my anxiety is a perpetual motion machine

***

Наступила долгожданная пятница. В этот день воздух будто наполнялся лишним кислородом, время начинало идти быстрее, а люди казались не такими уж и раздражающими. Джерард ещё неделю назад договорился с Бертом встретиться именно в этот чудесный день. У Берта были… свои маленькие радости, и он был совсем не против поделиться ими с Джи. Так что, несмотря на отсутствие Айеро в школе и мизерную перепалку с преподавателем в самом начале дня, парень был в хорошем расположении духа. Ладони у него холодели от трепета — от предвкушения встречи с другом и… и от того, что этим «радостям» он будет не только свидетелем, но и участником. Хотя была одна вещь, которая неизменно отравляла его настроение. Джо. Две недели отстранения подходили к концу, и каждый раз, вспоминая об этом, Джи чувствовал, как внутри что-то сжимается. Но точно не от предвкушения. Зато впереди были ещё два дня свободы. И свободы не только от Джо, но и ото всех этих настырных глаз. Да, стать «в доску своим» в новой школе у Джерарда не получилось. Хотя косящихся взглядов стало куда меньше, он всё равно ощущал, что здесь ему не рады. Его скорее старались обходить стороной или игнорировать. Все ведь видели, как Айеро относится к этому мрачному типу. По школе ходили слухи. Кто-то говорил, что он шантажирует Фрэнка чем-то с той самой осенней вечеринки. Кто-то — что у него есть таблетки, которых нет даже у барыг. А кто-то — что он просто загипнотизировал Айеро и теперь пьёт его жизненную силу через прикосновения. Глаза Джи от таких речей закатывались так сильно, что даже начинали болеть. Но пока эти слухи не переходили в откровенную травлю, они почти не приносили дискомфорта. Джерарду было действительно плевать. Он поменял столько школ и ему было гранично ясно насколько всё может быть хуже... Конечно, пару раз в неделю он представлял, как уезжает из города, весело размахивая средними пальцами из окна тачки — будто он мистер Бин, но в целом, отношение к нему здесь было терпимым. В самом конце учебного дня, выходя чуть ли не в припрыжку из душного, тесного здания, Джерард вдруг ощутил странную тревогу. Что-то было не так. Хотя… Что могло быть не так, если его долгожданные два свободных дня начинались прямо сейчас? Он попытался забить на это чувство. Потому что… ну, потому что это был он. Сколько он себя помнил, тревога кусала его за загривок в самые неподходящие моменты. Она не просила разрешения войти. Просто появлялась, как злобная гостья, и дарила незабываемые ощущения. Это было как внезапно понять, что ты не на тропинке в лесу, а на хлипком мостике над жерлом вулкана. Не зная, как ты сюда попал. Как если бы отпустил приход — и оказалось, что ты всё это время сидел не с милыми собачками, а с гиенами. Это чувство никогда не было кстати, и каждый раз душило мыслью: "Может, если бы во мне не было столько этого едкого мусора, я бы стал нормальным? Смешным? Душой компании? А не этим пугающим странным типом, от которого шарахаются даже те, кто сами — отморозки?" Но он не мог этого знать. У него был лишь он сам, Майки, который всё чаще сбегал из дома ночами, и один странный «личный охранник», который — по какой-то причине — находил его забавным. Ну... Или просто хотел поиметь. Что ж, какая разница... — Ты прямо сейчас идёшь к своему другу. Соберись, чёрт тебя дери, — пробормотал он вслух, резко выпрямляясь и вспоминая, куда его, собственно, несут ноги. Берт сказал, что сегодня будет «ламповая тусовка». И с учётом Берта, «ламповая» могла значить всё что угодно: от адской рейв-дыры до троих укурков под Joy Division в подвале. Но он шёл в клуб не ради музыки. Да и не ради Берта даже. А ради... неясного желания выбраться из своей головы хоть на пару часов. Почувствовать, что он жив. Пусть даже через чужие руки, дым и ту самую радость, которую Берт собирался с ним поделить.

***

Берт встретил Джерарда практически с распростёртыми объятиями. Они не виделись слишком давно, и владелец захудалого клуба уже мог бы решить, что «баловство» Джи закончилось чем-то нехорошим, если бы не их периодические переписки ни о чём. Серьёзно, этот парень был для Берта кем-то вроде проводника по странным мыслям. С ним можно было обсудить всё на свете — от детских психотравм до внезапного вопроса: «А какие вообще животные считаются официально вымершими?» Ему, чёрт возьми, не хватало его друга. И не то чтобы это было сильно очевидно, но… да. Берт скучал. Он не мог не заметить, как Джерард изменился. Они познакомились, когда тому было пятнадцать — тогда он был ужасно неловким, но каким-то смехотворно ярким. С искрящимися крапинками в глазах. А потом… попал в плохую компанию. В ту самую. С Бертом. Так начался путь зависимости — который Джерард до сих пор называл «ничем неповинным баловством». Берт знал: всё куда хуже. Но что с того? Он и сам был зависим. Его тоже тянуло в эту яму. И, не осознавая этого до конца, он тянул туда и Джерада — с сожалением, с внутренним скрежетом, но уже не в силах ни остановить себя, ни вытащить его. Были ли они лучшими друзьями? Сказать трудно. Друзьями — да. Но в этом было ещё кое-что. Они были соупотребителями. И это уже не про дружбу. Это про что-то пограничное. Странное. Сломанное. — Джи, о свет моих ночей! — почти выкрикнул Берт, сжимая его в объятиях так крепко, что у Джерарда чуть не вытянуло воздух из лёгких. От него пахло сигаретами, усталостью и дрянным виски. Зрачки уже заметно бегали по радужке, слегка косили. Джерарду это почему-то показалось… милым. — Я думал, ты не будешь начинать без меня, придурок, — пробурчал он, с усмешкой, но с лёгкой обидой. — Ох, чёрт, да. Я виноват. — То есть нет. Погоди… Не я! — Берт зажмурился, затряс головой, бормоча сквозь зубы. — Это всё Эдди со своей Мэдалин! Им не терпелось. А у меня этого говна навалом. Ну, я и подумал — почему бы не продлить удовольствие? Он говорил, глядя в потолок, с запрокинутым подбородком. Взгляд — мутный, челюсти сведены. Казалось, они не расслаблялись уже час. — Погоди... Эдди? Мэдалин? Так мы… мы что, не одни? — в голосе Джерарда промелькнуло что-то между тревогой и отвращением. — Нет-нет… Прости, чувак, я должен был сказать, — замялся Берт, почесав затылок. — Всё так быстро переменилось, знаешь? Но хей, не раскисай! Я вот уже три часа с ними тусуюсь — и, клянусь, они реально кайфовые. Я знаю, ты не фанат таких сборищ, но через тридцать минут весь твой страх исчезнет. Уверяю. — Он подмигнул. — Эм... Хорошо. Хорошо, Берт… Только заткнись. Заткнись, пожалуйста. Ты такой, блять, разговорчивый, — выдохнул Джерард, со смехом, прикрывая глаза рукой. Берт опустился на потертый диван, всё ещё мягко улыбаясь, и вытащил из кармана крошечный свёрток, не глядя протягивая его Джерарду. — Ну чё, вы готовы, дети? — голос стал чуть тише, почти ласковым. — Только один, просто чтобы... выровнять воздух. Джерард замер. Глаза уставились на руку. На свёрток. Он вздохнул. Глубоко. И сделал то, что всегда делал, когда слишком долго думал. Протянул руку. Берт удовлетворённо хлопнул его по колену. — Так держать, чувак. Добро пожаловать! И когда прошло минут пятнадцать. Ну, или двадцать. Может, сорок? Комната медленно потекла, как расплавленный воск. Свет стал мягче, звуки — глуше. И даже тикающие нервы внутри Джерарда будто бы заблудились между этих странных тропинок. Он уже не помнил, как к ним подсел Эдди. И когда Мэдалин появилась в углу, укутанная в плед будто в кокон. Её глаза блестели так, словно в них была вмонтирована рождественская гирлянда. А Эдди постоянно что-то жевал. Наверное резинку. А может и воздух. — Эй, это твой Джерард? — спросила Мэдалин, уставившись на него, будто на новенького в зверинце. — Ага, мой личный трофей, — кивнул Берт, улыбаясь. — Джи, знакомься: Эдди, он говорит очень тихо — но ты почему-то, блять, всегда его слышишь. И Мэдалин, самая красивая сова на этом чердаке. — Ого, ты умеешь моргать, — сказала она с удивлением, когда Джерард рефлекторно опустил веки. — Ага. Я даже дышу иногда. — хмыкнул Джи. Эдди захихикал. Протянул кулак для дружеского «бро». Джерард отстучал по нему своим. "Чёрт. Это даже… не так ужасно. Ну да, дико. Ну да, все они будто слегка не в том измерении. Но…" Сердце билось медленнее. В голове шумело ровнее. Даже тревога, этот вечный гость, теперь сидела где-то в углу и тихо курила, не влезая. Он откинулся на спинку дивана, прислушался к смеху Берта и почувствовал, как реальность отступает на полшага. И как-то вдруг стало чуть теплее. Он не заметил, как начал своё невольное повествование. Он говорил о всём, что приходило в голову: о том, что рисует, как волнуется за брата, о том, как ненавидит чувства внутри себя, как его каждый день жрёт тревога и о том, что он всё ещё девственная задница. Он не знал, зачем говорит это всё, но, о боже, ему не было ни капельки стыдно. Ему было, блядь, хорошо. И ему до жути хотелось занять это эфирное время собой. — А у тебя красивые губы. Они двигаются, как будто у них есть свой разум, — вдруг выпалил Эдди. Джерард резко замер, уставившись на него своими уже почти тёмными глазами. — О господи, не обращай на него внимания, он наш змей-искуситель, — проворчала Мэдалин. В какой-то момент всё стало таким мягким. Даже смех звучал как-то бархатно, а чужие движения казались замедленными и почти грациозными. Даже если в реальности, явно выглядели дёргано. Комната дышала дымом, старым винилом и чем-то липко-сладким, как дешёвый ром. Берт развалился на диване и рассказывал, как однажды он проснулся на крыше чужого автомобиля с тостером в руках, уверенный в том, что это его новый котёнок. Ну и что что он чуть серебристый? Все смеялись. Даже Мэдалин. Даже Джерард. Он не чувствовал ног и это было… приятно. Как будто тело наконец перестало отдавать свои нелепые приказы, и он мог просто быть — растворённым, почти прозрачным, не обязанным защищаться или быть кем-то определённым. Эдди периодически вставал, шатался, включал то одну песню, то другую. — Ты улыбаешься, Джи, — сказал Берт. — Я тебя почти не узнаю. — Это потому что ты меня почти не видишь, — усмехнулся Джерард, откидывая голову на спинку дивана. — Или потому что я сам себя почти не вижу. И мне, черт возьми, окей. Мир плавал, как аквариумная вода. Все были слегка не отсюда. Но все были мягкими. И Джерард впервые за долгое время чувствовал: Он может просто дышать. Просто быть. Ничего не бояться. Музыка играла где-то сбоку. Что-то старое, невыразительное. Как будто кто-то пытался вспомнить любимую песню, но забыл слова на полпути. Джерард всё ещё чувствовал себя тёплым и мягким, как зефир на костре. — Слушай, у тебя вообще странный рот, — заметил Эдди, присев ближе, чем это было нужно. Он говорил спокойно, как будто это была самая нейтральная фраза на свете. — Он как будто вечно хочет что-то сказать, но не решается. Это... дразнит. Джерард хмыкнул. Он не был уверен, что всё правильно понял. — Ты встречаешься с Мэдалин? — спросил он, натянуто усмехаясь, и тут же заметил, как напряглась девушка. Она сидела напротив, в полоборота, и, казалось, замерла на несколько секунд. Пальцы сжались в кулак, но она ничего не сказала. — М? — Эдди на секунду задумался. — Ну… мы иногда бываем вместе. Иногда нет. — Понятно... — напряжение начинало свой медленный путь по его телу. — Но ты мне нравишься больше. Ты какой-то… настоящий. — вдруг повернул он свою откинутую на спинку кресла голову в сторону Джерарда. — Такой... ещё не загаженный. Джерард замер. На секунду улыбка застыла. Он попытался рассмеяться, но звук вышел каким-то глухим. — Лол, чё? — выдавил он. — Ты сейчас флиртуешь или анатомируешь? Берт, казалось, не слушал. Он всё грыз уголки своих губ, уткнувшись в телефон, и только изредка бросал фразы в воздух, как будто общался с собой. — Эдди, притормози, — неожиданно сказала Мэдалин. Голос её был жёсткий, как лёд. — Ты отвратительно хищный, когда под веществами. — Да ладно, — отмахнулся Эдди, — я же не наседаю. Просто разговариваю. — Мы тут все друзья, да? — он повернулся к Джи, легко коснувшись его колена. — Ты же не против? Джерард не ответил сразу. Он не был уверен, против ли он. Но… это прикосновение было слишком тёплым. Слишком взрослым. — Просто… отодвинься немного, окей? — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он не хотел поднимать волну. Эдди усмехнулся. Но немного отодвинулся. А Мэдалин больше не смотрела на них. Она просто встала и ушла за бар. И впервые за вечер Джерард почувствовал, что всё тело как будто подсознательно сжалось. Как будто тревога снова подняла голову, сверкнув своими дьявольскими зенками. Он знал точно: что-то сдвинулось.