my anxiety is a perpetual motion machine

***

Он открыл глаза и уткнулся взглядом в потолок. Всё было по-прежнему — трещина в штукатурке, пятно от утреннего солнца. Всё. Кроме него. Это был не сон. Хотелось бы, чтобы это был просто кошмар, но нет. Это реально произошло. Телефон за вчера уже разрывался от сообщений Берта:

Be McC: Ты где?

Be McC: Мне нужна твоя башка, Джи

Be McC: Откликнись, чёрт возьми!

Но Джерард даже не смотрел в экран. Он не мог ответить — потому что тогда придётся сказать, что с ним случилось. А этого он не мог вынести. Потому что как только он скажет это вслух — это станет реальным. Тело ломило. Шершавые, искусанные губы тут же треснули при первой проявившейся за сегодня эмоции. Отвращение. Гадостное, липкое, как смола, пахнущее мазутом. Оно пачкало его изнутри так сильно, что казалось — эти пятна грязи можно увидеть на коже. Обволакивающее — тёплое, обжигающее. Казалось, будто в каждой складке кожи застрял песок, прилипший к поту. Всё стягивалось, зудело, зудело до злого озноба — но не холодного. Жаркого. Он так и лежал на кровати. На спине. Руки по швам — точно мертвец на металлическом столе, ожидающий аутопсии. Он просто смотрел в потолок. Всё было таким бессмысленным. Таким неприятным. Болезненным и спазматическим. Будто кто-то поддевал его за оголённый нерв и всё тянул и тянул на себя. И когда казалось, что вот-вот боль почти полностью утихнет, и можно будет хотя бы пошевелиться — она возвращалась. С новой силой, с хищным удовольствием. Он не сразу понял, откуда доносится этот едва слышный звук. Скрип — такой тихий, почти безобидный, будто дверь старается не потревожить его. Но для Джерарда это было словно скальпель по живому. Зрачки расширились. Мир снова застыл, как вчера. Он ощущал собственное серцебиение — прямо под ногтями. Скрип — и он видит не солнечное пятно на потолке, а то, как чужие пальцы скользят по его телу. То, как дыхание Эдди становилось всё горячее, а он сам — всё меньше. В памяти снова слышен этот влажный хрип: "Не отвлекайся, малыш…" И Джерарду кажется, что он утонул в этой грязи. Что она никогда не сотрётся. Он даже не заметил, что перестал дышать. Всё тело — как брусок иссохшегося дерева. Глаза — огромные, пустые, две стекляшки. Он не двигается. Только смотрит в потолок, и только сердце всё ещё пытается вырваться. — Джи?.. — голос — такой родной, но в этой тишине он звучал чуждо. Майки. Он всегда говорил мягко. Но сейчас это «Джи» разрезает воздух, как нож. Джерард не отвечает. Он будто не слышит. И всё, что видит — не трещину на потолке, а свою дрожь, которую он не может остановить. — Джи, я... Послушай, ты… ты совсем другой. Я не знаю, что случилось, но я вижу, что это что-то страшное. — понурым тоном, опустив голову начал Майки. Джерард так и не отреагировал. Он просто молча смотрел в потолок не моргая. По лицу прямо к уху скатилась первая навязчивая слеза. Майки бродит по нему взглядом, с размаху надалкиваясь на чуть видный синяк на шее брата. Синяк... от пальцев? — Джи… — Майки сжимает губы. Он тихо закрывает дверь в спальню брата. Их родителей всё так же нет дома и Майки даже не уверен зачем сделал это, поддаваясь атмосфере какой-то жуткой тайны. — Ты… не обязан мне всё рассказывать. Но… мне больно видеть, как ты страдаешь. Но Джи молчит. Майки видит как тот взглатывает с выражением боли на лице. Будто даже это даётся ему с большим трудом. — Я просто хочу, чтобы ты знал — я не уйду, — тихо проговаривает Майки, а на его щеках проступает едва заметный румянец. Он осторожно поднимает руку — словно пытается дотянуться до Джерарда через этот ледяной вакуум между ними. Его пальцы застывают в воздухе на миг, прежде чем он решается и кладёт ладонь на плечо брата. Но Джерард резко вздрагивает. Глаза его распахиваются ещё шире — огромные, как у загнанного зверя. Он отдёргивается, точно обжёгшись, и в этот момент кажется, что даже дышать боится. Слёзы сразу же выступают на его ресницах — горячие, беспомощные, унизительные. — Джи… — едва слышно шепчет Майки, отдёргивая руку, будто осознав, что прикосновение только ломает брата ещё сильнее. — Окей. Окей… — слетает с его губ — тихо, почти сдавленно, когда этот пазл наконец-то сходится в его голове. Майки просто остаётся сидеть рядом, его рука беспомощно лежит на коленях, а глаза бегают по лицу брата, ища хоть малейший знак того, что Джерард вернётся к нему. Он не говорит больше ни слова. Голова гудит — страхами, подозрениями, теми самыми худшими сценариями, которые теперь невозможно прогнать. И они остаются в этой тишине — Джерард и Майки, почти поравну сломаными. Джерард всё ещё сжимает губы до боли, пока редкие слёзы пробегают по его щекам, а Майки — с растерянным лицом, где каждый нерв горит вопросами. Но слова теперь не важны. Важно, что они оба здесь. Вместе.

***

На улице бушевал шторм. Не настолько сильный, чтобы объявить тревогу по всему городу, но и недостаточно слабый, чтобы хоть одна живая душа захотела выйти на улицу по своей воле. Джерарду казалось, что это похоже на него самого. Дождь барабанил по стеклу, в его каплях отражались дрожащие огоньки чужих окон. А ветер выл свою песню без слов — настойчивую и одинокую. В комнате стоял тяжёлый, липкий воздух сна — словно они провалились в него вместе. Слипшиеся волосы, едва слышное дыхание, эта зыбкая дрёма, что держалась на кончиках пальцев. Первым проснулся Майки. Он осознал себя в позе эмбриона, лицом к лицу с братом. Два зеркальных отражения: свернувшиеся, прижав колени к груди, обнимающие себя руками. Отдельно, но так близко, что мягкое дыхание касалось его лица. Невольно Майки улыбнулся. Будто всё это время боялся, что проснётся — а Джерард исчезнет, растворится. Но Джи всё ещё был здесь. Рядом. Он не знал, почему это так согревало. Почему он вообще решил, что может быть рядом, поддерживать, даже если не знал, как. Может, потому что в этом — тёплая правда: они всё ещё братья. Всё ещё вместе. Казалось, будто комната жила своей жизнью, отрезанной от мира. За окном — ярость ветра и буйство дождя, а внутри — тихая, настойчивая тишина. Покрасневшие, заспанные глаза Джерарда дрогнули, медленно открылись. И вдруг — мягкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы. И Майки почувствовал, что впервые за всё это время в груди Джерарда появилась тонкая, едва заметная ниточка тепла. И сейчас этого было достаточно. Секунды после пробуждения были почти сладкими — тело тёплое, дыхание ровное, а в голове звенела тишина. Но потом, с каждым вдохом, тьма снова выползала — липкая, вязкая. Он вспомнил. Всё вспомнил. И Майки заметил, как лицо Джерарда медленно осунулось — точно прозрачная маска, с которой вдруг слезли последние слои сна. Его черты побледнели, взгляд потупился, будто он смотрел в невидимую для чужих глаз точку. Всё это возвращало его в реальность, в которой он не хотел быть. От которой хотелось бежать. Тихая вибрация под подушкой дала о себе знать вместе с раскатом грома за окном. Пальцы в механическом движении потянулись за ним, пока взгляд Джерарда всё ещё оставался отсутствующим. На экране телефона холодным, безучастным светом мигали уведомления:

«12 непрочитанных сообщений — Be McC» «7 непрочитанных сообщений — Pancy»

Последнее выглядело оборванным, словно Фрэнк набирал его на бегу — или специально оставил недосказанность, чтобы зацепить:

Pancy: слушай, а ты в курсе, что мы с тобой…

Джерард не хотел — но всё же нажал на экран. Может, там было что-то важное. Может, хоть какой-то смысл в этом бессмысленном дне.

Pancy: эй, надеюсь твою тощую задницу не унесло ветром?

Pancy: а то я уже почти вызвал спасателей — скучновато без тебя

Pancy: ладно, если серьёзно, будь осторожен.

Pancy: слушай, не хочешь кофе? я мог бы привезти тебе, это идеальная погода для него.

Pancy: чёрный? сливочный? или такой же мрачный, как ты?

Pancy: ладно, признайся, ты специально игноришь меня, чтобы я с ума сошёл? потому что, если да — у тебя выходит чертовски хорошо.

Pancy: слушай, а ты в курсе, что мы с тобой переписываемся?

Джерард уже хотел убрать телефон. Но едва пальцы дотронулись до кнопки блокировки — ещё одно короткое дрожание в руке:

Pancy: вообще-то это значит, что ты отвечаешь, а не игнорируешь, мистер Гений.

Pancy: значит так!! я беру кофе на свой вкус, буду у тебя через 20 минут

Глаза Джерарда округлились. Чёрт. Только не это. Эта бешеная подвижность Фрэнка, это настойчивое тепло — сейчас казались ему почти невыносимыми. Poison G: не нужно. пожалуйста.

Pancy: смотрите! он движется. он живой. он живой!*

Pancy: мне кажется, ты слишком красив, чтобы быть таким мрачным. я предлагаю это исправить.

Все эти «слишком красив», «я соскучился», «я приеду» — они словно вонзались в грудь Джерарда. Словно серпом. Он знал, что Фрэнк просто шутит, просто заботится. Что он ничего не знает. Но это и било в самое слабое место: потому что Джерард был уверен — он не достоин этих слов. Он не заслуживает даже этого внимания. И чем больше Фрэнк тянул его к свету, тем глубже он тянулся в свою вину. В своё молчание. В собственное бессилие — и в ужас от того, что, кажется, ломает всех, кто хочет помочь. Poison G: Фрэнк. Я не шучу. Poison G: Мне очень жаль. Просто не приезжай, пожалуйста. Слёзы подступили к глазам, размывая экран, превращая эти слова в неразборчивое, дрожащее пятно.

Pancy: хэй… что-то случилось?

Pancy: прости. я не стал бы тебя донимать, Джи.

Он не мог ответить — даже на чёртово сообщение, даже ради самого Фрэнка. И даже в этом молчании, он был уверен: он виноват. Он втянул их в этот кошмар. Он сделал их невольными свидетелями. Он — пятно, которое теперь не отмыть. Ужасен. Я ужасен, — как мантра, звучавшая у него в голове. И тогда пришло ещё одно сообщение:

Pancy: ладно. если не хочешь — я не приеду. отдохни. я подожду, пока ты захочешь говорить.

Эти слова звучали почти шёпотом. Но в них было что-то большее, чем во всех других. И хотя Джерард не мог заставить себя ответить, он всё равно чувствовал — хоть на миг — как этот голос вытягивает его из мрака. В этот момент тишину комнаты пронзил звонок. Резкий, чуть вибрирующий, он сорвал последние нити забытия. Джерард не видел, кто звонил — экран мигнул всего на секунду, и снова погас. Но Майки, рядом, уже вытягивал руку, чтобы ответить. И Джерард вдруг подумал — почему-то — что этот звонок имеет к нему куда большее отношение, чем он мог бы представить.