идентичности притягиваются?

— Я никогда не забуду тебя. Глеб произносит это тем самым маниакальным шёпотом, по которому обычно сразу понимаешь, что человек не в себе. Его руки крепко сжимают сашины плечи, а глаза смотрят пристально, совсем не моргая. — Даже если ты от меня уйдёшь, ничего не будет кончено. Я всё равно тебя не забуду. Саша закатывает глаза и горько смеётся. Глеб повторяет его же слова, перемолотые через мясорубку, слепленные заново в кое-какое подобие первоначального смысла, и хуй знает, можно ли сейчас сделать ещё больнее. Саша говорил это, и не раз, в запале чувств, в приступах нежности и страсти, говорил, что навсегда, что будет помнить, даже если однажды по какой-то причине они разойдутся и больше не увидятся. Флешбеки режут по живому, бьют под дых до темноты в глазах, до нехватки кислорода, и Саша сам до конца не понимает, как ему хватает сил держаться на ногах и продолжать этот бессмысленный диалог, напоминающий бэдтрип от левых психоделиков. Отчаянно старается зацепиться за что-то родное и безопасное, взглядом бегает по лицу Глеба, в его глаза всматривается, но словно что-то не то, иррациональный страх со спины обнимает бесконечными щупальцами, а в голове вой сирены мешает адекватно мыслить. Это закономерно сдают нервы — не спал две ночи нормально, дохуя горящих дедлайнов и очередная ссора с Глебом, после которой Викторов, не сдержавшись, обжабанный приползает под утро и просит разрешить ему остаться. Потому что "я знаю, тебе тоже плохо, я знаю, что ты хотел меня видеть, дай мне позаботиться о тебе так же, как и ты обо мне всегда". Жутко от того, насколько сильно Глеб старается в моменте быть похожим на Сашу, и ещё более стрёмно то, что он, по-хорошему, больше чем просто похож. Отражение в кривом зеркале, искаженное донельзя, но всё же первично, в самой своей сути, правдивое. Когда особо сильно накрывало, Саша думал, что встретил своего доппельгангера. Думал, смерть не за горами, и плевать, метафорическая или реальная. — И ты же тоже не забудешь. Нельзя просто перешагнуть всё то, что было между нами. Саша останавливает этот поток сознания, резко повышая градус разговора. — Да прекращай ты уже свою хуйню, Глеб. Хотя бы называй вещи своими именами для начала. Это не было "что-то между нами", это отношения, это, блять, любовь. Не говори, что ты не знаешь, что это такое. Не делай вид, что у тебя не хватает мужества быть искренним. Искренность Глеба хорошо ему знакома. Она влюбляет в себя моментально, не просто примагничивает, а гвоздями к себе прибивает, протыкая кожу насквозь, да так, что тебе каким-то волшебным образом не больно совсем, а тепло и приятно, и сам глубже насаживаешься, к гвоздям этим прирастая окончательно. Это всё Саша испытал на себе в полной мере, когда они открыли друг другу души, когда вместе писали песни, обменивались загонами и травмами, когда соприкоснулись кровоточащими ранами на сердце и, сами того не заметив, закрепили клятву на крови. Оттого так и обидно каждый раз, стоит лишь Саше заметить, что Викторов недостаточно вовлечён — сразу подаёт голос этот детский, глупый и стыдный страх, что он сам себе всё надумал, что ему эти чувства куда важнее, чем Глебу. — А ты не делай вид, что меня не знаешь и прочитать не можешь. Мы с тобой оба в курсе, что любить больно, непросто и страшно бывает, но любовь в слова запирать — последнее блядство. Она свободной должна быть, я вот её отпустил, не стал себе ебать голову, и она меня к тебе привела опять. Видишь, не могу не любить тебя. А ты не можешь меня не впустить, всё, давай, прекращай эту драму. Глеб последний раз встряхивает Сашу за плечи, отодвигает его в сторону, протискиваясь в прихожую, спотыкаясь и шатаясь, благо, хоть ботинки кое-как скинуть догадался. Саша усиленно трёт переносицу, старается дышать глубже и сохранять невозмутимость. Руки еле заметно мелко подрагивают, пока в голове среди хаотично разбросанных, змейками копошащихся в бардаке мыслей кое-какие паззлы встают на свои места, размеренно гудит двигатель механизма, запущенного пару секунд назад этим алкогольно-кислотным бредом Викторова, в котором красной нитью тянется эта простая истина — я тебя знаю, и ты меня знаешь, всё что ты себе накрутил, я накручивал тысячу раз, переварил и принял как родное, наследил в твоих песнях, как и ты в моих, теперь даже не пытайся от меня бежать. Чем дальше они убегут друг от друга, тем сильнее притянет, тем больнее ударятся, искрами полетят в разные стороны воспоминания, так, что, ослепленный их яркостью, сможешь только нащупать чужую холодную руку и на ней сосредоточить весь свой маленький мир. Теперь уже Саша зеркалит, как контуженный, будучи кристально трезвым, шатается в такт движениям Глеба в сторону спальни, где на всех горизонтальных поверхностях расставлены кружки с остывшим чаем, разложены листы с пока ещё сырыми текстами, некоторые из которых Викторову видеть строго запрещено. Глеб, весь растрепанный, пахнущий дорожной пылью, дымом и женскими дешёвыми духами, в этот беспорядок так органично вписывается, что Саша даже не возражает, когда тот валится на его застеленную, нетронутую кровать в верхней одежде, с ходу комкая одеяло, вжимается носом в ткань, улавливая знакомые нотки, и расплывается в мягкой улыбке. Снова расслабленный, домашний, и похуй на все сопутствующие обстоятельства. Всё же, ради приличия, Саша нехотя возникает: — Еблан, разденься хотя бы. На Глебе щедро заляпанное чем-то красным, вероятно, вином, пальто. Он с большим трудом собирает себя в кучу, ориентируясь лишь по голосу, потому что глаза полуприкрыты и в обратное состояние возвращаться не собираются, поднимается в положение сидя, задирает голову наверх и сквозь длинные ресницы видит недовольное, но пиздец какое головокружительно красивое лицо Саши. Спрашивает «не поможешь?», и, уже изначально зная ответ, полностью доверяется заботливым рукам. Саша вздыхает устало, но всё же чувствует облегчение — в конце концов, это было нужно им обоим. Раздевает медленно и аккуратно, оттягивая момент, когда придётся вернуться к своим делам, но даже когда Глеб остается в одной лишь футболке, отходить от него совсем не хочется. Какая-то магия в изгибе его улыбки крепко держит и не отпускает, заставляет лицо за подбородок приподнять повыше, ощутить под пальцами лёгкую едва отросшую щетину, убрать со лба упавшие пряди волос, большим пальцем по нижней губе нежно провести и совсем голову потерять, когда Викторов рот открывает и обхватывает палец губами, горячим языком по нему ведёт, не отрывая от Саши голодных глаз. Этот взгляд заводит по-особому, и, сколько бы Ясюкевич не старался, никак привыкнуть не смог. Всё так же ярко-алым заливается, всё тот же учащенный пульс и тугой узел в низу живота, а в мыслях ничего кроме отборной грязи. Невыносимо на него, такого податливого, на всё готового, смотреть и ничего не делать. Наклонившись, припадает губами к шее Глеба, целует, кусает и лижет, сходит с ума от запаха родной кожи. Показывает, как сильно успел соскучиться. Медленно опускается вниз, оглаживает колени Глеба, разводя их в стороны, оставляет поцелуи на внутренней стороне бедра. Комната наполняется томными вздохами на грани стонов — Викторов без слов умоляет продолжить, сжимая руку у Саши на затылке, но Ясюкевич вдруг замирает, какое-то время выравнивает дыхание и усилием воли отрывается от разгоряченной кожи, поднимаясь на ноги. — Спи, мне работать надо. Хрипотца в голосе выдаёт возбуждение, но у Саши хорошо получается играть в недотрогу, а до сих пор не прошедшая до конца обида мотивирует держать лицо. Глеб же в ответ откидывается на кровать, стонет разочарованно и закрывает лицо ладонями. — А перерыв на секс? Саша задергивает тяжелые плотные шторы, оставляя Глеба одного в темноте спальни, разворачивается и уверенно направляется в сторону душа с самодовольной ухмылкой, бросая напоследок тихое «хочу, чтобы ты был трезвым».