Эхо любви

Беллатрикс остановилась возле дивана, на котором сидела Гермиона, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Девушка была молчалива, но вовсе не беззащитна — в её взгляде читалась осторожность, сила и тлеющее любопытство. Свет от настенного бра отбрасывал мягкое золотистое сияние, очерчивая изгибы её лица, освещая локоны, спадавшие на плечи и заставляя глаза блестеть, как расплавленный янтарь. Беллатрикс склонила голову, прищурилась. Она наслаждалась этим видом — тем, как Гермиона, не произнося ни слова, уже вступала в невидимую игру. В её осанке было что-то вызывающее, как у хищника, затаившегося в ожидании. И всё же, когда Беллатрикс приблизилась, между ними возникла вибрация, словно от натянутой струны — чуть тронь, и она зазвучит, сорвётся в нечто большее. — Никак не спится? — прошептала Беллатрикс, и её голос прозвучал хрипловато, бархатно, как шелест тёмной материи. Гермиона не ответила, лишь чуть заметно кивнула, не сводя глаз с ведьмы. И тогда Беллатрикс медленно, с кошачьей грацией, обошла диван, оказалась за спиной девушки, но вместо того чтобы отдалиться, наклонилась ближе, настолько, что её дыхание скользнуло по коже Гермионы, едва касаясь мочки уха. Словно испытывая предел, она провела кончиком палочки по плечу девушки — медленно, с легким нажимом, будто рисовала невидимую линию. Гермиона вздрогнула, но не отстранилась. Лишь дыхание её сбилось, и пальцы сильнее сжали ткань на коленях. Она повернула голову, чтобы встретиться взглядом, и глаза их сомкнулись на короткое, но напряжённое мгновение. — Всего одно движение… — прошептала Беллатрикс, и её губы почти касались щеки девушки. — И всё изменится. Палочка соскользнула с кожи, и Беллатрикс, почти бесшумно, обошла её, оказалась перед ней. Она опустилась на колени, теперь они были на одном уровне, лицом к лицу. Между ними не осталось пространства — только дыхание, только взгляды, полные огня и чего-то запретного. Отложив палочку в сторону, Беллатрикс протянула руку и коснулась губ Гермионы, словно пробуя вкус запретного плода. Та, не отводя взгляда, медленно приоткрыла рот и осторожно захватила пальцы Беллатрикс губами, обвила их языком, втянула внутрь — мягко, дразняще, будто бросая вызов. Ведьма издала короткий, сдавленный вдох — не от боли, а от удовольствия. И тогда Гермиона, не выдержав, подалась вперёд, их губы встретились в поцелуе — сначала осторожном, изучающем, затем — всё более глубоким, наполненным страстью, накопленной за долгие молчаливые вечера. Языки переплелись, скользили друг о друга, как лезвия в танце. Рука Беллатрикс погрузилась в волосы девушки, сжала, притянула ближе. Гермиона ответила с тем же напором. Они сливались в этом поцелуе — две силы, две противоположности, тянущиеся друг к другу сквозь границы, запреты и страх. В этот момент мир за пределами комнаты исчез. Остались только они. Только жар кожи, прикосновения, дыхание, перешедшее в единый ритм. Тишина, наступившая между ними, будто загустела, стала вязкой, насыщенной напряжением и… тяжёлым дыханием. Воздух между двумя женщинами дрожал, как перед грозой. — Зачем ты пришла? — выдохнула Беллатрикс, голос её был хриплым, надломленным, как будто она сдерживала нечто большее. Её глаза, тёмные, как омут, буравили Гермиону. — Ты ушла вчера ночью, — тихо, но твёрдо ответила Гермиона, поправляя прядь волос, заправляя её за ухо. В её движении было что-то уязвимое, но в то же время упрямое, почти вызывающее. — Ты следила за мной? — голос Беллатрикс стал резким, раздражение скользнуло по нотам, как лезвие по стеклу. — Тебя не было весь день, — словно не услышав, продолжила Гермиона. Её глаза не отрывались от ведьмы, в них не было обвинения — только боль и тихая, сдержанная обида. — У меня тоже есть дела, — с нажимом произнесла Беллатрикс, облизнув губы. Она встала с колен, движение было порывистым, но красивым — как вспышка дикого зверя. Ткань платья натянулась на её теле, подчёркивая изгибы. — И это всё?.. — прошептала Гермиона почти неслышно, но так, чтобы Белла услышала. Слова повисли в воздухе, словно раскалённая нить. Беллатрикс напряглась, но промолчала. — А что ты хочешь? — вырвалось у неё слишком резко, почти грубо. Голос резанул, как удар. Гермиона вздрогнула. На глаза навернулись слёзы. Одна из них медленно скатилась по щеке, оставив за собой мокрый след. Чтобы скрыть это, она резко встала и стала собирать лежащие на столике учебники, машинально перекладывая их из стороны в сторону. Боковым зрением она видела, как Беллатрикс смотрит на неё — пристально, не мигая. Белла выглядела уставшей. В её лице появилась тень, её поза стала более расслабленной, но эта усталость не отнимала у неё ни капли власти, ни капли притягательности. Напротив — добавляла ей невыразимой, опасной красоты. Эта женщина тянула к себе как магнит — необъяснимо, мучительно, сладко. Гермиона закусила губу, затаив дыхание. "Чего я жду?" — пронеслось в голове. Она подняла глаза… но Беллатрикс уже не стояла перед ней. И в следующее же мгновение её мягко, но решительно толкнули обратно на диван. Учебники упали на пол с глухим стуком. Гермиона только собиралась вскрикнуть, но не успела — её тело уже прижалось к подушкам, а над ней нависла Белла… без мантии. На ней было только короткое, облегающее чёрное платье, тонкое, как прикосновение шёлка. Оно подчёркивало её бёдра, талию, ключицы. Кожа поблёскивала в полумраке, дыхание — тяжёлое, глубокое. Блэк села ей на бёдра, грациозно и властно, словно восседала на троне. Её колени упирались по бокам от тела Гермионы, руки облокотились о спинку дивана. Лица их были совсем близко. Так близко, что дыхание Беллы щекотало губы Гермионы. Та чувствовала аромат её кожи — смесь зелий, магии, и чего-то звериного, дикого. — Ты всё ещё хочешь знать, зачем я пришла? — прошептала Беллатрикс, и её голос звучал почти ласково, но в нём горела опасность. Гермиона сглотнула. Её сердце бешено билось. В груди всё сжалось от напряжения и желания, будто огонь вспыхнул и разошёлся по венам. Она едва заметно кивнула. Беллатрикс наклонилась ниже и провела языком по её щеке, собирая солёную дорожку слезы, затем по шее — медленно, не спеша, заставляя тело Гермионы выгибаться навстречу. Её пальцы зарылись в волосы девушки, притянули голову ближе. И вновь — поцелуй. На этот раз — глубокий, жадный, всепоглощающий. Без остатка. Гермиона уже не думала. Она отвечала на поцелуй с такой же силой, отчаянной, обжигающей. Её руки скользнули по бёдрам Беллатрикс, вцепились в них, будто боялась, что та исчезнет. Их тела двигались в одном ритме, как будто давно знали друг друга, как будто это было неизбежно. Поцелуи, дыхание, прикосновения — всё смешалось в огненном вихре, в котором сгорали страх, гордость, одиночество. Осталась только страсть. Гермиона не помнила, как оказалась на постели Блэк. Всё было как сквозь пелену сна — мягкое мерцание свечей, тени, танцующие на стенах, и ощущение чьих-то горячих прикосновений. Как будто само время замерло, оставив их наедине с тихим биением сердца и хриплым дыханием. Она помнила обрывки. Стон Беллатрикс, сорвавшийся с губ, когда Гермиона неловко, с дрожью в пальцах, расстегнула последний крючок её корсета. Это был момент, в котором сплелись вызов, страх и странное, неосознанное влечение. Беллатрикс склонилась к ней, медленно, будто хищница, приближающаяся к добыче, но вместо зубов — жаркое дыхание и поцелуи. Каждое прикосновение было искрой — от шеи, где холод металла её кулона сменялся жаром губ, до едва ощутимого касания на животе. Беллатрикс двигалась так, будто знала каждый изгиб тела Гермионы. Не было грубости — только странная, пугающая и притягательная страсть, замешанная на магии и запретном очаровании. Гермиона чувствовала, как теряется в этой ночи, растворяясь в полумраке комнаты, в запахе кожи и сладковатом аромате фиалок, который оставляла Беллатрикс. Казалось, всё происходящее — это всего лишь сон, где желания звучат громче рассудка. Она не хотела что бы этот сон заканчивался, хотела увидеть продолжение, да что уж там, хотела кончить от рук самой Беллатрикс Блэк. Это была её мечта, этой ночью. И Белла выполнила её мечту, тонкие пальцы скользнули по бёдрам, а потом резким движением расставила ноги по обе стороны, теперь она была вся её, вся, чёрт побери, Беллатрикс. Она замечала, как менялся взгляд Блэк, он становился каким-то волчьим, как будто бы она смотрела на свою добычу, которую ловила весь день, и это заводило ещё больше. Пальцы скользнули по клитору, от чего Гермиона не смогла сдержать стон, а её спина выгнулась. Но Беллатрикс не спешила входить в Гермиону, она наклонилась и начала целовать и играть языком с клитором. — Прошу... Мгх, — Гермиона схватилась за подушку. — Белла, ах-х, п-пожалуйста... — сейчас она не могла сдержать того, что хотела сделать весь день. Беллатрикс неспешно вошла в Грейнджер сразу двумя пальцами, это было так неожиданно для Гермионы, что с её губ сорвался то ли стон, то ли скуление, было не понятно. Ведьма не хотела так сразу давать девчонке то, что она хотела: она то ускоряла темп, то вновь замедлялась. В один из таких моментов в голове девушки пролетела мысль: "Да она же затрахает меня до смерти..." Беллатрикс наклонилась к губам Грейнджер и начала целовать их, одновременно добавляя третий палец, в то время как голова уже не соображала, и всё было словно в тумане...

***

Оклемались девушки только с первыми лучами солнца, которые пробивались сквозь тяжёлые шторы, оставляя на телах золотистые тени. Обе были полностью обнажены, и, хотя внешне всё казалось мирным и даже идиллическим, внутри витали чувства, гораздо более сложные, чем просто «довольство». Скорее — смесь облегчения, усталости и тревожной пустоты. Хотя это, как всегда, вопрос взгляда. Со звонком будильника остатки сна мгновенно рассыпались, как пепел. Гермиона резко села в постели, ощущая, как холодный воздух касается её кожи. Волосы растрёпаны, сердце бьётся чуть чаще обычного — не от страха, а от чего-то глубже. Она на секунду задержала взгляд на Беллатрикс — та спала спокойно, даже безмятежно, как будто за спиной не было ни магических битв, ни внутренних демонов. Как будто ночь была просто ночью. Гермиона тихо выдохнула, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя остатки сна, ощущений, воспоминаний. Она потянулась к будильнику и, недолго думая, перевела его ещё на десять минут — десять драгоценных минут, чтобы прийти в себя. Затем, как по команде, начала собирать свои вещи, которые были разбросаны по комнате: трусики на изножье кровати, платье — почему-то на подоконнике, лифчик вообще оказался на люстре. Всё это было почти комично… если бы не было так неловко. Сейчас меньше всего ей хотелось встретиться с Беллатрикс взглядом. Не потому что она её боялась. Нет. Она знала, на что способна эта женщина — на боль, на страсть, на разрушение и на нечто похожее на привязанность. Гермиона боялась другого — себя рядом с ней. Того, кем она становилась рядом с этой опасной, но притягательной ведьмой. И пусть это был не первый раз, пусть границы между запретным и допустимым давно стёрлись в их странных ночах, стыд всё равно жёг. Жгло то, как легко она теряла себя в этих прикосновениях, как отключался разум, уступая телу и желаниям. И всё же... была часть в ней, едва уловимая, тихая, которая не жалела. Хотя и это — как посмотреть. Перед тем как уйти, Гермиона заглянула на кухню — её шаги были быстрыми, почти торопливыми, будто за ней гнались собственные мысли. Она открыла шкафчик, достала стакан, налила холодной воды из графина. Стекло звякнуло о мраморную столешницу — она вздрогнула. Сделав несколько жадных глотков, девушка словно пыталась смыть вкус ночи, стереть с губ ощущение поцелуев, с пальцев — тепло чужого тела. Но вода не помогла. Только напомнила, что всё это было наяву. В ту же секунду, словно в ответ, раздался второй звон будильника — звонкий, раздражающий. Гермиона вздрогнула, поставила стакан и, не оглядываясь, выскочила за дверь, тихо притворив её за собой. Уже в коридоре она услышала, как из спальни донеслось негромкое, недовольное бурчание — низкое, хрипловатое, почти звериное. "Вот и проснулась", — пронеслось в голове. — В этот раз я её хотя бы разбудила, — подумала Гермиона с кривой усмешкой, и это на секунду её успокоило. Но в груди всё равно гудело — не страх, нет… а то самое чувство, что приходит, когда сбегаешь с места, где тебе чересчур хорошо. Тем временем в спальне Беллатрикс сидела на краю кровати. Простыни были смяты, подушка всё ещё хранила чужой запах — жасмина и чего-то едва уловимого, чего не было у неё самой. Она медленно протёрла глаза, затем провела рукой по тёмным спутанным волосам, всё ещё пахнущим магией и потом страсти. Пальцы скользнули по пустому месту рядом, по холодной ткани. — Опять она сбежала, — пробормотала Беллатрикс, полуусмехнувшись. Губы скривились в тени знакомой иронии — не злости, не обиды, а скорее... принятия. Её голос прозвучал почти равнодушно, но взгляд — тёмный, задумчивый — выдавал больше, чем слова. — И правильно, — сказала она себе, вглядываясь в полутень комнаты. — Для неё я — не лучшая компания. Но где-то глубоко внутри шевельнулось нечто другое — почти незаметное: сожаление, притуплённая тоска, то самое чувство, от которого бежала Гермиона, и которое Беллатрикс слишком хорошо знала, чтобы в нём признаваться.

***

Весь день Гермиона изо всех сил старалась избегать встречи с профессором Блэк. Странная ирония: ещё вчера она будто тенью следовала за Беллатрикс, ловила каждый взгляд, каждое движение, как зачарованная. А сегодня — как только замечала знакомую копну чёрных, вьющихся волос на другом конце коридора или в отражении витражного окна — мгновенно поворачивалась в противоположную сторону, делая вид, будто забыла что-то в библиотеке или резко вспоминала об очередной учебной задаче. Она убеждала себя, что делает это ловко, незаметно. И очень надеялась, что Беллатрикс не замечает её поспешных манёвров. Но в глубине души понимала — та замечает всё. Этот внутренний конфликт — смесь стыда, раздражения на саму себя и... чего-то неопределённого, щемящего — сжигал изнутри. Всё тело, казалось, помнило ночные прикосновения, и любое упоминание имени "Блэк" заставляло щёки Гермионы наливаться жаром. Как будто весь мир знал. Сегодня должен был состояться первый урок по Защите от Тёмных Искусств для старшекурсников — дополнительный, вне расписания, но исключительно для тех, кто уже достиг возраста совершеннолетия. Гермионе недавно исполнилось семнадцать, и она с энтузиазмом записалась. Но уже сегодня... она надеялась на одно: что Беллатрикс, при всём своём характере, всё-таки отказалась от роли преподавателя на этих курсах. С лёгкой дрожью в коленях, с книгой, стиснутой в руках до побелевших костяшек пальцев, она зашла в кабинет. Переступив порог, она сразу ощутила холодок вдоль позвоночника. И тогда её глаза нашли то, чего она так боялась. Первая, кого она увидела, была Беллатрикс. Она стояла у преподавательского стола, облокотившись на него одной рукой, в чёрной мантии с серебряной вышивкой по вороту. Волосы — свободно ниспадающие, как тень, подрагивали при каждом её движении. Губы изогнуты в той самой полуулыбке, за которой всегда скрывалось нечто большее — насмешка, угроза или воспоминание. Её тёмные глаза, казалось, сразу заметили Гермиону — взгляд скользнул по ней, как по открытому письму. Ни слова, ни жеста. Только долгая, оценивающая тишина. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Горло пересохло, ноги внезапно стали ватными. Но она заставила себя пройти вглубь класса, выбрав место подальше, у окна. Вдох. Выдох. Главное — не смотреть. Не вспоминать. Не выдать себя. Но Беллатрикс уже смотрела. И в этом взгляде было всё — и воспоминание, и вызов, и что-то совсем неуместное для преподавателя. Гермиона поймала этот взгляд на себе, едва вошла в кабинет, и тут же отвела глаза. Сердце забилось быстрее. Она сделала вид, что заинтересована книгами, что поправляет перо… что угодно, лишь бы не поддаться этой немой игре. Рядом с Беллатрикс стояли Дамблдор и профессор Снегг. Один — в своей обычной напыщенной торжественности, второй — с привычно мрачным выражением лица и холодной отстранённостью. Дамблдор начал урок с очередной, уже знакомой до зубной боли речи о важности ответственности, о дисциплине, об аккуратности в применении заклинаний. Его голос был мягок, как всегда, но Гермиона слушала вполуха. Эти слова она слышала уже десятки раз, если не сотни. Всё внимание было приковано к другой фигуре — к Беллатрикс. Та стояла чуть поодаль, задумчиво перебирая пальцами рукоять своей палочки, и, кажется, наслаждалась тем, как Гермиона изо всех сил делает вид, что не замечает её присутствия. Когда речь закончилась, Дамблдор велел ученикам разбиться по парам. Снейп и Беллатрикс должны были продемонстрировать несколько защитных и атакующих заклинаний, а затем начнётся практика. Гермиона оказалась в паре с Хьюго Дейлом, шестикурсником из Пуффендуя. Парень оказался на удивление приятным собеседником — с живым умом и лёгким чувством юмора. Он сразу нашёл с Гермионой общий язык, что помогло девушке немного расслабиться. Вместе они практиковали «Протего», «Экспеллиармус» и несколько других базовых защитных чар. Хьюго оказался талантлив — его заклинания были точны, движения чётки. Гермиона отметила, что он мог бы стать отличным аврором. Но даже увлечённость учебным процессом не могла полностью отвлечь её от пристального, цепкого взгляда. Беллатрикс, как хищница, не упускала её из поля зрения. Вроде бы помогала другим, поправляла ошибки, комментировала технику… но каждый раз, проходя мимо Гермионы, задерживала шаг, будто случайно. Иногда даже что-то бормотала себе под нос — слишком тихо, чтобы разобрать слова, но достаточно выразительно, чтобы Гермиона почувствовала: это было сказано именно ей. Один раз Беллатрикс остановилась прямо за её спиной, когда Хьюго готовился к очередному заклинанию. Её голос прозвучал хрипло и мягко: — У тебя всегда была хорошая реакция, Грейнджер. Не потеряй её... в бою. Гермиона не обернулась. Она лишь сильнее сжала палочку и сосредоточилась на защите. Лишь бы не дать ей повода… Лишь бы не дать ей победу в этой молчаливой дуэли взглядов и намёков. Урок закончился быстрее, чем она ожидала. Несмотря на напряжение, он прошёл на удивление продуктивно. Гермиона покинула кабинет, чувствуя одновременно удовлетворение и странное, тревожное послевкусие. Казалось, будто что-то важное не было сказано. Или только начинало разворачиваться. Беллатрикс покинула кабинет вместе со Снейпом. Они шли по длинному коридору в полном молчании — шаг за шагом, в тени готических арок и под равномерное эхо собственных каблуков. В воздухе чувствовалась тяжесть недосказанных слов, словно тень старой магии, незримо преследующая их за спиной. Снейп, как обычно, держался сдержанно, его лицо было непроницаемым, взгляд — устремлён вперёд. Но затем, внезапно, он заговорил, и его голос, низкий и вкрадчивый, нарушил хрупкое равновесие: — Как прошла встреча с Лордом? Казалось бы, безобидный вопрос. Просто слова. Но Беллатрикс замерла. Её плечи напряглись, взгляд стал стеклянным, устремлённым куда-то в тёмный витраж впереди. Мгновение она молчала, прежде чем коротко ответить: — Как всегда. В её голосе не было эмоций — ни тревоги, ни восторга. Только ледяная ровность, как у закалённого клинка. Снейп не обернулся, но в его взгляде на мгновение мелькнул интерес. Он не был из тех, кто задаёт вопросы случайно. — Ты готова? Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Беллатрикс сжала пальцы на рукояти палочки, спрятанной в рукаве мантии. У неё дрогнули губы, но она быстро взяла себя в руки. — Я всегда готова. Ты же знаешь. Ровный тон, почти скучающий. Как будто всё происходящее — это старая игра, в которую она играет лучше всех. Но внутри неё уже закипало раздражение. Она ненавидела подобные разговоры — пустые, вкрадчивые, с подтекстом. А Снейп был мастером таких бесед. — И тебе всё равно, что подумает Дамблдор? И остальные? — добавил он, почти небрежно. Эти слова стали последней каплей. Беллатрикс остановилась, её взгляд вспыхнул. В глазах появилось нечто дикое, опасное. Она повернулась к нему, на мгновение в её лице проступила подлинная ярость — не громкая, не театральная, а тихая, холодная, сдержанная — тем страшнее. — Я убью его раньше, чем он успеет открыть свой старый рот, — произнесла она с ледяной ясностью, и в этих словах не было преувеличения. Только уверенность. Она резко развернулась и ускорила шаг. Её мантия вспорхнула, как чёрное пламя, и вскоре она скрылась за поворотом, оставив Снейпа одного в полумраке коридора. Тот остался стоять на месте, задумчиво глядя ей вслед. На его лице не отразилось ни удивления, ни осуждения — только лёгкое, почти незаметное напряжение, как у человека, который слишком хорошо знает, насколько опасна та, кому он только что задал простой вопрос.