ВАМПИР

      – …Сереж… Г-споди… Ты точно в порядке?       По кусочку из ничего, из пустоты, из серого шума рябящего выплывало: гримерка собственная, не такая какая-то как будто, пол, потолок мутно-серый, мутно-серое что-то по углам неразборчиво расфасованное, Дима рядом встревоженный, руки теплые вокруг рук ледяных встревоженно обвернувший…       – Что?       Как через вату пыльную все окружающее слышит-чувствует – не своим – слишком легким, далеким каким-то – телом: усталость все тело свинцом прострочила, свинец в мясе и жире лишь самому себе ощутимом завяз, внутри застыл, к земле тянул – а это ведь только начало дня, только смены начало; еще не начало даже, а…       Ну пиздец, блять.       – Понятно… Давай хоть чаю? Еще же есть время… Давай я сейчас быстро…       – Дим…       Сил хватает лишь пальцы в ответ сжать едва-едва, лишь едва-едва к нему навстречу к плечу склониться, еле заметно совсем глаза под веки завернуть с недовольством сдерживаемым...       Ну вот как ему доказать, что ради цели можно и потерпеть?       – А снимать мы как дальше будем, не думал? Я же во второй раз могу не успеть тебя поймать… И если ты вдруг во время дубля не дай б-г? Сереж, всего пол стакана… И всего пол ложки сахара…       Пальцы его в руках своих дрогнувшие к губам жмет, чтобы хоть как-то пригреть – и от выдоха Сережиного длинного ледяного сам вздрагивает; вздрагивает, когда – глаза в глаза на целую ебанутую молчаливую секунду: Сережа в ответ смотрит молча, не моргая, нечитаемо, будто с открытыми глазами спит, в руках руки холодные подрагивают едва-едва.       – Что? Сереж, не молчи так…       – А сахар нахера?       – Тебе надо как-то поднять давление, и нет способа лучше…       Голова тяжелая, тяжестью по макушку налитая, шестеренки в голове через этот туман весь зыбкий мутно-серый проворачиваются с трудом, со скрипом физически ощутимым, со скрипом слышимым, в желудке пустота острым углом свернулась, внутри все узлом стянула, все внутри насквозь колола.       – Давление, говоришь?.. Я вот, например, знаю кое-что намного лучше… Дверь только закрой, пожалуйста.       – Сереж…       – Что? Ты же сам сказал – время у нас пока что есть…       И быстрее, чем сам понять успевает, в одно движение смазанное к губам тянется, в миллиметре замирая, в одно движение смазанное за горло, за скулы Диму обеими руками прихватывает, к себе притягивая, кончиками пальцев по скулам гладит.       – Или время у тебя есть только на то, чтобы попытаться меня накормить?       Сердце грудь изнутри за секунду расперло, не давало вдохнуть, не позволяло руки с шеи собственной оторвать: Дима их своими накрывает, поглаживая едва-едва, едва-едва касаясь, успокоить пытаясь.       – Сереж… Чай – это не еда.       – Ошибаешься. Тем более с сахаром. И с чего ты вообще решил, что мне надо?..       – С того, солнце, что, если ты сейчас встанешь – ты ляжешь.       Из головы затопленной всю тяжесть вытряхнуть не пытается: просто носом по щеке ему едва-едва, провоцируя, на выдохе мажет.       – Я сейчас так лягу, – провоцируя, по губам его-своим кончиком языка ощутимо еле, – что у тебя встанет. Дверь. Закрой. Иначе я…       До костей вдруг пробрало, садануло куда-то за грудину, прямо по сердцу, прямо по нервам, аж руки мгновенно совсем до льда настыли: в голове внезапно родившееся кажется ебанутым настолько, что Сережа не пытается даже хоть немного больше об этом подумать – просто порыву собственному дурному подчиняясь, просто в секунду рывком за Димой тянется, на секунду опережая, на секунду раньше него ключом дверным щелкая.       На секунду раньше ладонью ладонь в ответ сжимая.       – Я тебя не отпускал…       Телом собственным в дверь вжимает, сам вжимаясь невыносимо близко: так, что Дима сердце его колотящееся как собственное чувствует, и – остро до невозможности, отчетливо – кости его выпирающие.       – Сереж… – Сколько умеет осторожно за талию прихватывает-придерживает, нечаянно как-то сразу ребра нащупав, по ребрам через одежду гладит.       – Или ты думаешь, я за тобой по всей студии бегать буду? – В шею под ухом на выдохе, выдохом опаляя, кончиком носа по шее ведя, в шею едва ощутимо целует, пальцами за Диму безнадежно цепляется, устоять пытаясь…       Устоять, чтобы как хочется не укусить-зализать.       – Сереж, давай не… Ты же на ногах еле… А у нас впереди еще весь…       – Думаешь, не догоню? Догоню, хоть у меня и гемоглобин на нуле, – в шею, под челюстью, за ухо, под ухом, губами только кусая-целуя, медленно, слишком медленно, руками дрожащими самого себя обогнать не пытаясь, всего его целиком затрогать-залапать стараясь успеть, руками сильнее только дрожать начинающими по всему телу медленно ведет.       – Ты вот серьезно хочешь за пол часа до… – Пальцы его ледяные своими цепляет, тиская крепко, не позволяя ремень распутать, руки ему не давая под одежду себе просунуть.       – Я хочу сыграть с тобой в игру… – И ладонь его опережая, в ответ в одно смыкает крепко, в дверь за спиной плотнее вжимает, оба запястья цепляет, бедрами в бедра крепче втирается, – давай представим… – Снова в шею, снова под челюсть, снова в губы, на миллиметр не касаясь, – представим, что я… – Выдохом опаляя, поцеловать-укусить себя не дает, назад самую чуть прогибаясь, – что я вампир… Но есть нюанс.       И – просто всей челюстью Диму за шею цапает, губами и языком по горлу влажно, чтоб след остался только влажный бледно-розовый на секунду, пальцы крепко в одно сворачивает, крепко обе руки со своими склеивая, его руки своими кожа к коже в дверь вжимая…       Сам задыхается на секунду, чуть не падает, когда Дима, ладони выпутывая, в себя обеими ладонями вжимает, под спину, под ребра хватая, от шеи своей отрывает, в губы с рыком задушенным, кусаясь, зализывая; отклониться от себя не давая, не давая ему прямо здесь и сейчас на колени грохнуться просто вот так вот – за задницу тискает крепко, крепко с нажимом в себя вдавливая, сам в бедра ему своими втирается, через одежду членом задевая член – чтобы еще раз Сережа так же невыносимо тихо в поцелуй заскулил, чтобы еще раз так же навстречу вздернулся.       Просто – не думая уже, не пытаясь даже и близко – просто поддается игре этой в очередной ебаный раз.       Просто – отклонившись едва совсем невозможно крепко Сережу в себя вжимает снова, одной рукой между плечом и шеей перебирает, поглаживая, наощупь, наощупь другой рукой крепко за шею его хватая под волосами, в волосы ему руку путает; по плечам, по спине и ниже, под рубашку пробираясь, косточки торчащие бедренные прихватывает-поглаживает – и выше по пояснице обеими руками, сжимая, мышцы прощупывая, талию полностью обхватить пальцев длинны недостаточно самую чуть, едва-едва сгибается, его над полом едва-едва приподнимает, в себя вдавливая, снова в себя втирая…       И как вдохнуть нормально забывает на целую бесконечную секунду; сердце, кувыркнувшись, куда-то в солнечное сплетение проваливается – Сережа, за горло двумя руками хватая, собой в дверь опять вжимает, в губы целуя, стонет-скулит едва слышно, невыносимо; виснет почти, руки в плечи с нажимом вкладывая, собой к земле придавливая, хотя Диме кажется: поднять его одной рукой можно.       …А когда он отрывается, особенно сладко – в губы, под челюстью, в шею, снова в губы – куснув-зализав, особенно остро шеи зубами и языком коснувшись, всем собой особенно сладко с нажимом вдавившись как-то сразу вдоль всего тела волной, когда, в глаза глядя, вниз плавно стекает, руками за бедра судорожно хватаясь – Дима вообще как дышать забывает.       Сереже кажется: от давления шибанувшего в голове пустота набатная раскатывается; и в пустоту эту гулкую, в голове страшным звоном звенящую, провалиться себе не дает – просто на колени медленно оседает, за бедра Диму обеими руками цепляя, обеими руками за бедра его к себе притягивая, сам к нему тянется, раскрытым ртом к ширинке с нажимом жмется…       Колени, совсем ослабев, растаяв совсем, разойдутся вот-вот, вот-вот совсем разъедутся, между ног совсем горячо, невозможно, пелена багровая перед глазами расплескивается, вот-вот совсем из берегов выйдет, вот-вот затопит, в ушах звон невыносимым становится – и звенит только громче, когда Дима ладонью по щеке, по скуле ласково гладит, волосы с лица, поглаживая, отводит за ухо…       Не притягивая, не отклоняя – поддаваясь, просто касается бережно сколько умеет, как зачарованный, как завороженный, не отрываясь в глаза смотрит, выдыхает прерывисто, губы сохнущие облизывает...       И чуть-чуть совсем навстречу сползает, чуть-чуть совсем шире ноги в стороны разводя.       Как завороженный: не моргая смотрит, как Сережа, на колени перед ним опустившись, взглядом гипнотизирует; как завороженный, взгляд отвести не в силах, – на руки его подрагивающие ледяные, по рукам вены извивами синими до локтей, на кистях тонких косточки белым почти светятся через кожу прозрачную, мозоли-ссадины на костяшках бледно-розовым налились…       Как завороженный: в глазах двоится, все в глазах плыть начинает, потому что чувствуется все слишком остро – слишком горячо, ярко слишком в окружающей серой вязкости, – слишком горячий рот, плотно слишком вдавившийся, слишком жесткая ткань, слишком сильное возбуждение, промеж ушей выкипит все вот-вот, из ушей вот-вот дым повалит…       Не может вытерпеть: навстречу Сереже едва-едва прогибается, едва-едва навстречу клонится, в волосы ему руками путаясь, по голове, по лбу, по вискам гладит…       Заткнуть себя в последний момент успевает: Сережа через джинсу прямо за член цапает, играясь, всей челюстью легонько прихватывает, под рубашку пальцы холодные тянет; к соскам тянется – как током прямо по нервам коротящим прошибает, насквозь пронзая; царапаясь, ногтями вниз ведет с нажимом, до пояса, наощупь расстегивая, в пальцах собственных заворачивающихся почти не путаясь.       И губу так невозможно пошло закусывая, взгляд вверх поднимает: просто в глаза Диме смотрит, наощупь на нем до конца расстегивая, наощупь с него приспуская медленно, ладонями раскрытыми бедра оглаживая, наощупь в мельчайших деталях по памяти видя…       По памяти наощупь не глядя полностью за резинку стянув, губами тянется; губами, не глядя, головки от крови прилившей малиновой касается, ниже медленно, просто губами по плоти вдоль ведет до основания, горлом саднящим заранее сглатывая…       Как будто даже боясь: как будто первый раз на коленях перед ним стоит.       Как будто боясь даже: коснувшись едва, едва в рот взяв – слюной захлебнуться.       …И – снизу-вверх опять медленно от основания, дыханием грея, дыханием только касаясь, выше, слишком медленно, сдерживаясь зачем-то, себя самого останавливая, а хочется: сразу глубоко, пошло щеки втягивая, языком и небом каждую венку чувствуя, прямо глоткой надеться и замереть вот так на одну ебанутую невыносимую секунду…       Но Сережа только кончиком языка головки снова касается, медленно на язык себе укладывая, у основания ладонью оборачивает, другой рукой за бедро Диму хватая, глаза на него задирает…       И, спину выгибая, в спине выпрямляясь, как будто бы по инерции на треть, на половину, почти полностью в рот медленно втягивает, языком сразу плотно к небу жмет; дуреет совсем, языком и небом текстуру чувствуя, языком температуру ощущая...       Пиздец.       Сердце ударом вибрации за грудину отдает куда-то в подвздошье, в живот, прямо в желудок пустой; дышать сразу тяжело становится, и Сережа, дыхание задерживая, жмурится, языком быстро в стороны поводя, член к небу крепче жмет, щеки втягивает, горлом сглатывая, назад подается медленно; почти полностью изо рта выпускает, только головку опять бесконечно по кругу разлизывая, уздечку оглаживает…       Обе ладони в бедра Диме с нажимом вкладывает, в фигурные треугольники тазовых центром ладони с нажимом, в пальцах кожу комкая, ногтями вонзаясь, за бедра хватает раскрытыми пальцами, сильнее на себя тянет…              И горлом медленно насаживаясь, в горло глубже пускает, горлом стона вибрацию на ультразвуке пуская – так, что горлом чувствует вязкое едва-едва подтекающее.       Слюной плеснувшейся едва не захлебывается, не давится едва, сколько может сглатывает, до чертей радужных под закрытыми веками жмурится…       И с закрытыми глазами как наяву видит, как Дима брови заламывает, ребро ладонное закусывает, затылком в дерево клееное бьется беззвучно – не взвыть лишь бы…       И с закрытыми глазами еще острее чувствует, слишком много всего чувствует, слишком остро, как себя почти.       Рукам вверх тянущим не дается, своими цепляет – пальцы с пальцами узлом дрожащим, – головой и горлом резче двигает, снова сглатывая…       Чувствуя, что от привкуса смазки терпкого на языке сам кончит в ту же секунду, если еще раз Дима вот так же навстречу…       И он действительно чувствует будто.       Чувствует, что чуть-чуть осталось – и опять через силу его от члена своего отрывает, по скулам, по щекам раскаленным, по плечам острым двумя руками оглаживая, с колен наверх к себе тянет, за плечи хватает, сам к нему ничего не соображающему тянется, такому сладкому, такому горячему, в губы размазанные влажные жмется, сильнее разлизывая, за шею хватает…       Оторваться от себя не давая, не целует – кусает, писк его задушенный едва слышный проглатывая с привкусом собственным, к себе – в себя, – всем телом вжимает на ногах подгибающихся едва стоящего...       По плечам, по предплечьям, за талию, под рубашку, под спину хватает и ниже, через тряпки тиская, ягодицы сжимает, за бедра в себя вдавливает, на себя натягивая, в себя втирая, прямо членом по члену ему через одежду надавливая; от рук его на шее собственной почти вздрагивает – почти тока разряд высоковольтный.       Местами их меняя, к двери Сережу прислоняет, в шею ему раскрытым ртом голодно припаивается, наощупь вслепую руки вниз тянет, наощупь руку ему между ног с нажимом просовывает, тиская каменно-твердое, такое горячее, невозможно, через одежду ощутимое…       Кажется: на ладони ожог останется; Сережа под ладонью, член сжавшей, вздрагивает, ноги свести плотнее пытается, руке навстречу вздергиваясь…       Хрип его слишком громкий стонущий опережая, в губы губами жмется, не мучает – его, себя, их обоих, – и просто руку ему под ремень просовывает, ладонью живот, низ живота, широко оглаживая, член аккуратно сжимает, за член кончиками пальцев хватая, по стволу вниз-вверх-вниз сколько руки хватает…       Мало.       И расстегивает-снимает тоже наощупь, уже даже не понимая через туман багровый, все заволокший, просто – двумя руками с него до колен сразу сдергивает рывком одним рваным торопливым, просто – за бедра двумя руками хватая, к себе жмет, сам к нему жмется, всем телом втирается, снова целует, языками сталкиваясь, бедрами о бедра трется, членом задевая член – сразу так правильно, так остро, прямо по всей длине ровно вдоль, так пронзительно, что Сережа дергается, до крови почти кусает, за плечо, за шею, проскальзывая в дрожи пальцами неверными, одной рукой хватая, виснет почти, почти слишком непозволительно громко скулит, другой рукой вниз тянется…       Головой вертящейся ужасно уже не пытается думать: голова вертится, все под глазами закрытыми вертится… По двери спиной ерзает, вздрагивает, губы закусывает, когда сразу так нужно, так восхитительно невыносимо оба члена сжимает, сразу быстро вниз-вверх-вниз двигая, в темноте под зажмуренными веками цветные пятна стробоскопом сверкают…       А когда Дима руку сверху своей крепко накрывает, медленнее заставляя вести, сразу по обеим головкам большим пальцем трет, смешивая-растирая, губами и языком в шею под челюстью жмется, другой руки пальцами поясницы бережно касаясь, бережно всей ладонью широко раскрытой спину выше гладит…       Пиздец.       Темнота под закрытыми веками становится слишком яркой.       Темень полночную перед глазами разогнать не пытается даже – просто крепче к Диме жмется, лбом в плеча изгиб прячась, снова пытается нормально дышать научиться, кислород жадно хватая обожженными легкими.       – Все?.. Успокоился? Вампир, блин… Ты как вообще у меня до такого додумался?       – Да че тут думать…       И за руку беря осторожно, по руке текущее белое – их общее, смешавшееся, слизывает, проглатывая – лишь бы дальше пустота эта угловатая промеж ребер не так болталась.       – По сути – принцип же один: жизненная субстанция… Только не кровь, а…       – Блять г-споди, Сереж…       – А что? Тупо? Тупо, согласен… Но выбора особого у нас нет, так что похуй.       Взгляд его жгущий на себе физически чувствует.       – Что?       – Тебе же можно сегодня вроде что-то? Ты же вроде как не голодаешь?..       – Можно. Но яблоки меня заебали… Ну что ты так смотришь, Дим? Я даже не буду пытаться считать, сколько в этом было калорий…       И глазами в сторону блудливо скатывается: ну не говорить же ему, что и правда, прости г-споди, искал, что – правда, – лазил по форумам этим древним больным, где действительно по-настоящему больные у других таких же спрашивали…       Не говорить же ему про это?       Физически чувствует, как на щеки ненавистные – самому себе только видимые? – жаром позорным едва-едва плеснуло, едва-едва на уши брызнуло.       – И это не будет считаться срывом с этой твоей диеты?       – Ну… Чисто технически…       – Сереж, г-споди, ну это уже совсем пиздец. Мне иногда тебе хочется голову изнутри помыть… Тебе такими темпами до анорексии ближе, чем до следующего оргазма.       – Да ну бля, какая анорексия, ты прикалываешься? Мне до нее еще…       – Не надо до нее вообще, ладно? Тебя ведь не за вес… Не за внешнее… Ценят… Любят… – Слова свои поцелуями в шею, на ухо, под ухо, под челюсть выдыхает. – Люблю…       И – в губы ему свое люблю многократное припечатывает в несчетный раз; под спину так и держит, в себя так вжимает, что кости его торчащие чувствует, а хочется: вообще его на руки взять, на колени себе усадить, еще острее, еще ярче всего его на себе почувствовать, затрогать, заласкать, чтоб совсем все дурные мысли у него расплавились, испарились, чтоб сам он от тепла их общего, расплавившись, потек…       – А если серьезно, ты с чего вообще…       – Сбалансированный рацион, знаешь такое? Типа, норма жиров-белков-углеводов-калорий… Жрать, как ты помнишь, мне особо нельзя, а силы откуда-то надо брать… Вот и…       – Голод настолько сильно ебет?       – Да не то, чтобы очень… – И еще раз по ладони Диме широко ведет, совсем все до капельки слизывая, до капельки все проглатывая. – Что?.. Это по калорийности совсем хуйня, зато почти чистый белок… А мы лишь капли жира в огромном котле человеческого безумия…       – Жизневскому только не говори.       – В смысле? Это еще почему?       – Да так...       – Нет уж, договаривай! Мне с этим пиздодуем еще сниматься…       – Ну что тебе «договаривай»… Янковский сейчас для одного проекта качается, и если кто-то из этих двоих узнает про такой источник белка… Кончится у нас товарищ майор.       От непереносимости градуса аж замолчать хватает на секунду: на секунду задумавшись, понять попытаться.       – Бля, Дим, я всегда почему-то думал, что в нашей паре я ответственный за кринж.       – Так я и не забираю твое право… Просто иногда в тему подпездываю… Но это же между нами только… Не в кадре же мне пиздеть что-то такое… И да, на интервью этих всех и прочих подкстах ты за нас обоих прекрасно справляешься…       И его к себе близко-близко прижав, лбом ко лбу жмется, глаза успокоено прикрывает, просто – с закрытыми глазами смотрит, как секунды утекают одна за одной, как волосы Сережины сквозь пальцы проскальзывают и в окружающем вязком шуме как будто слышит сердца собственного стук: и не потому, что тахикардия, а потому что – любовь…       – Кстати, о кадре… Нам же идти надо, помнишь? И почему у нас это каждый раз происходит, когда… Ты специально так подстраиваешь?       – Дим, если хочешь, мы можем это все делать прямо на площадке или перед гримерами… Готов?       – С тобой на любую хуйню, – шепотом едва слышным ему выдыхает, в переносицу, в лоб целует; действительно ведь готов – лишь бы вместе.       Улыбаться треснувшими губами больно – но не улыбаться Сережа просто не может.