Неразрывные.

Восточное крыло встретило их тишиной и запустением, потому что здесь давно никто не ходил — факелы на стенах горели через один, и их тусклый свет выхватывал из темноты очертания старых доспехов, которые стояли вдоль стен, как немые стражи, покрытые пылью и паутиной. Пол устилал тонкий слой серой пыли, и шаги Ханны и Эйвери отдавались гулким эхом, уходящим куда-то в глубину пустых коридоров, где даже призраки, казалось, не появлялись уже много лет. Воздух был спёртым и холодным, пахло старым камнем, запустением и чем-то сладковатым, напоминающим сушёные травы, которые рассыпались в пыль где-то за этими стенами. Эйвери остановился у высокого окна, за которым висела густая майская ночь, и когда он повернулся к Ханне, свет факела упал на его лицо — резкое, с тяжёлой челюстью, с тёмными, почти чёрными волосами, вечно взлохмаченными так, будто он только что вышел из драки и даже не попытался привести себя в порядок. Он смотрел на неё не так, как обычно смотрел на других — в его глазах, обычно полных презрения или скуки, сейчас мелькнуло что-то совершенно иное, что-то почти растерянное, и это выражение так не вязалось с его грубыми чертами, что Ханна на мгновение забыла, зачем они здесь. Он вытащил руки из карманов, сжал пальцы в кулаки, потом разжал, будто не зная, куда их деть и что с ними делать, а затем снова сунул их в карманы и прислонился плечом к холодной каменной стене, которая, казалось, была единственной опорой в этом разговоре. — Слушай, я понимаю, ты там над своим зельем тряслась, и это было важно для тебя, — начал он, и его голос прозвучал ниже, чем обычно, без привычной резкости, которая всегда сопровождала его слова на уроках и в коридорах. — Серьёзно, я видел, как у тебя руки дрожали, когда я мимо проходил, хотя ты, наверное, думала, что никто не видит. И я не специально задел твой стол, поняла? Просто шёл и не рассчитал расстояние, а ты уже потом накинулась на меня при всех, и я не знал, что тебе сказать в тот момент, потому что ты смотрела на меня так, будто я брошу в тебя Аваду или вырву печень. И я вообще не из тех, кто извиняется, меня этому не учили, но сейчас я хочу, чтобы ты знала, что я не хотел . Мне жаль, что ты получила плохой балл. Он отвёл взгляд и уставился в тёмное окно, за которым не было ничего, кроме отражения их двоих — двух фигур в пустом коридоре, застывших в неестественной тишине, и его пальцы нервно сжимали ткань мантии внутри карманов, а желваки на скулах дрогали от напряжения, которое он пытался скрыть. Ханна стояла, всё ещё держа руки скрещенными на груди, но теперь её поза стала совсем другой — не оборонительной, а окаменевшей, будто её ноги приросли к этому пыльному полу и она не могла сделать ни шагу вперёд, ни шагу назад. Она смотрела на него — на этого вечно злого, громкого, готового в любой момент ввязаться в драку парня, который на её памяти ни разу ни перед кем не извинялся, — и не могла соединить то, что слышала сейчас, с тем, что знала о нём последние семь лет. Её губы приоткрылись, но слова застряли где-то глубоко в горле, потому что Эдгар Эйвери — тот самый Эдгар Эйвери, которого половина школы боялась, а вторая половина ненавидела, — стоял сейчас перед ней, запинаясь и подбирая слова, как первокурсник перед строгим профессором. Он замолчал, и тишина, повисшая между ними, была тяжелее всего, что он уже сказал. Эдгар поднял руку и почесал затылок — медленно, почти неуверенно, как человек, который только что выложил больше, чем планировал, и теперь не знает, что со всем этим делать. Его взгляд заметался по коридору, цепляясь за доспехи, за пыльный пол, за что угодно, лишь бы не встречаться с её глазами. — Мне нужно идти, — добавил он, и эти слова прозвучали глухо, будто он уже пожалел, что вообще открыл рот. Он отлепился от стены, развернулся и зашагал прочь — быстро, не оглядываясь, и звук его шагов начал удаляться по коридору, смешиваясь с эхом и растворяясь в темноте восточного крыла. Ханна стояла, всё ещё не в силах пошевелиться, потому что её мозг отказывался принимать то, что только что произошло. Эдгар Эйвери, который годами терроризировал половину школы, который дрался с каждым, кто косо на него смотрел, который никогда не говорил ничего, кроме насмешек и угроз, — только что извинился. Перед ней. И в его голосе звучало что-то такое, от чего у неё до сих пор мурашки бежали по спине. Она попыталась окликнуть его, но слова застряли в горле, а когда она наконец выдавила из себя «Эйвери, подожди!», он уже скрылся за поворотом, оставив после себя только затухающее эхо шагов и холодный сквозняк. Ханна резко выдохнула, прижала ладонь ко лбу и на несколько секунд закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Потом одёрнула себя — Астера. Она должна убедиться, что Астера уже вернулась. Развернувшись на каблуках, она побежала в сторону гостиной Пуффендуя, и её шаги гулким эхом разносились по пустым коридорам, пока она неслась через замок, мысленно проклиная и Эйвери, и этот странный разговор, и собственную неспособность вовремя сообразить, что нужно было ответить. Астера уже подходила к портрету Хельги Хаффлпафф, когда услышала за спиной торопливые шаги — кто-то бежал по коридору так, будто за ним гналась стая акромантулов. Она обернулась и увидела Ханну: раскрасневшуюся, запыхавшуюся, с выбившимися из косичек прядями и таким выражением лица, будто она только что увидела привидение, которое сказало ей что-то неприличное. — Ты… — Ханна остановилась, упёрлась руками в колени и несколько секунд просто дышала, пытаясь восстановить способность говорить. — Ты не поверишь, что сейчас произошло. Астера скрестила руки на груди и прислонилась плечом к каменной стене у входа в гостиную, разглядывая подругу с тревогой пополам с любопытством. — Судя по тому, как ты несешься по замку, Эйвери тебя не тронул, и это уже хорошая новость. Что случилось? Ты его отвлекла? — Отвлекла, — Ханна наконец выпрямилась, поправила мантию и попыталась пригладить волосы, хотя это было совершенно бесполезно. — Но дело не в этом. Вернее, в этом. То есть я начала ему говорить про зелье, про экзамен, про то, что он испортил мне весь результат, и мы отошли в восточное крыло, и там, в этом пустом коридоре, он вдруг начал… извиняться. Серьёзно. Сам. Сказал, что не хотел мне мешать, что заметил, как у меня руки дрожали, и что он не специально задел мой стол. Ты можешь себе это представить? Эдгар Эйвери извинялся. Астера чуть склонила голову, и в её карих глазах мелькнуло что-то среднее между удивлением и пониманием. — И что ты ему ответила? — Ничего! — Ханна всплеснула руками с таким отчаянием, будто это было главным провалом всей её жизни. — Вообще ничего! Я стояла как идиотка, хлопала глазами и не могла выдавить ни слова, а он почесал затылок, сказал «мне нужно идти» и просто ушёл. Исчез. Растворился в темноте. Я попыталась его окликнуть, но он уже завернул за угол. — Я в шоке, — подытожила Астера, и это был не вопрос, а утверждение. — А я в каком ! — подтвердила Ханна, прислоняясь спиной к стене рядом с подругой. — Я семь лет знаю этого человека. Он на моих глазах ломал нос Макмиллану, угрожал половине Гриффиндора и ни разу, ни единого раза не сказал никому «извини». А тут стоит передо мной, смотрит в пол, пальцы сжимает в карманах и говорит, что он не хотел мне мешать. Я не знаю, что с этим делать. Это какая-то параллельная реальность. Астера помолчала, обдумывая услышанное, и в её голове начали складываться кусочки пазла — Эйвери, который никогда не трогал девушек, Эйвери, который всегда смотрел на Ханну чуть дольше, чем на остальных, Эйвери, который сегодня вместо того чтобы разозлиться и уйти, позволил увести себя в пустой коридор и там признался в том, в чём, вероятно, не признавался никому и никогда. — Кажется, ты ему нравишься, — сказала она наконец, и это прозвучало так просто и очевидно, что Ханна замерла с открытым ртом. Но Астера не была уверена даже в своих словах, а сделала она это чтобы посмотреть на реакцию подруги. — Что? Нет. Нет-нет-нет. Ты не понимаешь. Это Эйвери. Он никому не нравится, и ему никто не нравится. Он существует только для того, чтобы драться, пугать людей и портить мне зелья. — И извиняться перед тобой в пустых коридорах, — добавила Астера, и уголок её губ дрогнул в слабой улыбке. Ханна закрыла лицо руками и издала приглушённый стон, в котором смешались растерянность, недоверие и злость.