Неразрывные.

Он чистил котлы. Наследник древнего и уважаемого рода -Блэк. Каждый вечер, ровно в семь. Спускался в подземелья, где пахло сыростью, старым камнем и чем-то кислым — кажется, прокисшим зельем, которое кто-то из младшекурсников разлил ещё на прошлой неделе. Кабинет Снейпа был пустым в это время — профессор уходил ужинать или делал вид, что уходит. Регулус закатывал рукава и брался за работу. Котлы стояли в углу — груда грязного металла, покрытого коркой засохших ингредиентов. Глаза саламандры, толчёный рог, остатки какой-то бурой жижи, которая пахла так, будто умерла дважды. Он брал первый котёл, макал мочалку в ледяную воду и начинал тереть. Без магии. Снейп запретил магию. Он тёр и думал. Две недели отстранения. Две недели котлов. И это всё? Он ударил человека Сектумсемпрой. Он мог убить её. Он должен был сидеть в Азкабане, ждать суда, ждать авроров. Но вместо этого он чистил котлы, как наказанный первокурсник. И никто — ни Дамблдор, ни Макгонагалл, ни Снейп — не сказал больше ни слова. Почему? Сначала он решил, что это Дамблдор. Старик был странным, все это знали. Он прощал то, что нельзя прощать. Он давал вторые шансы там, где любой нормальный человек вызвал бы авроров. Регулус не понимал этого. Он не верил в милосердие. Милосердие — это слабость. Так учила мать. Так учила Беллатриса. Но это не было милосердием. Потому что милосердие — это когда тебя прощают и забывают. А Дамблдор не забыл. Регулус видел это в его глазах, когда тот смотрел на него поверх очков. Старик не простил. Он что-то знал. Что-то, чего не знал сам Регулус. Тогда, может быть, Снейп? Снейп тоже был странным. Он смотрел на Регулуса с какой-то непонятной смесью презрения и... любопытства? Будто изучал. Будто ждал, что тот сорвётся. Но не делал ничего, чтобы помочь ему сорваться. Только бросал редкие фразы, острые, как лезвия. «Вы думаете, это наказание, Блэк? Это просто работа. Наказание — это когда вы разделяете еду и кров с тем , кого ранили». Регулус тёр котёл и думал: Снейп говорит загадками, но в этих загадках всегда есть правда. Он не просто наказывал. Он учил. Только чему? Метка на левом предплечье пульсировала. Печать молчала. Регулус тёр котёл и думал о том, что он — наследник Блэков, Пожиратель смерти, человек, который пытал и убивал, — сейчас стоит в подвале и чистит железо, как домовой эльф. Это должно было быть унизительно. Но унижения он не чувствовал. Он чувствовал что-то другое. Передышку. Как будто кто-то дал ему время. Не простил — дал отсрочку. Две недели. Две недели тишины, пока рана на её плече заживает. Две недели, пока он не видит её лица. Две недели, чтобы подумать. Он тёр котёл и думал о том, почему его не сдали. Может быть, Дамблдор знал о Метке. Может быть, знал, что если Министерство начнёт копать, они найдут не только Сектумсемпру. Может быть, он защищал не Регулуса — он защищал школу от скандала. Или, может быть, он защищал саму Астеру. Потому что если бы началось расследование, ей пришлось бы свидетельствовать. А она бы не смогла. Она бы либо солгала, покрывая его, либо сказала правду и разрушила себя. Или, может быть, всё было проще. Может быть, кто-то — Дамблдор, Снейп, Макгонагалл — просто решил, что он ещё не безнадёжен. Что его можно оставить здесь, в школе, и посмотреть, что он сделает дальше. Как лабораторную крысу. Как эксперимент. Он тёр котёл. Руки болели. Костяшки были сбиты в кровь — не от котлов, от тренировок с Эдгаром. Не заслужил прощения. Не заслужил передышки. Не заслужил этих двух недель тишины, пока она заживает. Но он их получил. И теперь должен был решить, что с ними делать. Снейп вернулся, когда он заканчивал последний котёл. Профессор остановился в дверях, скрестил руки и оглядел работу. — Приемлемо, — сказал он. — Две недели прошли как два дня, верно? Регулус лишь окинул взглядом преподавателя. Он вытер руки о тряпку и пошёл к выходу. У двери он остановился. — Профессор. — Да? — Почему меня не сдали? Снейп долго смотрел на него. Потом ответил: — Потому что Дамблдор считает, что вы ещё можете пригодиться. Я считаю, что он ошибается. Но я не директор. И вы не неуч. Регулус переваривал слова ровно минуту перед тем как выйти. За дверью было темно, холодно и тихо. Он пошёл в гостиную Слизерина, и его шаги эхом отдавались от каменных стен. Позади остались чистые котлы. А впереди — снова уроки, снова коридоры, собрания у Темного Лорда и пытки грязнокровок. Мерзость. Его бросило в дрожь. Вызов пришёл глубокой ночью. Метка на левом предплечье вспыхнула болью — резкой, как укол раскалённой иглы. Регулус проснулся мгновенно, сел на кровати, прижал ладонь к предплечью. И тут же в комнату забегает Эйвери. — Лорд? — прошептал он. — Да. Одевайся. Они встретились в гостиной Слизерина через пять минут. Оба в тёмных мантиях, с палочками наготове. Забини, Нотт и Гойл остались спать — на этот раз Лорд звал только двоих. Регулус кивнул Эдгару, и они двинулись через спящий замок. Подводный туннель встретил их привычной сыростью и запахом тины. Вода доходила до щиколоток, холодная, как лёд. Они шли молча. Шаги отдавались эхом от скользких стен. Где-то в темноте капала вода — мерно, как метроном. — Как думаешь, — тихо спросил Эдгар, — он будет доволен? — Да. — А если нет? — Тогда тебе следует сейчас попрощаться со школой. Эдгар хмыкнул. Не испугался. Эдгар вообще редко боялся — это было его главной слабостью и главной силой одновременно. Аппарация. Темнота, сжавшаяся в точку. И вот они уже в поместье Малфоев, в том самом зале, где факелы горели зелёным, а воздух был пропитан страхом и озоном. Лорд ждал их не на троне, а стоя, у окна, глядя на луну. Его спина была прямой, руки сцеплены за спиной. Когда он обернулся, Регулус снова поразился тому, каким нечеловеческим было его лицо — бледное, плоское, с красными глазами, в которых не было ничего. — Вы принесли карту, — произнёс Волдеморт. И как Блэк был благодарен Мерлину, что они сделали это. — Да, мой Лорд. — Регулус достал свёрнутый пергамент и протянул его. Длинные белые пальцы взяли карту. Волдеморт развернул её, изучил. Тишина в зале стояла такая, что Регулус слышал собственное сердцебиение. — Три входа. Хорошо. Очень хорошо. — Волдеморт свернул карту и поднял глаза. — Вы оба будете вознаграждены. Но сначала — ещё одно дело. Он повернулся к Эдгару. — Отправляйтесь в школу. Мне нужен этот шкаф в самом рабочем состоянии. Эдгар нахмурился: — Но Лорд…. Как же нам удастся починить его? Он стоит там почти 150лет… — Ты думаешь, я не знаю этого? — голос Волдеморта стал ниже, опаснее. — Шкаф не требует сложной починки. Ему нужна магия. Тёмная. Та, что течёт в ваших венах. Вы будете работать вместе. Вы восстановите проход. И когда придёт время,— Он стал натягивать улыбку,— Всё будет работать мне на руку. Регулус стоял неподвижно. Выручай-комната. Шкаф. Он помнил его — старый, пыльный, забытый всеми. Если его починить, Пожиратели смерти смогут войти в Хогвартс прямо из Косого переулка. Без боя. — Сделайте это, — сказал Волдеморт. — И возвращайтесь. Я хочу видеть результат. Он отвернулся к окну. Аудиенция была окончена. Регулус и Эдгар поклонились и вышли. В туннеле, на обратном пути, Эдгар нарушил молчание: — Значит, шкаф. Ты когда-нибудь чинил Исчезательные шкафы? — Нет. — Я тоже. Отлично. Просто отлично. Мы два Пожирателя смерти, и мы будем возиться с мебелью. — Это не мебель. Это оружие.— Блэк передернулся от этой мысли. — Оружие, которое никто не чинил за последний век с лишним. — Эдгар перешагнул через лужу. — Ладно. У нас нет выбора. Регулус промолчал. Ведь это было правдой. Он думал о том, что починка шкафа — это не просто приказ. Это точка невозврата. Карта — это бумага. Шкаф — это дверь. Когда дверь откроется, всё изменится. И пути назад не будет. --- Спать он перестал. Не в переносном смысле — в прямом. Сон стал врагом, которого он боялся больше, чем авроров, больше, чем гнева Лорда, больше, чем самой смерти. Потому что во сне он не контролировал ничего. Каждую ночь одно и то же. Йоркшир. Снег, который был не белым, а красным. Фермер с проломленной грудной клеткой. Женщина, которая кричала, пока он не заставил её замолчать. Мальчики — пять и семь лет. Они стояли в его снах и смотрели на него. Просто смотрели. Ничего не говорили. И от этого было хуже. Иногда ему снилась старуха. Она сидела в кресле у камина и вязала. Спицы стучали: клик-клик-клик. «Ты думал, это просто шерсть?» — спрашивала она голосом Беллатрисы. И он просыпался в холодном поту, сжимая палочку, хотя в комнате никого не было. Иногда ему снился Лорд. Это было страшнее всего. Волдеморт стоял над ним, высокий, бледный, и смотрел красными глазами. «Ты разочаровал меня, Блэк. Ты колеблешься. Ты жалеешь. А жалость — это слабость. Ты знаешь, что я делаю со слабыми». И тогда он поднимал палочку, и Регулус просыпался от собственного крика, хотя во сне Круцио не достигал его. Только голос. Только обещание. Днём он держался. Прямая спина. Холодное лицо. Короткие ответы. Никто не видел, что внутри него всё дрожит. Даже Эдгар, который знал его лучше всех. Даже Забини, который однажды ночью застал его в гостиной у камина — Регулус просто сидел и смотрел в огонь, и Забини, не сказав ни слова, сел рядом. Они просидели так час. Может, два. И Забини не спрашивал. За это Регулус был ему благодарен. Но хуже всего был не сон. Хуже всего были мысли. Он думал о Лорде. О том, что служить ему — это не честь. Это клетка. Он думал о том, что Лорд беспощаден. Что ему плевать на верность, на кровь, на имя. Он убьёт любого, кто встанет на пути. Убьёт мать. Убьёт друзей. Убьёт и не поморщится. Регулус думал об этом, когда чистил котлы. Когда сидел на уроках. Когда смотрел в потолок по ночам. Он думал о том, что он — часть этой машины. Что он сам стал этой машиной. И выбраться из неё невозможно. Потому что если он попытается — умрёт не только он. Умрут все, кого он любит. А любит он, как выяснилось, слишком многих. Мать. Забини. Эдгара. Теодора. Даже Гойла. Но что будет, если под зеленый луч Беллатрисы попадет и та девушка с Пуффендуя? Он даже не хотел проговаривать это имя в голове. Будет ли ему так же больно, как если бы это произошло с Эдгаром? Нет. Определенно нет. — Я уничтожу тебя.- сказал это в мыслях Блэк глядя на место, где печать приелась как родная.