть их хоть частично, но Какаши не позволил, убрав его руки с себя. То ли и в самом деле он такой худой, то ли из-за этой безрукавки. В форме Копирующий всегда выглядел крупнее и старше. И кажется очень-очень важным узнать, какой же он на самом деле. На принятие решения у Ируки ушли доли секунды, и вряд ли к этому имела отношение голова. Наплевав на чужое мнение, он решительно рванул край майки на себя, захватывая его, и потянул вверх. Не будет же Какаши сопротивляться? Он и не сопротивлялся, почти. С задранной до подмышек, почти до горла майкой, удерживающий маску. На очень светлой коже морозными росчерками белые штрихи шрамов. Их меньше чем могло быть, их всё равно слишком много. Это ловится краем глаза, пока они стягивают майку и эта часть одежды летит куда-то на пол, а вместе с ней соскользнувший с головы хитай. — Не смотри! Но Ирука уже видит перед собой вращение алого и чёрного. Долю секунды, прежде чем Какаши зажмурился. Просто шрам, рассекающий тонкую бровь, веки и скрывающийся под маской. Ирука ладонью прикрыл этот глаз. — Я не смотрел. Всё хорошо. Ресницы щекочут ладонь. Пепельные волосы закрывают лицо, накрывают его руку. Ирука впервые, пожалуй, врёт не смущаясь. Потому что в ту секунду он чувствовал, как что-то смотрит в него из этого водоворота. Читает его. — Да, всё хорошо. Я не успел, — Какаши смотрит на него своим собственным, обычным тёмным глазом из-под завесы пепельных волос. Растерянно и беспомощно. И Ирука снимает свой хитай. Сам завязывает его Копирующему на затылке, опуская на левый глаз. Конечно, он врёт. Но не говорить же Ируке, что он видел. Потому что он видел себя. Таким, каким его видит Ирука Умино. Растрёпанным, растерянным, настороженным. И где-то в душе теплеет оттого, что кто-то может видеть его именно таким. Самым обыкновенным. Зря он отвлёкся. Стоило выпустить ход событий, и попался. Не знающий, хочет он чего-то или нет Ирука уже слишком близко. Они и так слишком близко друг к другу, чтобы чувствовать чужое возбуждение, этого не скрыть, но чунин вновь проводит языком по его горлу. Эффект — куда там райтону. Упал бы, не будь края стола и этого чунина. А Ирука не останавливается на этом, пока Какаши не выясняет, что с ним может сделать такое простое действие, как мягкое скольжение языка этого встрёпанного, похожего сейчас на мальчишку чунина по шее, по ключицам, по груди. До темноты в глазах, до болезненной ломоты в паху, до судорог. Только дыхание перехватывает и надо ухватиться хоть за что-нибудь, иначе не удержаться. И какой эффект на Ируку оказывают его собственные действия. Никаких поцелуев, никакой чакры, только пальцы и знание человеческого тела. Знание, которое вдалбливали совсем для другого и которому нашлось такое хорошее, правильное применение. И насколько может мешать то, что осталось на них из одежды. Избавляться хоть как-то, наспех, не отпуская друг друга ни на секунду. Бестолково, неловко, жарко. С нетерпеливой дрожью. Ощущая бархатисто нежную кожу и липкую влагу. Чуткие жёсткие пальцы, которые что-то творят с ним. Они оба делают это друг с другом. Чувствовать так остро, невыносимо, мало. Не останавливаться, до края. Быстро, горячо, ярко. Ну не знает он, как было надо. Но за веками плывут цветные круги, а дыхание никак не выровняется. И так хорошо, что есть этот стол и Ирука, за которого можно держаться. Ирука, который держится за него, лишь бы не упасть. И всё равно падает, повисает на нём. Они оба висят друг на друге, подпирают, пытаются отдышаться. Запах терпкий, сладковатый, будоражащий. И воздух по влажной коже прохладой. Наверно он делал всё неправильно. Но если бы время вернулось вспять — повторил. Точно так же. С падением в этот ало-чёрный водоворот, с этой неловкой неумелой спешкой. Лишь бы они продолжали вот так касаться друг друга. Когда рассудок отказывает, а на каждое прикосновение его языка Хатаке дёргается так, будто через него пропускают разряды тока и молча цепляется за него, слышны лишь резкие шипящие вдохи. А потом, наверно это какая-то секретная техника, оказывается, что простых прикосновений всё ещё холодных пальцев достаточно, чтобы он, Ирука, хотел одновременно продолжать и прекратить, и никак не удавалось так же не издать ни звука, и терялось чувство времени. И всё исчезало в ярких вспышках, в резко сброшенном в момент, когда казалось уже нестерпимым, напряжении, в тяжёлом дыхании, в страхе упасть. Потому что уже совсем непонятно, мир вращается, а его тянет куда-то, пока всё-таки он не падает, чтобы быть не подхваченным, нет, просто кто-то так же падал навстречу. Теперь им некуда падать. Они держат друг друга. Чувствуют друг друга полностью. Пусть и дальше будет так. Как угодно, лишь бы без разделяющей пустоты. И тёплое дыхание щекотало шею и ухо. И выползал откуда-то стыд, что вот он сидит уляпанный, а его держат и не отпускают. — Душ у меня есть, — Какаши запинается, произнося это. Будто мысли прочитал. А Ируке не хочется двигаться. Как подумает, что надо шевелиться, сматывать эти дурацкие обмотки. Можно, он продолжит так сидеть и это время никогда не закончится? Какаши молча поднимает его ногу на уровень стола, заставляя чуть откинуться назад, и одной рукой распутывает плотную полосу ткани. А Ирука вдруг краснеет и не знает, куда себя девать. Чудится, что Какаши смотрит вниз. На него, на них обоих. Он действительно смотрит. Но опалесцирующие, поблескивающие капли и потёки на смуглой коже, на редкие чёрточки шрамов и спускающийся к паху расширяющийся тёмный треугольник волосков, на лежащий в паху уже опавший, выглядящий таким мягким член. Ловит себя на странном желании легонько пощекотать его самыми кончиками пальцев. Его совсем рядом, чуть ближе и они снова будут касаться друг друга. Одёргивая себя, переводит взгляд на заляпанные форменные штаны Ируки. Когда тёмные, почти чёрные сырые пятна на ткани высохнут — останутся белые следы. И вновь переводит взгляд. — Ну не печать же применять для этого, — бормочет, будто оправдываясь, Копирующий, уже справившийся с одной обмоткой и принимающийся за вторую. И тут Ируку разбирает смех. Печать для раздевания. Какая глупая будет техника. Полезная. Какаши непонимающе смотрит, пока Ирука, вновь свесивший ноги, вынужденный ухватившись ему за плечо наклониться вперёд и уткнуться ему в грудь лбом, лишь бы не свалиться с этого стола, сквозь смех и откуда-то текущие слёзы пытается объяснить. И тоже смеётся, поняв, что сморозил.

***

Когда Ирука возвращается из душа, в чужом трико, Копирующий сидит на стуле, откинувшись на спинку, запрокинув голову, будто спит. Рука свободно свисает, и на кисти, на предплечье проступили вены. Солнечный свет через окно падает на лицо, маска не кажется такой непроницаемо чёрной, и Ирука ловит себя на том, что уже видел его где-то. Этот профиль, эти черты, только чёткие, не скрытые маской. И топорщащиеся волосы. И не может вспомнить, где. Касается плеча. Какаши сонно приоткрывает глаз, кажется, он и в самом деле задремал. — Я сейчас, — и тоже уходит в душ. Ирука садится на хранящий чужое тепло стул. Хочется тоже закрыть глаза и ни о чём не думать. Спать под проникающими сюда лучами солнца. Наверно он засыпает под доносящийся шум воды. Потому что он на площадке под скалой Хокаге, смотрит на вырезанные в камне лица, которые он видит каждый день. И что-то есть в этом очень знакомое. Он никак не может вспомнить что. Но кто-то задаёт ему вопрос и Ирука отвечает. — Совсем разморило? — тёплая ладонь на плече и голос, разбивающий сонное наваждение. Ирука нехотя открывает глаза и вспоминает всё. На грани сна и яви он знает. Наверно знает. — Второй Хокаге, — бормочет он ответ, на заданный во сне вопрос. Повисает пауза, чуть более длинная, чем должна быть. — Приснился урок? — спрашивает Какаши. в голосе которого нет и следа настороженности. Лишь лёгкое веселье. — Кошмар, — кивает Ирука соглашаясь. А Какаши сидит перед ним на корточках и, вытянув руку, перебирает его так и не собранные обратно волосы. — Я там твою одежду постирал. Извини. — Принятый в АНБУ способ приглашать на свидание? — шутит, но ничего умнее в голову не приходит, Ирука, пряча неловкость от такой неожиданной заботы. — Никуда не годится? — определяется Какаши, на плече которого бледным языком пламени татуировка. АНБУ. — Никуда, — уверенно соглашается Ирука. Они встречаются взглядами и понимающе улыбаются. Оба знают, что никуда Ирука отсюда не уйдёт. Ни сейчас, ни после.