Бесследно

      — Я правда свободна?       Джису странно на неё посмотрела, отстёгивая ремень безопасности и выходя из машины. Рюджин последовала за ней и захлопнула дверь с глухим стуком. Они вернулись из «Примума», когда уже начинало темнеть: серо-голубой оттенок сменился депрессивно-синим. Звёзд не было видно уже давно, как будто они перестали светить для Рюджин с той самой ночи, когда она потеряла Юну.       — Да, можешь расписываться о конце смены и уходить домой. На сегодня — всё.       Брови Джису взлетели вверх. Она уперла руки в бок, пытаясь понять, что к чему, но пазл не складывался в цельную картинку.       — У тебя очевидно плохое настроение, но ты не заставишь меня заниматься документами из «Примума»? — искреннее непонимание сочилось в голове Джису. — Ты странная.       С губ Рюджин сорвался вздох понимания. Теперь всё было понятно: она ожидала, что Рюджин окажется тираншей. Джису явно была травмирована офицерами, которые гоняли её, потому что она помощница следователя и её можно было ни во что не ставить. Её воспринимали как секретаршу, заказывая у неё кофе и пялясь на неё, когда она надевала обтягивающие джинсы.       — Мы договорились, что мы команда. Я не буду перекидывать на тебя всю бумажную работу: ты меня больше не бесишь, — пожала плечами Рюджин и последовала в сторону входа в каменное здание полицейского участка. — Завтра начнём разгребать документы. Вместе. Но на сегодня — мы сделали всё, что было в наших силах.       — Да я не про это…       Джису неловко почесала макушку. Морозный ветер игрался с её распущенными волосами, заставляя их резвиться как змей. В груди Рюджин проскочила искорка любопытства, хотя обычно она мало времени уделяла проблемам других людей, если не потерпевшие в деле или её близкие.       — Что такое?       — Не знаю. Это всё из детства идёт: я понимала, что если папа в плохом настроении, то работы будет ещё больше.       Они шли рядом, едва соприкасаясь плечами. Обе поджали губы, и воздух наполнился горьким сожалением. Хотелось сказать: «Мы не выбираем наших родителей», но Рюджин понимала, что это не то, что Джису хотела услышать. Поэтому она просто промолчала, давая ей возможность выговориться.       Она пыталась вести себя так, будто они действительно команда. Правда пыталась.       — Может, поэтому я так гоняюсь за всеми этими достижениями и наградами. У меня не было обострённого желания выяснить правду или добиться справедливости. Я просто хотела, чтобы на меня не ругались.       За её словами скрывалась правда: «Я хотела, чтобы мной гордились», но Джису почему-то было стыдно это признавать. В груди поселилось странное тошнотворное ощущение. Папа, будучи бывшим военным, никакие эмоции и чувства не воспринимал. Для него существовала лишь идеально выполненная работа.       — Он хотел идеального сына, который станет его преемник, а получилась я.       — Ты единственный ребёнок в семье? — догадавшись, хмыкнула Рюджин.       — Да, все ожидания резко оказались на моих хрупких женских плечах, — Джису спрятала ладони в карманы джинсов, чтобы спрятаться от холода, но холод шёл изнутри. — Больше не получилось. После моего рождения мама не может иметь детей, хотя они с папой долго пытались. Всё закончилось крупной ссорой, и отношения между ними до сих пор… ну, натянутые. Я до сих пор не понимаю, как она остаётся рядом с ним.       Внутри всё сжалось от неловкости и не зная, как поддержать новую подругу. Рюджин похлопала Джису по плечу, давая знать, что она здесь и что она слушала. Они почти дошли до входной двери, но свернули на пустую зону для курения, чтобы продолжить разговор. Казалось, здесь воздух никогда не будет чистым: он навсегда пронизан сизым дымом, от которого хотелось кашлять.       — Хотя так-то я сама остаюсь с ними.       — Они твои родители.       — Кто в двадцать плюс лет до сих пор живёт с родителями? — закатила глаза Джису. — Может, мне тоже надо найти соседку и снимать с ней квартиру, как делала Черён?       — Только не начни употреблять. И не влюбляй в себя главаря банды наркоторговцев ради его байка.       Шутка наконец разрядила обстановку, и градус напряжения снизился. Джису горько усмехнулась, и её глаза снова сощурились, превратившись в полумесяцы. Рюджин впервые заметила эту милую привычку напарницы. Поздним вечером всё казалось особенным, как те самые разговоры по душам в драматичных фильмах. Они оставляли отпечаток, потому что были тихими после шумной драмы.       — Хорошо, не буду. Иначе родители точно во мне разочаруются.       — Ох, разочарование — знакомая тема, — фыркнула Рюджин. Хотелось надеяться, что глаза начали слезиться из-за дыма, а не от эмоций. — Иногда мне кажется, что родители никогда не будут довольны своими детьми.       — А у тебя что случилось?       Рюджин скрестила руки на груди, задумавшись, рассказывать ли Джису о сегодняшнем звонке ранним утром от родителей или нет. Решила, что хуже от этого не станет. Куда ещё хуже?       — Сегодня утром разговаривала с родителями. Папа приглашает на семейный ужин. Мама до сих пор не может меня простить за Юну, — голос почти не дрожал, но внутри всё переворачивалось. Только сейчас она осознала, что никому об этом не говорила. — Сегодня была годовщина её смерти.       — Боже мой, Рюджин, ты зачем вообще пришла сегодня на работу?       — А что мне ещё оставалось? Идти на кладбище? Увольте, это выше моих сил.       Тихое «Мне жаль» от Джису растворилось в воздухе вместе с шумным вздохом. Рюджин подняла голову вверх, втянув носом свежий воздух. На небе так и не появилось ни одной звезды, но теперь ощущение безысходности испарилось. Может, это не так уж и плохо — делиться личным с близкими людьми?       — Неудивительно, что судьба столкнула нас вместе: обе травмированы родителями, — усмехнулась Джису. — В команде и обязанности, и проблемы общие.       Снова молчание. Оно не давило, оно благословляло. В тишине было переосмыслить сегодняшний день и задуматься о том, что в прошлом году она была совсем другой. Одинокой, разбитой и злой. Сейчас она устала, а осколки так и не удалось склеить, но зато она вместе с Джису.       Удивительно, но Рюджин понравилось быть не одной.       Вдруг их взаимное одиночество нарушилось появлением Эды, которая заметила их через окна в главном холле полицейского участка. Её светлые волосы показались слишком яркими в вечерней темноте. Она неловко перекатывалась с носком на пятки, думая, в какой момент будет этично нарушить молчание своим вопросом. Бедняжка, офицер Брэдфорд совсем загонял её, что она теперь боялась говорить.       — Извините, — буркнула Эда, откидывая волосы назад. — Джису, ну, ты как, идёшь? У нас были планы.       — Джису давно свободна.       Рюджин отступила в сторону, позволив Эде приобнять Джису и потянуть её в участок, чтобы расписаться об окончании смены. Она всё ещё не знала, что между ними происходило, но Эда выглядела милой и неподозрительной. Она не должна была разбить сердце Джису, так что Рюджин не переживала о напарнице. Наоборот, это же хорошо, что у неё была та, кто мог её поддержать среди кучи ужасных мужчин в полиции Традита.       И совершенно неважно, подруги они или между ними что-то большее. Рюджин не будет осуждать их за любовь.

***

      Волокиты с документами из «Примума» было удручающе много, и вернуться домой раньше не получилось. Рюджин вспоминала про грустные и зачастую сонные глаза Юны, и это подстёгивало её спешить. На своей машине она поехала домой — в коттеджный район, самый безопасный в Традите. Все её соседи — полные и счастливые семьи с детьми, и Рюджин единственная, кто выбивалась из общей картины безупречности. По крайней мере, она живой человек, а не олицетворение американской мечты.       Фонари ещё горели, отбрасывая длинные тонкие тени на постриженные дорожки газона. Небосклон темнел, наполняясь глубокими оттенками и робко сияющими звёздами. Паркуясь возле дома, Рюджин не сразу заметила два силуэта в залитых светом окнах. «Почему два?» — успела проскочить в сознании тревожная мысль, но она её отбросила: вспомнила про то, что теперь Йеджи занималась и заодно следила за Юной.       Теперь Рюджин придётся оправдываться за опоздание перед двумя людьми. С тяжёлым вздохом она зашла внутрь дома и остановилась в прихожей, чтобы повесить кожаную куртку на крючок. Уже на кухне на неё уставились сразу две пары глаз. Глаза Юны загорелись, и она моментально соскочила со стула, чтобы побежать к маме. Несмотря на усталость, Рюджин не могла не поднять её на руки ради объятий. Улыбка тут же расцвела на губах.       — Я дома, — успокаивающим тоном прошептала Рюджин, пока Юна прижималась к ней, не желая отпускать. — Я надеюсь, вы позанимались с мисс Хван?       — Можно просто Йеджи, — напомнила Йеджи, от неловкости скрещивая руки на груди. Будто она рушила интимность момента своим присутствием. — И да, я помогла ей с математикой, а в английском она и так хороша. А потом я прочитала её любимую сказку. Два раза, когда мы думали, что вы скоро вернётесь.       С губ сорвался вздох — принятие поражения.       — Работа… Вы и сами, наверное, понимаете.       — Понимаю, хоть моя работа не так сравнится с вашей, — Йеджи поджала губы, поднимая ясный взгляд на Рюджин. — Прорыв по делу?       — Относительный, но говорить об этом мне всё равно не следует, — хмыкнула Рюджин, на что Юна поддакнула. Дома у них водилось негласное правило не обсуждать работу, потому что Рюджин надо разгружать голову, а Юне хотелось проводить время с мамой, а не с детективом Шин. — К слову о тебе, тыковка, теперь-то уже точно пора спать: мама дома.       На то чтобы уложить Юну спать, не ушло много времени: её глаза и так слипались от целого дня, проведённого с Йеджи. Уже через четверть часа Рюджин вернулась на кухню, заметив, как Йеджи постукивала ногтями по столешнице и смотрела на всё немигающим взглядом. Интересно, о чём думали такие простые, среднестатистические люди? Точно не о пропадающих людях, не о своей одержимости делом и не о скучающей дочери. Рюджин толком и не знала Йеджи, но в этом и заключалось всё очарование.       — Я толком так и не извинилась за то, что каждый раз поздно возвращаюсь домой, а вы всё это время сидите с Юной. Я могу заплатить…       — Нет, вы что, не надо, — тут же замотала головой Йеджи, выныривая из транса, — мне же только в радость ближе познакомиться с новой ученицей. Так жаль, что равнодушный Патер только усугубил ситуацию с одиночеством Юны.       Рюджин горько усмехнулась.       — Но главная проблема это всё ещё моя работа. Я даже не могу представить, каково Юне ждать меня со страхом, что однажды я не вернусь домой. Она же ещё ребёнок.       — Я могу представить, — неожиданно заявила Йеджи, и обстановка между ними накалялась до атмосферы интимности, вызванной усталостью. Сил не было, и они заранее не продумывали, что говорить. — Но вы же любите Юну, и она это чувствует, поэтому и любит в ответ. Любовь ребёнка это всегда что-то светлое, невинное и чистое. Дети любят вопреки. Вопреки тому, что им не покупают игрушки, или вопреки тому, что вы не так часто проводите время вместе. Поэтому я больше люблю детей — они не мелочные и не любят за что-то, как это делают взрослые.       Рюджин на пару минут замолкла, пока в её груди клокотало щемящее чувство. Тяжесть очередных воспоминаний душила. Не вспомнить о Трэвисе Курсо было невозможно. Бывший муж, отец Юны, любитель нелегальных уличных гонок; его можно было называть по-разному, но Рюджин предпочитала ёмкий вариант «мудак». Или неудачник, на крайний случай. Он именно тот тип людей, который и описала Йеджи. Любил Рюджин за её крутость, но в душе боялся, что она его превзойдёт. Да и свой мотоцикл он явно обожал больше жены. Закончили они на плохой ноте, что ничуть не удивительно.       — У вас всё порядке? — спросила Йеджи, бросая на неё обеспокоенный взгляд.       — Снова задумалась, — неловко почесала тёмную макушку Рюджин. — И давайте наконец перейдём на «ты», как хотели ещё в школе.       Йеджи рассмеялась, и не заметить усталость в её глазах было невозможно. Рюджин продолжила молчать, сложив ладони на коленях, пока наконец не спросила:       — Вам… то есть тебе не пора идти домой?       — Мне всегда не пора, — очередная усмешка, напоминающая терпкость утреннего кофе. — Когда дома никто не ждёт, ты туда не торопишься.       — Даже кошек нет?       — Вообще я собачница, но дома никого живого, кроме меня, всё равно нет. Знаешь, это ещё с детства идёт. Мне отец никогда не разрешал даже попугая или рыбок завести, а сейчас… я будто перестала видеть в этом смысл. Заведу я собаку и буду видеть в ней лишь бунт против отца, а я хочу видеть в ней… любовь.       Рюджин понимающе кивнула. Она с детства мечтала о кошках, но родители не считали её ответственной для такого. А потом, когда она изменилась, стало слишком поздно: сначала трагедия с сестрой, потом появление мужа-аллергика и рождение дочери. Не успевая следить за родными, ты вряд ли будешь должным образом следить за домашними питомцами. Рюджин просто оберегала себя от возможных проблем и ошибок.       — Может быть, однажды у тебя появится какая-нибудь милая собака. Скажем, пудель.       — Почему пудель? — улыбка умиления коснулась губ Йеджи.       — Потому что ты сегодня с кудряшками. Пришла бы ты с чёлкой, я бы назвала йорк-терьера.       Йеджи запустила волосы в распущенные, вьющиеся волосы. Прошлую ночь она засыпала с косами, забыв их развязать, а утром проснулась со спутанными волосами, но смогла привести их в божеский вид.       — А если бы я была с распущенными и прямыми, как в первую встречу, ты бы назвала афганскую борзую?       Рюджин кивнула, пока очаровательный румянец расползался по щекам.       — Как ты угадала?       — Что ж, если однажды я заведу пуделя или ещё кого-то, то дам тебе знать об этом первой, — улыбка Йеджи стала ещё шире.       На этот раз тишина между ними надолго не задерживалась: Рюджин без задней мысли предложила Йеджи остаться у неё на ночь, ведь на улице уже стояла кромешная тьма, а люди всё ещё пропадали бесследно. Последним аргументом стало предложение открыть бутылку вина, к которой Рюджин не притрагивалась с того момента, когда ей её подарили.       — Завтра как раз суббота, и у учителей выходной. А в воскресенье Патер же ведёт детей в поход, так что тебе не о чем переживать.       — За поход уже отвечаю я. Теперь я полноценный классный руководитель, — пробормотала Йеджи. — И, к тому же, даже если у меня выходной, то у полицейских-то точно нет выходных.       — Я могу взять отгул на выходные. Знаешь, для меня социальные взаимодействия с людьми, которые не являются Юной или коллегами, слишком редки. Все остальные меня бесят, но ты нет. Я просто хвастаюсь за возможность, пока она есть, — голос Рюджин теплился воодушевлением. Она надеялась, что если получилось сблизиться с Джису, то получится и с Йеджи. — Так что, я бокалы достаю?       — Доставай. Сегодня помогала справиться с одиночеством обеим Шин — так и запишу в дневнике для терапии.       — Ты ходишь на терапию?       Рюджин интересовалась искренне, хотя никогда не верила в целебные свойства сессий. После травмирующих дел многих полицейских отправляли на восстановление к штатному психологу, но она такими привилегиями не пользовалась. Какой смысл ещё одному человеку рассказывать свои слабости, которые он чисто теоретически мог воспользоваться?       — Пытаюсь, — вздохнула Йеджи, не выражая особых эмоций. — Но у миссис Лорем нет поводов мною гордиться.       Рюджин поставила два бокала на столешницу с характерным звоном и принялась искать штопор для бутылки вины, пока Йеджи раздумывала, говорить или не говорить. Атмосфера откровенности захлестнула её с головой, и «за» перевесило «против». К тому времени Рюджин уже успела разлить вино по бокалам. Кухня наполнился цветочно-медовым ароматом, с которым контрастировала ярко выраженная кислотность шенена блан.       — Честно говоря, мне терапия не помогла, — призналась Йеджи, наморщившись после первого глотка. — Может быть, дело в неудачных специалистах, но и их я сменила уже целую кучу. Все говорят закрывать гештальты, но на этом всё.       — Я лично не очень верю в это. Как другой человек может понять тебя лучше, чем ты сам? Как он вообще может тебе помочь?       — Я проходила курсы по психологии, когда разочаровалась в терапии. Думала, может, так я лучше пойму себя, потому что раскрывать душу нараспашку незнакомцу это тяжело, — с очередным вздохом Йеджи сделала ещё один глоток, чтобы кислотой вина заглушить горечь слов. — Думаешь, я поняла себя?       Рюджин неверяще хмыкнула.       — Вот и я нет. Поняла только одно — вся проблема во мне и моём детстве. Я результат насилия, но вернуться в прошлое и всё исправить я не могу. Буду ждать небесного благословения на закрытие гештальтов.       — Звучит как тост, — усмехнулась Рюджин, и они с Йеджи чокнулись бокалами. Вино внутри заколыхалось, а в ушах зазвенел хрустальный звон. — У меня проблем в детстве не было, только в подростковом возрасте и в студенчестве.       — Расскажешь?       — А ты правда хочешь слушать про мои неудачные попытки в любовь? — усмехнулась Рюджин. Про Юну она намеренно умолчала: хотела, чтобы хоть раз её видели не как детектива, потерявшего сестру, а как человека, который сделал неудачный выбор, уверенный, что это была любовь всей его жизни. — Если я скажу тебе, что Юна была незапланированным ребёнком до свадьбы, а я ближе к разводу ненавидела Трэвиса, ты во мне разочаруешься?       — Это был вопрос или утверждение?       — Не знаю, — рассеянно прошептала Рюджин, пялясь на вино, заходящееся волнами в бокале. — Я уже плохо соображаю. Когда я была патрульной, была уверена, что алкоголь всех делает буйным, а меня он, наоборот, усыпляет…       — Я тоже плохо соображаю, но в тебе я точно не разочарована. У всех семей есть свои скелеты в шкафу, — глаза Йеджи блеснули. Она стянула очки, чтобы переносица отдохнула. — По крайней мере, у Юны есть хорошая мама, пусть и с отцом ей не повезло. И снова Рюджин разуверяла людей в том, что она плохой человек.       — Трэвис бросил Юну, а я невольно начинаю повторять за ним — бросаю её ради работы.       — У тебя всё ещё есть шанс исправится. У моего отца уже нет шанса извиниться передо мной за ужасное детство: он умер. Собственно, поэтому я и возвращалась в Традит, хотя некоторое время жила в Стальте.       — Что ж, однажды мы встретим людей, которые помогут зализать раны от других людей.       — Звучит как тост.       Йеджи отзеркалила недавную фразу Рюджин, и они снова чокнулись бокалами. Беседа о проблемах прошлого продолжилась: Рюджин жаловалась на то, как тяжело было растить Юну одну, но никогда не жалела, что родила её; Йеджи рассказывала о том, как тяжело было возвращаться в Традит и видеть во всём отвратительное детство, из-за чего она некоторое время жила не в старом большом доме, а в мотеле.       Потом Рюджин рассказывала про то, что с девушками спать и целоваться было намного приятнее, чем с Трэвисом, и Йеджи поддакнула. Так они нашли в себе ещё одно сходство — бисексуальность. Алкоголь развязывал им обеим языком, и Рюджин наслаждалась окрыляющим чувством откровенности. Уже продолжительное время она ни с кем не чувствовала… такого.       Одиночество больше не душило её. Хотя бы на этот вечер.