Бесследно

      Утро Рюджин началось не с кофе, не с удивительно рано проснувшейся Юны и даже не с нового дела, а с телефонного звонка от родителей.       Сначала она нахмурилась, пытаясь понять, что произошло. Они почти не поддерживали связь после того, как Рюджин скатилась на дно, по их мнению. Если быть точнее, то вышла замуж за Трэвиса и родила Юну. Для сохранения нервов обеих сторон они решили отказаться от взаимодействий без особой надобности. «Они бы не стали звонить просто так», — подумала она, и её сердце предательски сжалось.       Тени ещё обвивали дом, не давая свету проникнуть. Пересилив себя и еле разлепив глаза, она разблокировала телефон и перезвонила родителям, потому что не успела ответить на их звонок. В голове пролетали тысячу вариантов возможного развития событий, и все хуже других. Кто-то умер? Кто-то родился? Кого-то посадили или кого-то убили?       Её всё-таки простили?       — Алло, пап, — прохрипела Рюджин, ещё сонная. Язык заплетался. — Ты что-то хотел?       Тишина на другой стороне провода затянулась. Мысль импульсом проскочила в голове, и Рюджин всё поняла. Для подтверждения теории она проверила сегодняшнюю дату. «Так я и думала». Холодный ветер, разгуливающий по комнате из-за открытых окон, наполнился горечью. Годовщина смерти Юны. Годовщина того дня, когда вернулась домой, но уже не живой.       — Теперь понятно.       — Рюджин, дочка… — папа говорил мягко, но всё равно натянуто. Было заметно, что он подбирал слова. — Как ты?       Теперь у него была только одна дочь. У другой уже не спросишь, как она.       — Жива. Работаю.       Ледяной тон со стальными нотками — защитный панцирь. Не будет эмоций, значит, не будет боли. Они давно не были тем самым дуэтом папы и дочери, когда дочь всё рассказывала папе, зная, что тот обязательно поможет и не осудит. Они никогда не были этим дуэтом.       Рюджин всегда стремилась отдалиться от семьи: от младшей сестры, от мамы и папы. В детстве она себя так вела, потому что это было круто. А ей хотелось быть крутой, потому что крутых одобряли в обществе. Во взрослом возрасте ничего не изменилось — близкие люди всё ещё её слабость. Но дочь Юна — исключение.       Оставалось надеяться, что с ней она будет тем самым дуэтом матери и дочери.       — Без подробностей? Ладно, — папа шумно вздохнул, быстро смирившись с холодными ответами Рюджин, но руки не опустил. — Ты же помнишь, сегодня годовщина. Мы с мамой будем на кладбище. Потом хотели дома поужинать, приезжай, пожалуйста. Хотя бы ненадолго. Насколько сможешь.       Вопрос не в том, сможет ли Рюджин выкроить время из полицейской рутины и приехать к родителям.       Вопрос в том, хочет ли она этого. Переживёт ли она семейного воссоединения?       На кладбище Рюджин не появлялась с момента похорон. За надгробием исправно ухаживали родители, видимо, наслаждаясь этой особой формой мазохизма. Но для Рюджин… это было выше её сил. Она боялась, что придёт и вместо шума ветра услышит шёпот сестры: «Я просто хотела, чтобы ты меня любила».       «Я столько раз стучала к тебе, но ты никогда не открывала дверь».       Увидеть каменное надгробие означало стопроцентно подумать о том, что Рюджин никогда не стала классной старшей крутой для Юны. Она всегда отнекивалась от неё, называя малявкой и никогда не поддерживая её. На дверях спальни Рюджин неизменно висела табличка «Не беспокоить», но это правило Юна постоянно нарушала, за что Рюджин в шутку обещала её придушить. Мол, сестринские угрозы.       Иронично получилось.       Возвращение домой — идея, напоминающая топкое болото, в котором увязнуть можно на раз-два. Рюджин не хотела захлебнуться в чувстве вины и осуждении со всех сторон.       — Пап, не надо.       Поначалу её голос даже звучал уверенно, но настойчивость папы — почти родительская — доконала её.       — Надо, Рюджин, надо. Мы должны быть вместе в такой день.       — Мы никогда не были вместе. Мы никогда не были нормальной семьёй. И никогда ею не станет, тем более без Юны, если на то уж пошло.       Если бы у них была нормальная семья, то Рюджин бы в конце концов сдалась и приехала. В течении пару часов терпела бы разговоры о том, что она одинока, но при этом жената на работе. Потом ей бы припомнили её бывшего мужа Трэвиса. Мама бы сказала: «По одному взгляду на него понятно, что он безответственный», а папа бы её успокоил и добавил: «Зато у них есть Юна». Дальше бы началась очередная истерика мамы по поводу того, что Рюджин мать-одиночка, которая явно не справляется со своими обязанностями.       Но у них ненормальная семья.       Поэтому Рюджин не оставляла Юну ни родителям, ни няням: не доверяла никому из них. Поэтому за семейным ужином они бы не ссорились, а молчали, утопая во взаимно ненависти. Для этого в арсенале мамы имелись острые взгляды, пропитанные осуждением. Как хорошо, что Рюджин ещё в подростковом возрасте разучилась плакать, потратив все слёзы на горевание по сестре.       Кажется, с тех пор сердце Рюджин и вовсе не билось. Не было смысло. В эту дату несколько лет назад умерло две сестры Шин, но дышать перестала только одна.       — Рюджин… — успокаивающий тон ещё больше действовал на нервы. — Хочешь я скажу маме приготовить твоё любимое мясо по-французски?       — Мама не вынесет моего присутствия. А я — её. Как ты не понимаешь? Её взгляды меня убивают. Она смотрит на меня и видит гроб Юны.       Голос сорвался ещё на первом слове, но Рюджин взяла себя в руки и договорила фразу до конца. Хотя у самой перед глазами проносились картинки-воспоминания с дня похорон Юны. Иногда она смотрела в зеркало стеклянным взглядом и тоже видела Юну. Сначала её живую бодрую версию, а потом другую — мёртвую, с потухшими глазами. Может быть, Юна и не осуждала её. Это они никогда не узнают.       Но мама точно винила Рюджин, и от этих обвинений никуда не спрячешься. Потому что точно так же Рюджин винила саму себя.       — Перестань, мама не винит тебя. Она… мы все…       — Не лги мне. И себе не лги, — с горькой усмешкой она оборвала его оправдания на середине фразы. — Она винит меня. И она права. А ты… ты просто пытаешься склеить осколки того, что уже никогда не станет прежним. Перестань пытаться, пап.       Для мамы тема Юны — открытая рана, на которую безостановочно сыплют соль. Для неё Рюджин тоже умерла, когда решила назвать её внучку в честь убитой младшей дочери. «Да как ты смеешь!» — её голос всё ещё звенел в черепной коробке Рюджин. «Твоя дочь тебя не заслуживает такую мать, как и Юна не заслуживала такую сестру, как ты».       Их семья как разбитая ваза. Даже если её склеить, вместо красивого узора получишь уродливые трещины, залитые клеем. Без слёз на эту вазу не взглянешь: она навсегда потеряла свой лоск, которым когда-то так сильно гордилась. Сейчас даже клея не хватало, чтобы держать осколки вместе, поэтому части начали откалываться. Собирать и склеивать их обратно — гиблая затея. Бессмысленная.       «Мы всегда когда-нибудь умрём, не так ли?» — подумала Рюджин, нервно дёргая плечами в ожидании ответа от папы.       — Но я же не могу просто так… Ты моя дочь. Я не могу смотреть, как ты там одна. Давай просто попробуем — всего один ужин, Рюджин.       Мольбы папы резали по ушам. За Рюджин никто и никогда не боролся. Её всегда оставляли за бортом, а она тонула, но не пыталась кричать, не пыталась доплыть до берега, чтобы спастись. Может быть, ей просто нравилось тонуть? Может быть, она просто создана для страданий и боли?       — Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, папа. Я сама как-нибудь. Передай маме, что я помню. И что мне жаль.       Её голос окончательно превратился в ледяную маску, за которой никто не замечал адского огня. Она сбросила звонок раньше, чем папа предпримет очередную попытку пригласить её на семейный ужин. Силы покинули её тело: пальцы разжались сами по себе, и телефон выскользнул из рук. Его спасение смягчил ворсистый ковёр. Но падение Рюджин в пропасть было фатальным.       Она не обнимала себя за колени, они не плакала и даже не кусала губы в попытках сдержать всхлипывания. Она просто… была. Расклеивалась на части, рассыпалась пеплом и разбивалась на осколки. Громко не было, наоборот, в комнате звенела давящая тишина. Никто не видел её страданий. Даже Юна. Дверь в спальню была закрыта на щеколду.       Рюджин никому не доверяла, чтобы распахнуть сердце и показать, что на его месте была выжженная пустота, да и только.       Но в последнее время в её жизни появились претенденты на роль доверенных лиц.

***

      Несмотря на утренний инцидент, Рюджин отвела Юну в школу. Перебросилась понимающе вымученными взглядами с мисс Хван, которую не хотела отвлекать от детей, хотя хотелось поблагодарить её за то, что недавно она посидела с Юной. Потом Рюджин поплелась на работу. Действия выверены до автоматизма — ей даже не нужно было думать. Только расписаться в книжке о начале смены, прийти на утреннюю планёрку и погрузиться с головой в мысли о текущем деле Традитского похитителя.       Потому что думать о годовщине смерти — не вариант.       Она должна была поддерживать щит от этой всепоглощающей боли, которая накатит, как только она даст себе слабину. Папе ещё повезло, что она сорвалась на него, но потом успокоилась, хотя внутри всё горело от возмущений: «Зачем ты говоришь со мной о ней? Зачем ты причиняешь мне боль? Ничто не будет прежним».       Впрочем, не зря же Рюджин верила, что страдание — это единственно возможная форма искупления.       В офисе на неё как обычно пялились, но дело не в том, что сегодня годовщина. Они даже не знали о ней. На неё всегда пялились, словно она экзотическая зверушка в зоопарке. Она всего лишь вымирающий вид детективов, которые были готовы посвятить своему делу всю жизнь. Для Рюджин расследования — отличный способ эскапизма.       Она уселась за свой стол и освежила детали в голове. Зашелестели страницы подшитых файлов о текущем деле. У неё всё было в цифровом формате, но она не любила кликать мышью и вглядываться в режущий белый цвет монитора. Страницы с чуть смятыми уголками и моноширинным шрифтов её вполне устраивали.       Теория о том, что жертвы были связаны друг с другом, а значит, и с похитителем, через наркотики, всё ещё находилась на стадии подтверждения или опровержения. Пока не было заявлений о новых пропавших, они должны были заниматься старыми. Разговор с Чанбином был свеж в голове, но пора было посмотреть на дело Черён с другой стороны. Не через призму её таинственной связи с главой Нефаса, а через призму того, что она вообще-то отдельная личность хоть и с наркотической зависимостью, долгами перед бандой и постоянной необходимостью бороться за место под солнцем.       Нужно было ехать в мотель, где Черён снимала номера с другими девушками. Может быть, сотрудники подскажут ей любопытную информацию, которая приведёт её к разрешению загадки. С зажжённой надеждой в сердце и решительным настроем Рюджин поднялась из-за стола и окинула полицейский участок оценивающим взглядом. Хотя стоило догадаться, что Джису во время обеденного перерыва будет в привычном месте обитания — в зоне для курения.       Так и оказалось. Вместе с ней крутилась Эда Хантер, что тоже не удивило Рюджин. Как они в первые дни объединились на почве того, что обе юные девушки, так до сих пор их союз был нерушим. Эда шутливо наморщила нос, когда Джису пустила ей дым в лицо забавы ради. Курилка тут же наполнилась взрывным смехом. Эда толкнула Джису в бок, чтобы отпихнуть от себя, но в следующую минуту снова притянула её к себе, уместив золотистую макушку на чужое плечо.       Рюджин нахмурилась, застыв на полпути к ним. Они выглядели слишком близко и интимно, наслаждаясь беззаботным моментом во время обеденного перерыва. Даже не хотелось отрывать их друг от друга: вдруг она прервёт зарождение трогательной любви?       Впрочем, ни о какой трогательной истории любви двух девушек в Традите и речи быть не могло. Здесь два варианта: либо скрываться, либо нарваться на всеобщее осуждение. Повезёт, если вы обе взрослые и никого независимые. Помнится, однажды одноклассника Рюджин отправили в коррекционный лагерь, чтобы исправить его ориентацию. Но лагерь больше напоминал психиатрическую больницу, так что никто не удивился, узнав, что тот парень повесился на второй день после возвращения в Традит. Дело быстро замяли, но память о нём долго жила.       Неудивительно, что Хёнджин и Минхо говорили, что они всего лишь друзья, хотя они на самом деле встречались и любили друг друга. С тех пор никто не осмеливался заявлять о своей ориентации. Рюджин даже не хотела думать об этом, хотя временами случалось и такое. Обычно она целовалась с Трэвисом на школьных вечеринках, но в процессе вдруг начинала гадать, каково это — целоваться с той девушкой с вишнёвым блеском. Уж больно соблазнительно выглядели её пухлые губы, которые она то и дело прикусывала.       Дальше греховных мыслей дело не продвигалось, хотя греховными они ей никогда не казалось. В конце концов у неё был Трэвис. А потом, когда Трэвиса у неё больше не было, у неё была Юна и работа в полиции. Она не поддавалась ни греху, ни греховным мыслям.       Для любых отношений, будь то с парнем, будь то с девушкой, нужно было открыться человеку. Поэтому в жизни Рюджин всё рушилось на первом этапе знакомства.       Тряхнув головой, она постаралась отогнать мешающиеся мысли и всё-таки двинулась к Джису и Эде. Джису тут же застонала, понимая, что время обеденного перерыва закончилось, а Эда окинула Рюджин оценивающим взглядом, от которого захотелось спрятаться.       — Мисс Хантер, — Рюджин вскинула брови в ответ на взгляд Эды, — я украду вашу подругу?       — Ну-у, вы всегда можете попытаться, детектив Шин.       — Мне позвать офицера Брэдфорда или как?       Упоминания строго Тима Брэдфорда, который был обучающим офицером Эды, всегда срабатывало: она его побаивалась.       Эда тут же поникла, поняв, что тягаться с Рюджин — не вариант. Но если Джису с её безбашенностью и отсутствием такта продолжила бы игру, то Эда не стала сопротивляться. Она признала, что шутка не удалась, и отошла в сторону, позволив Джису уйти с Рюджин.       — Вот надо ж было нарушить моё спокойствие, — обиженно забормотала Джису, засеменив следом за Рюджин. — Куда мы хоть идём? Или едем?       — В мотель «Примум». Там, где Черён снимала номера с другими девушками. Посмотрим, что нам расскажут люди.       Рюджин мало что знала о совсем непрестижном районе, в котором им придётся ехать, но почему-то не сомневалась, что узнают они мало. В семейных районах, где жили домохозяйки, всегда можно было узнать много сплетен, но в таких захолустьях по типу мотеля «Примум» люди вопросы не задавали.       Им было плевать. Кто ты такой не имело значения. Зато имели значения деньги, которые ты готов была им предложить.       — Надеюсь, на подтверждение теории, — вздохнула Джису, откидываясь на спинку сидения, пока Рюджин вбивала адрес в навигатор.       Она была солидарна с Джису. Так действительно будет проще.

***

      Мотель «Примум» был неприметным и грязным; до этого дела Рюджин даже не знала о его существовании. Расположенный далеко от въезда в город, он совсем не пользовался популярностью. Тишина укутывала серую, безжизненную местность и вызывала колючие мурашки по спине. По дороге до мотеля Джису пинала камешки, поднимая пыль. Над дверью висела именная вывеска, некоторые буквы которой перестали мигать. Джису шепнула что-то про ужастики девяностых, которые она обожала. Вторая волна мурашек прокатилась по телу. Внутри «Примума» больше не жужжали насекомые, зато тикали настенные часы. За стойкой регистрации сидела девушка, не привыкшая к посетителям.       — Вам чего? Сейчас есть много свободных номеров, — бросила девушка без дежурной улыбки на лице и стремления получить чаевые. — А точнее все, потому что вы оказались в самой глуши. Добро пожаловать.       — Мы…       Девушка со вздохом прервала Рюджин, в которой просыпалось раздражение.       — Если вы молодожёны, то могу предложить уехать из Традита, потому что он того не стоит, или номер с одной кроватью…       — Не смешите меня, какие молодожёны, — заметно повеселев, Джису бросила оценивающий взгляд на Рюджин. — Она в разводе и с ребёнком. А ещё жената на работе и травмирована прошлым. Я себе не такого счастью ищу вообще-то.       Девушка от скуки постукивала пальцами по стойке регистрации и смотрела то на Рюджин, то на Джису. В её глазах так и читалось: «В Традите все сумасшедшие». Рюджин вовремя опомнилась и остановила себя от спора с Джису, которая вспыхнула порывом любопытства.       — Так что вам надо-то? Кроме успокоительных и курсов по тимбилдингу.       Рюджин указала на серебряный жетон детектива и вернулась к прежнему серьёзному состоянию. Девушка замолкла и перестала каждую минуту закатывать глаза, но жевать жвачку не перестала. На её бейдже значилось «Моник Интел», и её фамилия соответствовала фамилии хозяев мотеля. Внучка или дочка, продолжавшая семейный бизнес? Теперь понятно, откуда в ней такая прыть сбежать из Традита, — дело в разочарованности.       — Информация нужна.       — Она стоит денег, знаете ли.       — Ты уверена, что хочешь вымогать деньги из двух полицейских?       — Я уверена в том, что работать за бесплатно на родителей в такой-то глуши — хреновая идея, — пожала плечами Моник. — Я просто выжимаю деньги из всего того, что могу. Так что с вас двадцать долларов — и я вам всё расскажу, а знаю я многое. Стены в «Примуме» тонкие.       Рюджин не стала останавливать Джису, когда та начала рыться по карманам в поиске денег. Если это сделает Моник более сговорчивой, то пусть. Что угодно ради раскрытия похищения и спокойного неба над головой, потому что Традит уже начал затухать, и Рюджин от отчаяния была готова следовать за ним. Зато глаза Моник восхищённо загорелись, когда она увидела Белый дом на обороте доллара. Она спрятала деньги за униформой, заткнув банкноту лямкой белья, и скрестила руки в замок. Теперь её улыбка вышла искренней.       — Вас интересует что-то конкретное?       — Нас интересует Ли Черён.       В глазах Моник промелькнули нотки узнавания.       — Знаю её. Она сама себе на уме: со мной никогда не болтает, к счастью, только приводит соседок, с которыми снимает номер, и занимается своими делами, — Моник постукивала по подбородку ногтём с облезшим маникюром, хмурясь в попытках вспомнить детали. — Глаза у неё постоянно красные. Я давно думаю, что она употребляет, но не спрашиваю — не моё это дело вмешиваться в чужие жизни.       — Из-за безразличия большинства людей существует наша работа, — фыркнула Рюджин, но Моник это нисколько не задело. — Вы замечали изменения в её поведении в последнее время?       Джису стояла за плечом Рюджин, внимая каждому слову Моник и следя за её жестами и мимикой. Настенные часы тикали в такт её напряжённому сердцебиению. К счастью, больше она не пыталась возникать с неуместными разговорами.       — Ну-у, как это сказать, — протянула Моник, почёсывая тёмную макушку. — Я последнее время вообще её не видела, да и с последней соседкой она разошлась. Но до этого она была… посветлевшей. Может быть, встретила кого-то? Ну, знаете, таким людям, как она, нужен любящий человек со стороны, чтобы завязать. Более рациональный и менее зависимый.       Джису переглянулась взглядами с Рюджин. Была большая вероятность того, что изменениям в лучшую сторону Черён была благодарна Чанбину. Но ведь это странно — одному помогать слезть с наркотиков и распространять их по городу для других. Любовь никогда не была понятной и прозаичной. В жизни Рюджин она всегда появлялась вихрем, рушила привычный уклад жизни и, уходя, оставляла после себя развалины.       — А вам-то Черён зачем нужна? — вдруг нахмурилась Моник. — С ней что-то случилось? А то я уже прикипела к ней и к её соседкам. Они — часть моей рутины. Всегда гадаю, кого она приведёт на этот раз.       — Есть вероятность того, что она пропала вместе со всеми остальными. Вы же читаете новости?       С губ Моник сорвался поражённый вздох, и теперь для неё всё встало на свои места.       — Я… ох, что-то ещё вам надо знать? — растерянно пробормотала Моник, поникнув в попытке справиться с захлестнувшей её волной реальности. Никто не говорил, что она будет лёгкой и простой.       — Хотелось бы знать всех её соседок и её отношения с ними. Нужны точные данные, так что я бы посмотрела на ваши записи. Вы же их, надеюсь, ведёте?       — Единственное развлечение здесь — это записи, хотя скоро и от них станет тошно, — Моник прервалась на то, чтобы достать новую жвачку из упаковки. — О соседках Черён тоже могу многое рассказать, но не о всех: я не всегда работала на родителей. Хотя я что-то слышала про скандал: Черён кинула свою первую соседку на деньги из-за наркотиков, когда та только осваивалась в городе. Представляете? Вот, что зависимость творит с людьми.       Рюджин предложила Джису продолжить разговор с Моник, потому что тиканье часов, хаос мыслей и звуки жвачки сливались воедино и вызывали лишь головную боль. Теперь надо было сопоставить новую информацию со старой и развить зацепку с наркотиками до конца.       Хотелось верить, что скоро Традит увидит свет в конце тоннеля.