Пожалуйста, не прогоняй меня

      Антон замечал, как периодически разрывается телефон Попова, еще до того, как директор с математичкой завалились к ним в гости. Его интересовало, продолжается ли отстранение Попова или он просто прогуливает. Но завести разговор он так и не решился.       Он вообще не решался говорить. Боялся, что ему начнут задавать вопросы, но он не был готов на них отвечать.       Безумно стыдно было бежать к Арсению. А куда он мог еще прибежать? Да, Он надеялся, чего его это не сломает. Но, сломало же. А он сломал Арсения.       Подумать только: если бы он не приставал, если бы не лез так навязчиво со своей любовью к учителю, то у Попова все было бы хорошо. Он, как всегда, все испортил.       Он сам не понял, как уснул под вибрации телефона. И удивился, когда проснувшись за полночь, застал Арсения, уснувшим на его коленях. Наверное, совсем вымотался.       — Арс, — тихо позвал он, потрепав по плечу, от чего тот поднял голову и сонными глазами взглянул на Антона, - ложись рядом.       Попов ничего не сказал, лишь прополз на соседнюю сторону дивана и снова отключился, пока Шастун, накрывал его одеяла, а затем и сам заснул, утыкаясь тому в плечо.       Утро началось в нежных объятьях и робком поцелую с щетиной и неприятным запахом изо рта, но Антону было все равно. Он просто хотел утонить в этом поцелуе, чтобы руки Арса больше никогда его не отпускали. Просто хотел задержаться в этом моменте навечно.       Ничего не предвещало беды, до тех пор, пока Попов не открыл рот:       — Тош, я уже не выдерживаю твоего молчания. Еще чуть-чуть и я точно сойду с ума.       Антон замер, глядя в глаза Арсению. Утро, которое начиналось так нежно, вдруг стало тяжелым, как воздух перед грозой. Он знал, что этот момент неизбежен — Попов не из тех, кто позволит молчанию затянуться навсегда. Но слова застревали в горле, словно комок.       — Извини, я правда не могу. Это не просто моя прихоть. Извини, — прошептал Антон, отводя взгляд. Голос звучал хрипло, как после долгого сна.       — Хорошо, — на удивление, быстро сдался мужчина       Антон кивнул, чувствуя, как напряжение потихоньку уходит. Может, и правда, он когда-нибудь посвятит Попова в произошедшее. Но не сейчас, не сегодня. Его просто грела мысль, что они вместе. Утро продолжилось в тишине, прерываемой только вибрацией телефона — напоминанием о мире снаружи.       — Арс, может уже ответишь?       — Ты не хочешь, чтобы я отвечал на этот звонок, — тихо сказал Арсений, наблюдая, как Антон снова смотрит на вибрирующий телефон на столе.       Экран мигал именем "Паша", и это уже третий раз за последние полчаса.       — Почему это? — подросток поднял взгляд, пытаясь сохранить спокойствие, но в его глазах мелькнула тень неуверенности.       — Это звонит Паша, потому что… — мужчина замялся, подбирая слова, его пальцы нервно сжались. — Потому что я обещал ему, что сегодня ты поедешь у нему и Ляйсан, и он поможет разобраться с твоим уходом из дома.       Глаза Антона округлились от шока. Он почувствовал, как внутри все сжалось. Выставив руки перед собой, он резко оттолкнул Попова, так что тот плюхнулся с дивана на пол, ударившись локтем о коврик. Сердце Антона бешено заколотилось, эхом отдаваясь в ушах. Он проморгался, пытаясь осознать происходящее, но мир вокруг казался размытым, как будто слезы уже подступали, хотя он еще не плакал.       — Попов, ты совсем ебанулся?! — выкрикнул Антон, голос дрожал от смеси боли и ярости. — Если хотел меня прогнать, мог бы просто сказать, я бы ушел!       Шастун, казалось бы, должен был разозлиться по-настоящему — закричать, швырнуть что-то, но сил совсем не было даже на злость. Он чувствовал только пустоту и усталость, которая накапливалась неделями: от бегства из дома, от травм, от всего этого хаоса, который он сам и устроил.       Арсений быстро поднялся, потирая ушибленный локоть, и сел обратно на диван, но на этот раз осторожнее, не приближаясь слишком близко.       — Ну что ты такое несешь?! — мягко, но твердо сказал он, стараясь не повышать голос. — Я не хочу, чтобы ты уходил, но сейчас так нужно сделать. Скоро суд, и последнее, чего бы я хотел, чтобы тебя забрали сотрудники из ПДН, потому что ты сбежал от единственного человека, у которого над тобой опека.       Антон сжал кулаки, глядя в пол. Слова Арсения резали по живому, но в глубине души он понимал: это не предательство, а попытка защитить. Хотя, от этого не становилось менее болезненно. В конце концов, на что он рассчитывал? Что сможет навсегда остаться на диване у Попова, носить его одежду и обнимать того по ночам? Вообще-то да, на это он и надеялся. Наивно.       — Так оформи ее на себя, я и убегать не буду! — огрызнулся Антон, а затем, поняв, что ляпнул, весь покраснел от стыда и с головой зарылся в одеяло, прячась от собственного смущения и от взгляда Попова.       И что он только несет? Конечно, нужна Попову эта ебатория — вся эта бюрократия с опекой, судами, документами. Арс и так много для него делает: приютил, поддержал, любил вопреки всему. А Антон еще и претензии ему выкатывает. И как посмел только? Он чувствовал себя идиотом, навязчивым и эгоистичным.       Попов не стал ждать. Он залез на диван, стянул одеяло с лица парня, и пока тот вырывался, обхватил ладонями его лицо, заставляя посмотреть в глаза. Ладони Арсения были теплыми, чуть шершавыми, и в этот момент Антон замер, чувствуя, как гнев уходит, оставляя только уязвимость.       — Ты думаешь, я не хочу? Думаешь, я не пытался? — спросил Арсений, его голос был полон искренности. — Но ты же понимаешь, что это невозможно? Возраст, закон, все эти барьеры... Я звонил юристам, консультировался, но система не на нашей стороне.       Вот тут у Антона кажется что-то рухнуло внутри — последняя надежда, хрупкая иллюзия, что все можно исправить одним усилием. Он смотрел в глаза Арсению, видя в них отражение своей боли.       — В смысле пытался? — прошептал Антон, голос едва слышен.       Арсений отодвинулся в сторону, рукой прикрыл глаза, явно скрывая какую-то неловкость. Он не хотел показывать слабость, но она прорывалась.       Антон, резко поднявшись на локтях, притянул мужчину к себе и чувственно поцеловал — медленно и как-то даже, отчаянно. Губы Арсения были теплыми, с привкусом кофе и усталости, и на миг мир сузился до этого момента.       — Я могу остаться? — оторвавшись от губ, спросил подросток, его дыхание было прерывистым.       — Нет. Но не потому, что я не хочу, чтобы ты остался. Просто надо привести твою жизнь в порядок, — ответил Арсений, гладя Антона по щеке.       — Как и твою, — с сожалением понимает Шастун, кивая.       — Как и мою. Просто доверься мне, Тош, — мягко улыбнулся Попов, его глаза теплились надеждой. — Ты же мне веришь, правда?       — Верю.       Конечно верит. Хоть и понимает, что это конец — по крайней мере, конец их тайной идиллии. Но что он может поделать? Он и так порушил жизнь Арсения и не может больше позволить оставаться с ним.       Позже, Арсений все же отвечает на телефон, и уже через час Воля стоит на пороге квартиры и ждет, пока Антон обуется в кроссовки Попова — своих-то у него здесь не было. Еще Арс дал ему свой синий рюкзак и положил туда несколько своих вещей: пару футболок, штаны, носки, трусы, зубную щетку, — у Антона-то вообще ничего не было с собой. И куртку сверху на него свою напялил, несмотря на протесты,       — На улице холодно, Тош, не спорь.       Проводил до машины, открыл дверь заднего сидения и, прикрыв ее, что-то обсудил с Волей — тихо, чтобы Антон не слышал, но по жестам было ясно: инструкции, просьбы, может, предупреждения. Затем, пожав руки, мужчина ушел к подъезду, не оборачиваясь, чтобы не показать эмоций.       Воля же сел за руль машины, повернулся к Антону и спросил, стараясь звучать дружелюбно: — Как дела, Шаст? — Нормально, — безэмоционально ответил мальчишка, глядя в окно.       Всю оставшуюся дорогу они ехали молча.       Остановив машину у подъезда, Воля сказал Антону выходить. Они приехали в новый район, где перед Антоном возвышалась современная новостройка — высокое здание с зеркальными окнами и аккуратными балконами. Относительно его общежития и сталинки Арсения у Воля был круто дом. Интересно, сколько директора зарабатывают, раз могут себе позволить дом в новостройке?       Они поднялись на этаж в лифте, который пах свежей краской и казался слишком просторным для двоих. Двери лифта открылись, и Воля, встав у порога, не стал заходить внутрь квартиры. Вместо этого он громко крикнул через порог:       — Лясь, — голос его был теплым и уверенным, — встречай гостей!       Антон растерянно повернулся к директору, чувствуя, как щеки слегка горят от неловкости. В этот момент к нему подошла милая женщина с мягкой улыбкой. Лицо ее показалось Антону смутно знакомым — может, он видел ее когда-то на школьных мероприятиях или в коридорах школы, но точно не мог вспомнить. Ляся, как ее назвал Воля, была невысокой, с теплыми карими глазами и аккуратно уложенными волосами. Она протянула руку, и Антон, немного помедлив, пожал ее, ощущая, как его пальцы дрожат.       — Привет, я Ляйсан, — сказала она, ее голос был мягким, почти успокаивающим. — Проходи, не стесняйся. Паша много рассказывал про тебя.       — Ладно, Лясь, — мужчина сделал шаг через порог и поцеловав жену в губы, попрощался, — мне пора на работу, до вечера. — а затем, повернувшись к Антону, похлопал того по плечу, сказал, — Давай проходи, не стесняйся.       Антон кивнул, чувствуя себя неуютно. Дверь за Павлом Алексеевичем захлопнулась.       Квартира была светлой, с большими окнами и современной мебелью — ничего общего с его прошлым. Он переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки, а Ляйсан, словно угадав его состояние, улыбнулась шире и жестом пригласила пройти дальше.       — У меня уже есть некоторые комплексы по росту, — рассмеялась она, глядя на Антона снизу вверх. Ее смех был заразительным, и он невольно улыбнулся, чувствуя, что эта женщина действительно приятная. — Мы даже стол выдвинули ради тебя.       — А где он раньше был? — спросил Антон, удивленно оглядываясь.       — Вон там, — ответила она, указывая на место под гигантской вытяжкой, под которую       Антон, даже нагнувшись, с трудом бы зашел. — Выглядит смешно, да?       — Вы ради меня выдвинули стол? — уточнил он, все еще не веря в такое внимание.       — Да, Паша же сказал, что ты высокий, — пояснила Ляйсан, и ее глаза блеснули теплом. — Хотим, чтобы тебе было удобно.       Это было слишком мило. Антон такого не ожидал — ни заботы, ни готовности так открыто принимать его в свой дом. Он почувствовал, как напряжение в груди чуть отпустило.       — Что хочешь кушать? — спросила Ляйсан, подходя к кухонному островку и приглашая его следовать за собой.       — Я не особо голоден.       — Да, Арсений предупреждал об этом. У тебя нет шанса отвертеться, — женщина подмигнула, широко улыбаясь. — Так, чего хочешь? Давай сварганим.       Антон и сам нежно улыбнулся. Ляйсан, все же, умела располагать к себе и лед крайне быстро растаял. Через еще парочку шутливых вопросов, Антон, наконец, сдавшись, выдал:       — Мой коронный бутерброд, — наконец сказал он, слегка улыбнувшись. — Я его в три часа ночи всегда делал: берем хлеб, мажем масло и сверху сахар.       Он ждал, что Ляйсан скажет что-то вроде "Ты что, совсем не умеешь готовить?" или посмеется над его выбором, но она только кивнула с интересом.       — Отличная идея! Давай сделаем, — сказала она и тут же начала доставать продукты. — Мы даже на Пашу наделаем, он скоро вернется.       Они вместе намазали хлеб маслом, посыпали сахаром, и Ляйсан добавила немного корицы "для аромата". Антон удивленно смотрел, как она с энтузиазмом взялась за дело, а потом и сам включился, чувствуя себя чуть увереннее.       — Ты воспитывался только мамой? — неожиданно спросила Ляйсан, и у Антона по коже пробежали мурашки от этого вопроса. Он замер, хлеб в руках чуть дрогнул.       — Да, — честно ответил он, избегая ее взгляда. Вряд ли эта женщина хоть что-то не знает о нем от Воли, подумал он.       — Единственным мужчиной в семье тяжело было быть? — продолжила она, ласково, но с легким напором. — Маленьким мужчиной.       Антон замялся, не зная, что ответить. Он хотел сказать что-то про отца, про то, как пытался защитить маму, но сам себя заставил молчать.       — Эм, да, нет. Не сказать, что очень тяжело. Ну я там... — он запнулся, — нет, не тяжело, — усмехнулся он, пытаясь скрыть неловкость.       — А с батей как-то общаешься? — не отступала Ляйсан, ее тон оставался мягким, но любопытным.       — Эээ, да, общался. Он умер, — выпалил Антон резко, сам удивляясь своей откровенности. — Но все в порядке. Это не то, чтобы тяжелая тема.       — Подожди, тебе не тяжело было это переживать? — нахмурилась она, кладя руку ему на плечо.       — Нет, почему? Тяжело. Потому, что мама переживала. Ну и я тоже. Ну так в целом, нормально все, — пробормотал он, чувствуя, как слова вырываются сами собой.       — А у мамы как-то получилось, второе дыхание открылось, после папы? — продолжила Ляйсан, внимательно глядя на него.       — Да, да, все хорошо у нее. У меня есть отчим, — ответил он, и голос дрогнул.       Если отсидку в тюрьме можно было назвать чем-то хорошим. Да и "отчимом" Толика можно назвать с натяжкой. После всего, что тот сделал — пьянки, рукоприкладство, — и после того, как мама стала другой, воспоминания о них не несли теплоты.       — Мама счастлива сейчас? — задала она вопрос, и он повис в воздухе, тяжелый, как камень.       Назвать маму счастливой — язык не поворачивался. Но странно, что он впервые задумался об этом. А его мама вообще когда-то была счастлива? А самое главное — он что-нибудь сделал для ее счастья? Хоть раз? Антон опустил взгляд на бутерброд в руках, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.       — Что готовить еще будем, Тош? — мягко перебила его Ляйсан, видимо заметив его смятение.       — Мой коронный бутерброд, — сказал он, отходя от тяжелых мыслей. — В три часа ночи всегда его себе делал на кухне. Черный хлеб, тоненькая полосочка майонеза, тоненькая полосочка кетчупа и колбаса сырокопченая, такая твердая — три штучки так кладется сверху. И с чаем сладким.       Ляйсан кивнула, и они принялись за новый рецепт.       Они сели за выдвинутый стол, и Ляйсан поставила перед Антоном большую кружку с горячим сладким чаем, аромат которого смешивался с запахом только что приготовленных бутербродов. На столе лежала тарелка с их совместным творением — хлеб, намазанный маслом и посыпанный сахаром с легким намеком на корицу. Антон взял бутерброд, осторожно откусил и почувствовал, как знакомый вкус детства возвращает его в те ночи, когда он тайком бродил по кухне. Ляйсан села напротив, улыбаясь, и налила себе чай, добавив немного меда.       — Ну что, вкусно? — спросила она, отпивая из своей кружки.       — Да, — Антон откусил бутерброд с чаем и улыбнулся: — Ммм, боже мой, как вкусно.       Ляйсан рассмеялась, и в этот момент он почувствовал, что, может быть, здесь ему удастся найти хоть каплю покоя. Странно, как что-то такое простое может быть таким уютным.       — А как вы с Павлом Алексеевичем сошлись? — неожиданно спросил Антон, меняя тему. Ему было любопытно, как человек вроде Воли, строгий и серьезный директор, оказался с такой мягкой и открытой женщиной.       Ляйсан громко засмеялась:       — Прости, никак не могу привыкнуть к Павлу Алексеевичу. Называй его просто «Пашей», хотя бы при мне.       — Хорошо, а как вы с Пашей сошлись?       Женщина все еще улыбалась, но выглядела немного более серьезной, чем раньше. Двумя руками схватилась за кружку и уставившись в стакан на какое-то время замолчала. Затем перевела взгляд на подростка:       — Знаешь, у меня в жизни тоже был сложный период. Я ушла в себя, на полтора года. Я похудела. Я весила тридцать семь килограмм последний раз, когда взвешивалась. И я была под капельницей. И только мой самый близкий друг, который оказался вовсе и не друг, который любил меня всю жизнь — это Паша. Который просто встал и сказал: «Девочка, я понесу тебя на руках».       Антон слушал, не перебивая, чувствуя, как ее слова создают странную связь между ними.       После чаепития, Антон помыл посуду и женщина пригласила того посмотреть телевизор. Сама присела на диван и включила мультики с Nickelodeon. Сначала там были «Как говорит Джинджер» и Антон очень удивился ее выбору. Хотя и не был против. Ему впервые было приятно, что к нему относились как к ребенку. Он и сам не заметил, как вырубился на этом самом диване рядом с женщиной.       Паша вернулся домой ближе к вечеру. Дверь тихо скрипнула, и Ляйсан, словно ждавшая этого момента, тут же бросилась к нему навстречу. Она обняла его, слегка приподнявшись на носочках, и поцеловала в губы — нежно, но с теплотой, которая заполнила комнату. Для Антона, стоявшего в стороне у кухонного островка, это было непривычно. Он никогда не видел таких открыто проявляемых чувств — ни дома, где царила лишь напряженная тишина, ни с Ирой, с которой отношения ограничивались неловкими встречами. Ляйсан, отстранившись, взяла мужа за руку и начала расспрашивать о дне: как прошла работа, были ли трудности, не устал ли он. Паша отвечал с улыбкой, рассказывая что-то о школьных делах, и Антону вдруг стало неловко, как будто он подглядывал за чем-то личным.       После ужина, когда посуда была убрана, в гостиной заиграла тихая музыка — мелодия, которую Антон не узнал, но она звучала мягко, почти убаюкивающе. Паша неожиданно взял Ляйсан за руку и повел ее в центр комнаты. Они начали танцевать — медленно, в такт музыке, с улыбками, которые светились в полумраке. Паша двигался уверенно, а Ляйсан следовала за ним, иногда смеясь, когда он пытался вывести какой-то неуклюжий па.       Утро следующего дня началось неожиданно. Антона разбудил мягкий стук в дверь его комнаты — небольшой, но уютной, которую ему выделили. Открыв глаза, он увидел Ляйсан с улыбкой, а за ее спиной маячил Паша в спортивной форме.       — Вставай, Тош, на зарядку! — бодро сказал Воля, хлопнув в ладоши. — Пора размяться!       Антон, еще сонный, протер глаза и нехотя вылез из-под одеяла. Он ожидал, что его отправят в школу или куда-то еще, но вместо этого его провели в гостиную, где уже был расстелен коврик. Паша и Ляйсан с энтузиазмом начали показывать простые упражнения: наклоны, приседания, растяжку. Когда Антон споткнулся, пытаясь повторить неуклюжий прыжок, оба рассмеялись — не насмешливо, а добродушно, подбадривая его. К его удивлению, никто не упоминал школу или какие-то обязательства. После зарядки, слегка запыхавшись, он сел за стол, где Ляйсан уже накрывала завтрак.       Стол был заставлен ароматными блюдами: свежий хлеб, сыр, варенье, яичница с зеленью и большой чайник с травяным чаем. Паша разливал чай, а Ляйсан подкладывала Антону еду, несмотря на его робкие протесты.       — Ешь, ешь, — подмигнула она. — Надо набраться сил. Антон взял кусочек хлеба с маслом и вареньем, чувствуя, как тепло от еды и компании растекается по телу. Паша рассказывал что-то о планах на день, Ляйсан подхватывала, добавляя шутки. Разговор тек легко, и Антон, хотя и молчал большую часть времени, впервые за долгое время ощутил, что может просто быть здесь, не притворяясь. Когда он откусил яичницу, Ляйсан улыбнулась:       — Ну как, вкусно?       — Да, — кивнул Антон, впервые за утро искренне улыбнувшись. — Очень. Завтрак прошел в непринужденной атмосфере, и даже тишина между фразами не казалась неловкой.       День с Ляйсан прошел неспешно и нежно, словно время растянулось, чтобы дать Антону возможность просто дышать. После завтрака они убрали посуду вместе, и она предложила ему посидеть на балконе. Там, среди мягкого шороха листвы за окном и теплого утреннего света, они пили чай из больших кружек, украшенных мелкими цветочками. Ляйсан рассказывала истории о своем детстве — о том, как она любила собирать ромашки и плести венки, — и ее голос был таким спокойным, что Антон невольно расслабился, откинувшись на стул. Она не задавала сложных вопросов, просто сидела рядом, иногда улыбаясь, и подкладывала ему печенье, которое сама испекла накануне.       Потом они перешли в гостиную, где Ляйсан предложила посмотреть старые семейные фотоальбомы. Она листала страницы, показывая Антону снимки — Паша в молодости с растрепанными волосами, их первая совместная поездка на море, где Ляйсан смешно обгорела на солнце. Антон слушал, иногда кивая, и чувствовал, как внутри теплеет от этой простоты. В какой-то момент он пожалел, что у него нет телефона. Он бы хотел связаться с Димой и Серёжей — рассказать им, где он, узнать, как они, посмеяться над их приключениями. А еще — что уж скрывать? — он мечтал написать Арсу. Просто пару слов: "Как ты?" или "Я тут нормально". Мысль о Попове защемила сердце, но он отогнал ее, сосредоточившись на мягком голосе женщины.       Днем они решили заняться чем-то легким — Ляйсан предложила сложить пазл, который лежал в углу. Они сидели за столом, подбирая кусочки, и она тихо напевала мелодию, которую он слышал вчера вечером. В какой-то момент она протянула ему чашку с какао, добавив туда зефирку, и сказала: "Это как утешение". Антон улыбнулся, впервые за долгое время ощутив, что кто-то заботится без принуждения.       Вечер наступил тихо. Антон сидел на диване, глядя в окно, где уже зажигались огни города. Вдруг входная дверь открылась, и он услышал голос Паши, смешивающийся с другим — знакомым, но до дрожи родным. Сердце екнуло.       — Арс? — удивленно выдохнул Антон, вскакивая с места.       Попов вошел в комнату, его фигура в мягком свете лампы казалась чуть устало, но глаза светились теплом. Он подошел к Антону, сел рядом и нежно обнял его, притянув к себе. Запах его куртки — смесь холодного воздуха и знакомого одеколона — обволок парня.       — Привет, котенок, как ты тут? — прошептал Арсений, его голос был мягким, как утренний шепот.       Антон замер, уткнувшись в плечо Попова, и почувствовал, как слезы подступают к глазам. Он не ответил сразу, просто крепче сжал его в объятиях, боясь, что это сон.       — Антоша у нас умничка, — вклинивается женщина, — во всем мне помогает.       Арсений крепче прижал Антона к себе, его руки обхватили парня с такой нежностью и уверенностью. Одна рука легла на спину, поглаживая его успокаивающе, а другая мягко взяла его руку, переплетая пальцы. Он провел большим пальцем по костяшкам Антона, словно отмечая его как своего, и слегка наклонился, шепнув на ухо:       — Я скучал, Тош.       Антон, все еще ошеломленный, чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он был уверен, что Арс оставил его — может, не навсегда, но уж точно надолго, после всех тех разговоров об опеке и суде. Эта мысль жгла его последние дни, оставляя ощущение потери. Но теперь, уткнувшись лицом в грудь Попова, он ощущал тепло и надежность, которые заставляли сомневаться в своих страхах. Он свернулся калачиком на коленях у Арсения, подтянув ноги и прижимаясь ближе. Арс, не отпуская его, приобнял свободной рукой, положив ладонь на плечо, и время от времени поглаживал, показывая, что не собирается отпускать.       Паша и Ляйсан, сидевшие на соседнем диване, наблюдали за этой сценой с удивительным спокойствием. Антону казалось, что они должны были бы возмутиться или хотя бы удивиться, но вместо этого Ляйсан улыбнулась мягко, а Паша лишь кивнул, словно все это было в порядке вещей. Он даже подмигнул Антону, что окончательно сбило парня с толку.       Паша откинулся на спинку дивана, держа в руках чашку чая, и начал разговор с Арсением, старательно делая вид, что все нормально:       — Ну что, Арс, как там на педсовете сегодня? — спросил он, делая глоток. — Юлия Геннадьевна опять всех достала своими нотациями?       Арсений, не отрывая взгляда от Антона и продолжая гладить его по спине, усмехнулся:       — Да, как всегда. Сегодня полчаса про "моральные устои" читала. Но я держусь. Дирекция пока не решает ничего окончательного, так что есть шанс, что отстранение снимут.       — Хорошо, — кивнул Паша, постукивая пальцами по кружке. — Главное, чтобы эта бюрократия не затянулась. У нас и без того дел по горло. Нурлан опять предлагал новый конкурс для старшеклассников, но я его пока отфутболил — некогда.       — Умно, — согласился Арсений, слегка сжав руку Антона, чтобы тот не волновался. — Лучше сосредоточиться на текущих делах. А то еще Варнава начнет свои таблицы расписания переписывать, и мы утонем.       Паша рассмеялся, а Ляйсан подхватила, добавив:       — Ох, Катька с ее графиками — это отдельная история. Паша, ты бы слышал, как она вчера мне звонила, чтобы уточнить, когда ты дома будешь!       Они продолжали болтать о работе, о коллегах, о школьных планах, и их голоса звучали ровно, без напряжения. Антон, свернувшись на коленях у Арсения, слушал этот диалог, чувствуя, как тепло от Попова и спокойствие хозяев дома постепенно растворяют его тревогу. Арс время от времени наклонялся, целуя Антона в макушку или шепча что-то утешительное, а его рука так и не отпускала пальцы парня, словно закрепляя связь между ними.       Через пару часов, когда вечер уже вошел в свое уютное русло, в дверь позвонили. Антон подскочил на месте, сердце его сжалось от неожиданности, но Арсений мгновенно удержал его в руках, мягко притянув обратно на колени. Его ладонь легла на плечо Антона, а другой рукой он сжал его пальцы, давая понять, чтобы тот не вставал и не волновался.       — Тихо, Тош, все нормально, — шепнул Попов, его голос был успокаивающим. — Это просто гости.       Дверь открылась, и в квартиру вошли Щербаков, какой-то Руслан, Екатерина Владимировна, завуч Стас и Нурлан Альбекович. Последний вызвал у Антона мгновенный страх — особенно после их последней встречи в кабинете, когда Сабуров, сжав кулаки, процедил, чтобы Антон больше не появлялся рядом с Арсением. Теперь его взгляд, упавший на парня, был полон осуждения, и Антон невольно вжался в Арсения, чувствуя, как напряжение нарастает. Щеминов же, наоборот, вел себя крайне спокойно и приветливо, с опаской поглядывая на Шастуна. Антон не знал, в курсе ли завуч про ситуацию настолько е, насколько остальные. Но он напрягал его не меньше, чем Сабуров.       Вечер начался с неловких приветствий. Руслан радостно поздоровался со всеми, проигнорировав Антона, а когда потянулся к Попову, его рука бесцеремонно оказалась на заднице Арсения. Это вызвало у Антона резкий укол ревности — посягательство на его собственность, как он сам себе признался, и ему было плевать, как это звучит. Арс, заметив его взгляд, поспешил отстраниться и виновато посмотрел на школьника, словно извиняясь.       — А ты еще младше себе не мог найти? — усмехнулся Руслан, и Антон был уверен, что все заметили его прожигающий взгляд. Он не умел скрывать эмоции, и это только подливало масла в огонь.       Сабуров, усевшись напротив, сразу начал нападки:       — Ну что, Шастун, быстро влился в учительскую тусовку? — его тон был ядовитым.       Арсений резко выпрямился, его рука сжала плечо Антона чуть сильнее.       — Это не твое дело. Лучше займись своими. — сказал он холодно, но твердо.       Сабуров фыркнул, но замолчал, бросив недовольный взгляд. Вечер продолжился с попытками разрядить обстановку. Щербаков достал бутылку вина, Екатерина Владимировна предложила принести закуски, а Ляйсан включила музыку, стараясь создать уют. Разговоры текли неровно, но иногда вспыхивали искры юмора.       — А мне Юрка пишет: «У нас чат в ватсапе — Леха, Илюха и я. Добавим тебя? Все куньку любим.» Я его спрашиваю: «Тебе это правда важно?» — и сделал паузу, чтобы все могли оценить абсурдность ситуации.       — У вас чат есть? — удивился Сабуров, приподняв бровь и отставив свою чашку на стол.       — Ага, — кивнул Щербаков, — называется «Кунилингуси».       — Серьезно? — Нурлан Альбекович хмыкнул с улыбкой, покачав головой. — И меня обошли?       Антон, слушая это, поражался, как открыто Арсений демонстрирует их близость перед всеми. Когда Руслан, налив себе вина из бутылки, стоящей на столе, снова попытался приблизиться к Попову, наклонившись к нему с улыбкой, Арс неожиданно наклонился и, не таясь перед компанией, поцеловал Антона в губы — коротко, но уверенно, с легким нажимом. Парень замер, ощутив, как щеки мгновенно вспыхнули жаром, и неловкость захлестнула его. Он не привык к такому вниманию на глазах у всех — Ляйсан, Паши, да и остальных, — и это заставляло его сердце биться быстрее, хотя внутри, среди смущения, теплилось что-то нежное и приятное.       — Зачем так? — тихо спросил Сабуров, с интересом глядя на них, но без малейшей злобы.       — Потому что мы вместе, — спокойно ответил Арсений, его голос был мягким, но твердым, как будто это была самая естественная вещь на свете. — Это естественно для нас.       — То есть, когда вы с Арсением так... это нормально? — уточнил Паша с мягкой улыбкой, отпивая чай.       Антон, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы, пробормотал, чувствуя, как голос дрожит от неловкости:       — Да... наверное, да.       Сабуров, заметив его состояние, решил пошутить, чтобы разрядить момент:       — Арс, я вот понять не могу? У тебя кризис или это тебя твой малолетка надоумил на эти красные штанцы? — прищурился Руслан, и Антон был готов убить его за эти слова.       — Нет, — вежливо ответил Арс, — мне мама говорила, что красный — это цвет лидера.       — А тебе мама не говорила, что рваные коленки — значит, что лидер сменился? — рассмеялся Воля.       Слова Воли никогда не задевали Антона — он умел ловить грань между шуткой и обидой. Вскоре Щербаков повернулся к Антону с серьезным видом:       — Антон, вот сейчас серьезный вопрос, — начал он, и Шастун уже приготовился к стебу. — Ты гей?       Антон растерялся, пробежав взглядом по Попову, но не смог угадать его реакцию.       — Нет, — ответил он, выбрав самый безопасный вариант.       — Серьезно? — с угрозой в голосе спросил Арс, и Антон, поняв ошибку, поспешил оправдаться:       — Но мой парень — да.       — Я тут смотрю, здесь со всеми жопу в напряге надо держать, — рассмеялся Сабуров.       — Со всеми, со всеми, — подхватил Щербаков, и Нурлан закатился диким смехом.       Все тихо засмеялись, и Антон, несмотря на неловкость, почувствовал, как Арс обнимает его, притягивая ближе и подтверждая их связь. Вечер остался теплым и спокойным, хотя сердце Антона билось чаще от открытости Арсения, которую он все еще не мог до конца принять на публике.       Вечер растянулся до глубокой ночи, и компания — Арсений, Антон, Ляйсан и Паша — осталась сидеть в гостиной, после ухода гостей. Тишина квартиры была уютной, прерываемой лишь редкими разговорами и мягким звоном чашек, которые Ляйсан время от времени наполняла чаем. Они сидели на диване и креслах, укутавшись в пледы, и говорили о разном — о прошлом, о планах, о мелочах, которые вдруг становились важными. Арсений сидел рядом с Антоном, его рука покоилась на плече парня, а иногда он перебирал его волосы, вызывая у школьника тихую улыбку.       Ляйсан рассказывала смешные истории из их с Пашей жизни, а Паша, откинувшись в кресле, вдруг задумчиво сказал:       — Счастье — это что? Это найти своих и успокоиться. Если ты нашел своих, то уже все. Главное не просрать их.       Его слова повисли в воздухе, и Антон кивнул, чувствуя, как они отзываются где-то внутри. Арсений сжал его руку, словно подтверждая, что они — часть этого "своих".       Но время шло, и к полуночи Ляйсан зевнула, а Паша предложил всем расходиться по комнатам. Арсений, взглянув на Антона, нежно провел рукой по его щеке и тихо сказал:       — Мне пора, котенок. Завтра увидимся, обещаю.       Антон кивнул, но в его глазах мелькнула тень грусти. Арс поднялся, обнял его на прощание, поцеловал в лоб и, попрощавшись с Пашей и Ляйсан, ушел. Дверь закрылась с мягким щелчком, и тишина стала гуще. Антон остался на диване, свернувшись под пледом, но сон не шел. Ему было тяжело спать без Арсения — привычное тепло и запах его куртки отсутствовали, оставляя пустоту. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, пока усталость наконец не накрыла его и накрывшись с головой одеялом, уснул.       На следующее утро, еще не успел Антон открыть глаза, раздался звонок в дверь. На следующее утро, когда первые лучи солнца едва пробивались сквозь шторы, раздался резкий звонок в дверь. Антон вздрогнул, выныривая из-под одеяла, сердце заколотилось от неожиданности. Он потер глаза, еще не до конца проснувшись, и услышал шаги Ляйсан, направляющиеся к входу. Дверь открылась, и знакомый голос заставил его напрячься.       Тетя Оля, стояла там с привычной суровой миной, держа в руках небольшую сумку. Ее присутствие было как холодный душ. Антон, сел на диване, тихо выругался про себя: "Они так и будут меня футболить?!!»       Ляйсан что-то тихо сказала тете Оле, вероятно, приглашая войти, и голоса их смешались в неразборчивый шепот. Антон натянул плед повыше, прячась от реальности, но понимал, что избежать разговора не получится.