my anxiety is a perpetual motion machine

***

Тревога всё нарастала. Сейчас Джерард ощущал себя не так, словно возвращается в своё обычное состояние, — нет. Это был настоящий дистиллят, намеренно собранный лично для него, — самая качественная тревога, застрявшая где-то в районе кадыка. Она не давала ему сглотнуть, будто невидимый, но осязаемый только им шар воздуха никак не хотел пройти по дыхательным путям. Мэдалин вернулась в их милую семейку примерно полчаса назад и, похоже, уже глушила свою тревогу алкоголем. Берта всё ещё приковывало к удобным диванчикам его забегаловки. Он выглядел как чёртов чеддер в чизбургере — мягкий, тающий, бессмысленный. Один только Эдди, казалось, был бодрым. Бесконечно бодрым. Джи не понимал, откуда в этом парне столько энергии. Конечно, вещества на всех работают по-разному, но, чёрт подери, серьёзно, чувак… Он уже начинал подбешивать. Все вокруг — выжатые тряпки, потёкшие батарейки, а этот скачет, как будто зарядился от розетки. Было в этом что-то нечестное. Что-то раздражающе неуместное. У самого Джи уже начинала гудеть голова. Он ощущал лёгкую истому в челюстях — результат постоянного сжатия зубов. Всё тело казалось слишком тугим, словно его натянули, как провод под током, и теперь каждый звук дрожал в его костях. — Эй, Берт... — неуверенно и слегка сквозь зубы произнёс он. — Что случилось, парень? — Берт оживился, откладывая телефон, который, казалось, не покидал его рук уже пару часов. Видимо, тон Джи его насторожил. — Я... Только не волнуйся, ладно? Мне просто так дискомфортно... — полушёпотом проговорил он. — Ты бы не мог мне... помочь? Он не смотрел прямо, но когда всё же поднял глаза — в них было то странное, двусмысленное сияние. Слишком честное. Почти уязвимое. Берт не мог понять, отчего именно: от испуга или от концентрированного желания — этого нестерпимого стремления выдернуть себя из реальности, хоть куда, хоть во что-то ненастоящее. Берт молча смотрел на него пару секунд. Его лицо слегка напряглось, не от раздражения — от какого-то внутреннего стыда. Он знал это выражение. Знал его слишком хорошо. Видел в зеркале. И каждый раз — хотел забыть. — Джи... — тихо выдохнул он, поднося ладонь ко лбу и ненадолго закрывая глаза. — Я помогу. Но, серьёзно, на сегодня — всё. Мы с этим закончим. — К этой штуке слишком быстро растёт толерантность, — пробормотал он уже почти себе под нос, копаясь в кармане. — Сейчас тебе придётся сожрать двойную дозу, чтобы хоть что-то почувствовать. А потом тройную. А потом... чёрт. Он не стал заканчивать. Просто вытащил из кармана мятую обёртку и закрутил, глядя на дрожащие пальцы Джерарда. И в этот момент он напоминал не дилера. Не друга. Даже не старшего товарища. Он напоминал человека, который когда-то тоже очень хотел «только чуть-чуть, чтобы стало легче». Джи ждал, что станет лучше. Хоть чуть-чуть. Что снова накроет, как тогда — жаркой волной по шее, срывающей реальность с петель и превращающей всё в дыхание, в цвет, в «я тебя чувствую». Он ждал тепла, знакомого вибрационного гула под кожей. Он ждал, что исчезнет сам. Но не накрыло. Не так. Тепло пришло, но теперь оно было каким-то фальшивым. В нём не было ласки — только липкость, как от плохо выстиранной простыни, на которую ты всё равно ложишься, потому что сил менять нет. Голова вдруг стала тяжёлой. Мир будто залип — не в смысле «приятно поплыл», а как экран, у которого тормозит картинка, и ты не уверен, это глюк или ты. Он хотел, чтобы стало хорошо. Чтобы отпустило. Или хотя бы сработало. Но внутри всё ещё чесалась тревога. Как будто в груди застряла металлическая стружка и кто-то дышал на неё, нагревая. Мурашки бежали от позвоночника до затылка, но не от удовольствия — от чего-то другого. Неопределимого. Руки стали сухими, губы — странно натянутыми, как будто кто-то сжал его лицо изнутри. Он смотрел на Берта — и вдруг подумал, что тот очень устал. Лицо дрожало чуть больше, чем обычно. Рука, держащая косяк, была напряжена, будто у него судорога. Берт что-то сказал, но Джерард не расслышал. Он только кивнул — так было проще, чем просить повторить. — Я думаю… Мне нужно отойти, — с трудом выдавливая из себя слова, произнёс Джи. Он поднялся слишком резко — по крайней мере, так ему казалось. На деле выглядел он крайне неустойчиво: всё тело подрагивало, будто управлял им впервые. Как будто мышечная память не загрузилась, и каждое движение приходилось вспоминать заново. — Чёрт… — проскрипел он сквозь зубы. — А где Эдди? — Он повернул голову к Берту почти без участия шеи, словно только лицом мог развернуться. Глаза были пустыми, а сама голова казалась слабо прикреплённой к телу — чуть накренённая, болтающаяся на шее, как у тряпичной куклы. — Чувак... Тебе помочь дойти? Господи, кто вообще выдал тебе права на вождение? — Нет. Где Эдди? — переспросил Джи, уже заметно добавив раздражения в голосе. — Он отошёл минут двадцать назад, — успокаивающим тоном ответила Мэдалин. — Думаю, снова пристаёт к кому-то у бара со своей вечной концертной программой. — Она криво усмехнулась, но в голосе прозвучала странная горечь — то ли яд, то ли усталость. Брови Джи сдвинулись к переносице. Он всё ещё стоял безвольно, как будто застрял в пространстве, завис в моменте, где неясно — идти сейчас или подождать. Он не хотел пересекаться с Эдди. Тот был слишком… активный. Слишком настойчивый. Джи ловил на себе эти взгляды — липкие, с оценивающим оттенком — и от них хотелось либо исчезнуть, либо вывернуться наизнанку. — Я пойду попозже. Когда он вернётся. Он уже сделал неуверенное движение, будто хотел развернуться и уйти, когда голос Мэдалин снова догнал его. — Серьёзно, Джи. Эдди немного жуткий, когда пьян, но не думаю, что он всё это время торчит в сортире. У него шило в заднице — он не способен столько сидеть на одном месте. — Она сделала большой глоток тёмного пива. По её подрагивающей руке медленно скатывались капли конденсата.

***

I’m the monster underneath your bed

I’m every thought inside your head

You can run but you can’t hide

No not this, no not this time

Уборная встретила его слабым, будто умирающим светом. Жёлтым, как сломанная лампа на кухне у бабушки, которая горит даже днём. Пахло дешёвым освежителем, железом и чем-то кислым. Дверь заскрипела, как раненое животное. Джерард замер. Вот чёрт. Этот козёл всё же здесь? Он не обернулся. Просто застыл на секунду, прислушиваясь. Сзади — тишина. Только капли где-то в дальнем углу. И сердцебиение в ушах, слишком громкое, как будто кто-то колотит по барабану прямо у него в голове. — Придурок, — прошептал он сам себе. — Параноик. — И шагнул вперёд, вглубь помещения, где было три кабинки и зеркало, тронутое временем и плевками. Одна кабинка была закрыта, вторая наполовину приоткрыта. Из третьей как раз выходил какой-то парень — совершенно чужой. Лицо помятое, глаза мутные. Джи чуть не выдохнул в голос от испуга. Он подошёл к раковине. Включил воду. Окунул руки — и вздрогнул от её прохлады. Сжал пальцы, будто проверяя, жив ли он вообще. Внутри всё ещё зудела нервная дрожь, но хоть немного отпускало. Ему вдруг стало жаль себя — не громко, а где-то глубоко, как будто он провинился перед собой за всё это. Он тяжело вздохнул. Прямо в зеркало. И тут — прямо из-за спины, будто из воздуха: — Джи? Это ты? Голос. Он узнал его сразу. Даже не оборачиваясь. Даже не дыша. Эдди. — Я уже было подумал, что ты не понимаешь намёков. — усмехнулся парень, подходя ближе к подростку. — Я... Эдди, я и не понимаю. — Джи взглотнул, почувствовав тёплую ладонь на своей щеке и устремил свой испуганный вгляд из под напряжённых бровей в глаза парня. Он чувствовал что что-то идёт не так. Отпрянув от Эдди он прибизился ближе к раковине. Он стоял у зеркала, стараясь не смотреть на своё отражение. Вода стекала с пальцев, капала на пол — медленно, лениво, как время, которое вдруг стало липким. Чувство что за ним внимательно следят было раздражительным и нервирующим. Подросток ощущал, что Эдди встал к нему слишком близко. Слишком. Этот запах — тёплый, тяжёлый, с приторной ноткой дешёвого алкоголя и табака — ударил в нос, заставив желудок сжаться. — Что такое, малыш? — шёпот за спиной был слишком тихим, слишком ласковым, словно кто-то гладил шершавой рукой по коже. В горле пересохло. Джерард замер, не поворачиваясь, но Эдди уже касался его. Не спешно — нагло, мягко, как будто знал, что Джерард не вырвется. — Ты дрожишь, — сказал Эдди, пальцы соскользнули с плеча к шее, туда, где пульс бился так громко, что сам Джерард слышал это. Он хотел сказать «нет». Но воздух, казалось, застрял у него в груди. — Расслабься, Джи, — продолжил Эдди, его голос был мягким, почти ласковым, но слова звучали чужеродно, словно их говорил кто-то другой. — Я буду нежным, слышишь? Мне просто нужно почувствовать тебя. Совсем чуть-чуть. Он придвинулся ближе, так что Джерард почувствовал каждое неровное дыхание — горячее, неприятное, прилипшее к его коже. — Не бойся, — продолжал Эдди, словно уговаривал его уснуть. — Ты даже не поймёшь, как всё случится. В горле пересохло. Эдди прикасался к нему — так уверенно, будто делал это тысячу раз. Пальцы чуть сжались на горле, не сильно, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь главный. — Знаешь, я всегда делаю это аккуратно, — выдохнул он, улыбаясь. — Ну же, я ведь твой друг. — подмигнул он в отражении зеркала. Он касался своими влажными губами его уха, целуя притворно нежно. А Джи просто не мог выдавить из себя ни слова, ни действия. Казалось будто он вовсе перестал дышать пару минут назад. И он правда задыхался. Он этого приторного запаха, исходившего от Эдди, от его «заботы». Он понимал — это лишь маска, ещё больше отталкивающая. Он открыл рот, но слова застряли в горле, слиплись, как комок шерсти. Он не мог сказать «нет», потому что казалось, что это только разозлит Эдди. Пьяный, испуганный, он бормотал что-то бессмысленное: — Я... Эдди… я просто… мне… — голос сорвался, и он сжал зубы, пытаясь найти слова, которые могли бы убедить — или хотя бы отсрочить. Но Эдди уже отстранился на шаг, и в его взгляде промелькнуло раздражение. Лёгкий, еле слышный выдох — как будто Джерард подвёл его. Как будто он — это груз, который Эдди таскает за собой слишком долго. — Ты что, издеваешься? — тихо спросил он, и хотя в голосе звучала «забота», в глазах она отсутствовала. — Мне плевать, Джи. Я тебя просто… хочу. Эти слова ударили, как пощёчина. Джерард замер, чувствуя, как дрожь становится невыносимой. Пальцы Эдди снова легли на его шею — чуть грубее, чем раньше. Не ласково, а как предупреждение. — Не заставляй меня злиться, — Эдди сказал это почти шёпотом, но в каждом слове чувствовалось напряжение. И тогда Джерард понял: если он скажет «нет», это не остановит Эдди. Это только сделает всё хуже. Он видел, как лицо Эдди меняется — неуловимый миг, когда «друг» исчезает, и остаётся только кто-то жёсткий, чужой. — Просто… быстро, ладно? — выдохнул он почти молча, едва шевеля губами. — Пожалуйста… Он надеялся, что это хоть как-то спасёт его. Что если будет «быстро», то боль уйдёт, а он снова сможет дышать. — Какой хороший мальчик... — Эдди улыбался, держа его рукой за лицо, но в глазах сквозило злостью, жестокостью. — Расслабься, Джи, просто… почувствуй. Пальцы Эдди скользнули под рубашку, кожа под ними казалась ледяной. Джерард вздрогнул, уткнувшись в зеркало — его собственное отражение смотрело на него расширенными глазами. Оно казалось мёртвым. — Быстро… просто быстро, — хрипло выдохнул он, словно это были не слова, а попытка вдохнуть воздух. Эдди усмехнулся, и уголки его губ чуть дрогнули. — Как скажешь, малыш. Только не ломайся, ладно? Мне нравится, когда ты такой… — он вновь провёл ладонью по шее Джерарда, сжимая чуть сильнее, чем нужно. Пальцы Эдди кружили по ключицам, медленно то спускаясь, то снова подымаясь выше. И Джерард сдавленно всхлипнул, не зная, куда себя деть. — Ты чувствуешь это, Джи? — шептал Эдди, оставляя на нём своё дыхание — горячее, липкое. — Чувствуешь, что ты со мной делаешь? — он прижимался, будто каждое движение — это упрёк, каждый выдох — не просьба, а требование. У Джерарда кружилась голова, внутри всё сжималось — не желание, а страх, отвращение. Он чувствовал каждый толчок чужого тела, каждый нажим бёдер, словно это был плеск грязной воды, которая заливает рот и горло. — Я не хочу… — прошептал он, слова выскальзывали, будто сквозь трещины. — Эдди… пожалуйста… Но Эдди лишь усмехнулся, вцепившись пальцами в его рубашку. — Ты не скажешь «нет», да? Ты же знаешь, малыш… ты уже мой. И тогда он услышал этот мерзкий смешок — тихий, но уверенный. И его собственные слёзы уже не скрывались. В этот миг в коридоре послышался скрип двери — тихий, но до боли ясный. Джерард замер, сердце подпрыгнуло в груди. "Неужели это моё спасение? "— пронеслось в голове. Он задержал дыхание, но Эдди лишь плотнее прижался, шёпотом у самого уха: — Не отвлекайся, малыш. Это всё… это для нас. Джи пытался не дрожать. Он зажмурился, но мысли были слишком громкими. Ему казалось, что скрип двери — это галлюцинация, что надежда всегда была миражом. Эдди провёл рукой по его боку, нащупывая молнию на джинсах. Пальцы дрожали — но не от страха, а от нетерпения. — Тише, — снова шепнул он, когда Джерард вздрогнул. — Ты будешь хорошим мальчиком, правда? И тогда Джерард услышал, как расстёгивается бляшка ремня. Звук металла, глухой и мерзкий, разрезал воздух — и у него в глазах выступили горячие слёзы. Он не знал, как сдержать их — и не хотел. Ему было всё равно, лишь бы это кончилось. — Пожалуйста… — выдохнул он, даже не понимая, слышит ли его Эдди. — Я не хочу… Внезапно тишину прорезал грубый голос: — Вы совсем охуели? — слова прозвучали с отвращением, с каким обычно плевали в лицо. Эдди замер. Джерард почувствовал, как напряжение в теле Эдди превратилось в раздражение — почти ярость. Но в следующее мгновение Эдди отстранился. В дверях стоял Джо, скривив губы в презрительной ухмылке. Он скользнул взглядом по ним, с каким-то мерзким любопытством. — Ебать, — фыркнул он. — Парень, ты хоть в курсе, что эта шмара готова на всё? — Он говорил это с тем же весёлым тоном, каким обсуждают грязные сплетни. Джерард почти не слышал его. Всё в груди сжалось, горло горело, а пальцы всё ещё дрожали. Он вырвался из цепких рук Эдди и, даже не оборачиваясь, выбежал вон из этого зловонного туалета. Мэдалин и Берт у бара заметили его вид — растрёпанные волосы, пустой взгляд, треснувший голос. — Джи! Ты куда?! — Мэдалин схватила его за руку, испуганная, но он вырвался. — Я… мне надо домой, — пробормотал он, слова слипались, язык был как ватный. — Пожалуйста… не спрашивайте. Просто… пожалуйста. Берт нахмурился, Мэдалин растерялась — но только она вдруг поняла. Её взгляд потемнел, и она посмотрела на Эдди, который возвращался из туалета с беззаботной ухмылкой, словно ничего не случилось. — Чёрт… — едва слышно выдохнула она, но Джерард уже не слышал. Он шёл домой, каждый шаг отдавался в висках. Ему казалось, что он плывёт в чёрной воде — вязкой, усеянной ряской. В глазах жгло, а внутри пульсировала пустота. Дома он упал на кровать, даже не раздеваясь. И только тогда всё прорвалось — рыдания, беззвучные, рвущие горло. Слёзы катились по щекам, сливаясь с потом, а в груди было лишь одно: это было слишком. Это было страшно. И это было по-настоящему.

I’m the itching underneath your skin

You can’t stop me from creeping in

You can run but you can’t hide

I am already inside.

Он лежал, прижавшись лицом к подушке, беззвучно рыдая. Он знал: этот монстр — не снаружи. Он внутри. Он уже внутри.