Эта любовь твоя беда

Сердце загнанной лошадью бьется прямо под кадыком, скрытое под тонким материалом водолазки и еще более хрупкой кожей — если бы не эти преграды, то оно непременно вывалилось бы прямо Владу на колени. Предполагать, что оно может попасть к Стасу, глупо. Оно ведь и так у него. Даже если не нужно. А оно ему с вероятностью в девяносто девять процентов именно что не нужно. На переднем сидении чужого дорогого авто Влад чувствует себя так же пред-панически, как и тогда в компании всех троих: Кудинова, Бабича и Хэнкина. Честно, нельзя сказать, кто из них двоих (Хэнкин или Бабич) пугали его в тот момент триумфальной слабости и бесхребетности больше. Стас не пугал вовсе. Скорее казался фоновой тенью, кем-то, кого взяли для численного перевеса — так же и в школе было, воспоминания о которой Влад с радостью бы стер из памяти. Вот только сколько ни три, хоть жесткой щеткой, хоть раствором кислоты — не уходит. Как бы он ни старался. И сейчас он чувствует подступающий к горлу фантомный страх. Из-за него Влад старается не дышать, не шевелиться, не трогать ничего руками и даже не смотреть на мужчину за рулем. Хотя взгляд так и норовит скользнуть по мужскому строгому профилю, как бы Влад ни старался сдерживать себя. Стоит ему обернуться в сторону Кудинова, как внутри вспыхивает жарким пламенем и дает в голову, рассыпая по черепушке острыми иглами мириады вопросов: «Зачем он его позвал? Что ему нужно? Это же не просто так — очевидно, что ему что-то нужно, так ведь? А сам Влад зачем согласился? Почему послушался?». Хотя это все скорее риторическое. Ноги сами повели его вслед за Стасом, не сговариваясь с остальными органами, да в целом с самим Владом. А по поводу мотивации Кудинова… Он просто надеется, что за поворотом их не будут ждать Бабич с Хэнкиным с лопатами и стволами наперевес. От воспоминаний о случившемся на пустыре его в очередной раз бросает в холодный пот. Влад прошел уже достаточно позорных испытаний: от допросов в полицейском участке под хмурым взглядом Хэнкина, говорящим «скажешь лишнее, и завтра тебя мальки клевать будут», до удушливых собраний род комитета в стенах школы под излишне наигранные причитания директрисы, время от времени неодобрительно поглядывающей на него. Под весом еще одного он может и переломиться — ему много не надо, никогда не было надо. Но за черту города они не выезжают, наоборот, сворачивают на главную дорогу, и Влад, неожиданно для самого себя, чувствует облегчение. Напряжение уходит из плеч и спины, позволяя ему наконец перестать сидеть так, словно он проглотил металлический штырь. Влад вглядывается в проплывающие мимо них знакомые улочки Приморска и мысленно благодарит Стаса за возможность отвлечься от него же самого. Он вообще на все готов, лишь бы не думать… об этом. Влад тянется поправить воротник водолазки, ослабив давление на и без того сдавленное горло, и жалеет, что все окна закрыты. В машине душно, и он с ужасом отмечает, что вспотел. Со стороны он выглядит наверняка диким зверем — напряженный, с бешеными глазами, того и гляди дернет за ручку и вывалится на проезжую часть. Влад старается незаметно коснуться собственной груди, наталкиваясь на ремень безопасности, и понимает, что даже здесь пути к бегству отрезаны. Да и не стал бы он выпрыгивать из машины на ходу — хотя бы потому, что скорее всего Стас додумался заблокировать двери. Господи, ну почему он такой? — Вы же не будете против, если мы заедем в «Коралл»? — Стас первым нарушает затянувшееся молчание. Влад пожимает плечами и роняет ничего не значащее «ага» до того, как успевает вообще осознать чужие слова. Только потом до него доходит, и то с сильным запозданием — он слишком долго пытается понять, о каком коралле речь. Когда они сворачивают в сторону набережной, до Влада окончательно доходит, что едут они в ресторан. Он никогда там не был — возможности не было, да и желания тоже. В подобных местах Влад всегда чувствует себя не в своей тарелке, словно инородный объект — мерзкий и отвратительный. Прямо как тот самый нарост на дне корабля. Он возводит глаза к крыше автомобиля, припоминая знакомое до боли слово, вертящееся на языке скользким ужом, и только когда вспоминает, едва не проронив вслух тихое «Балянусы», осознает, в какую глупую ситуацию попал. Прямо сейчас он едет в одной машине с мужчиной, из-за которого, называя вещи своими именами, можно сказать «умирает», и думает при этом о никому не нужном в данную секунду слове? Браво, Владислав Меленин. Это выше всяких похвал. Щеки против воли опаляет жаром, и он торопливо, слишком торопливо, отворачивается в сторону окна, за которым виднеется береговая линия. В голове вспыхивает ярким свежевыкрашенным таблом повторяющееся слово «Жалкий, жалкий, жалкий». И ведь даже спорить с этим не получается. Он действительно жалкий. Жалкий, неуместный, бестолковый, несуразный и ко всему прочему мелочный. Последнее, выражающееся в пересчете последних копеек, высмеивалось даже Светой, когда она в очередной раз, закатывая глаза, раздраженно спросила: «Мы так и будем ходить и облизываться?». Влад жмурится, отгоняя воспоминания, и краем уха улавливает негромкое: — Пойдем… те? — ему кажется, словно Кудинов спотыкается об это неуклюжее «те», как будто о появившийся из ниоткуда бордюр или корягу. Оно сопровождается очередным повторением уже набившего за эту недолгую поездку оскомину вопроса: «Зачем я согласился?» Этот вопрос крутится в голове, даже когда они усаживаются за столик, и Стас заказывает себе кофе, излишне вежливо интересуется будет ли Влад что-то. Он тут же вспоминает о потерянной работе, кошельке с протершимся от времени билетом на автобус, парой пылинок и торчащей скрученной ниткой и отказывается — даже воду не просит. У него уже был… неудачный опыт переговоров. Конечно, тогда дело было вовсе не в заказанной воде, а в самом Владе. Дело всегда в самом Владе. Стас тут же отворачивается, не заостряя внимания на чужом отказе. Влад засматривается, скользит взглядом по его профилю, цепляясь за маленькие детали в виде мешочков под глазами и явственно проступающей складке на нижней губе. Он просто не может иначе. Когда еще у него будет шанс посмотреть на Кудинова в естественной среде обитания? В том пространстве, где он выглядит не темно-серой кляксой на фоне израненных больничных стен, а живой, бьющейся жилой? Владу должно бы стать стыдно за то, что он потакает собственным порокам, навязанными болезнью, но сопротивляться этому притяжению не может. Разговор не клеится, как и в машине: Влад чувствует себя неуместным росчерком на кристально-чистом полотне, пока Стас отчего-то тянет с этим очевидно неприятным разговором. Ему только и остается что ждать, чувствуя, как в груди понемногу начинает жечь. Приходится закрыть глаза, позволив себе мгновение слабости, чтобы попытаться унять всколыхнувшиеся чувства. Благо, Кудинов на это не обращает и толики внимания, отвлекаясь на принесенный заказ. — Простите, что так тяну, — произносит Стас, когда официантка отходит от них, поставив чашку дымящегося кофе на стол, — Честно признаться, я не очень хорошо понимаю, как начать этот разговор. Пока он говорит от одного звука его голоса в груди у Влада сердце совершает кульбит за кульбитом. И все нутро, как назло, вторит ему. — Я хотел поговорить… — он запинается, прочищает горло и чуть снижает тон, опускаясь до опасного шепота. Опасного от того, что у Влада тут же бегут мурашки по коже из-за этого практически мурчащего тона. О чем он думает? Влад тихонечко выдыхает, перебарывая желание спрятать лицо за дрожащей ладонью. От самого себя хочется провалиться под землю, куда-нибудь поглубже, например, прямиком в ад. Туда, где ему самое место. Где хотя бы не будет этого чувства, где не будет ничего, связанного с Кудиновым. Хотя, исходя из того, что ад представляет собой вечные муки — можно сказать, что Влад уже там. Раздается стук ложки о чашку, и Меленин вздрагивает, быстро моргая, вылавливая обрывки фразы: — Понимаете? О чем Стас говорил? Черт, неужели он умудрился все прослушать? От отчаянного стона его спасают лишь жалкие крупицы оставшегося самоконтроля. — Простите? — Я знаю, как это звучит, — быстро начинает говорить Стас, очевидно, истолковав Владово уточнение не верно, — но мы не собираемся все сваливать на Егора. Вовсе нет! Лучшее решение — молчать об этом… Стас воровато оглядывается, пытаясь выяснить подслушивает ли за ними кто-то. Влад смотрит за барную стойку, где лысый парень беззаботно протирает бокалы, пока рядом с ним устало болтается откровенно скучающая официантка. До них никому нет дела, но, кажется, Стас этого не видит, скованный в своем страхе быть раскрытыми. — Дуэльном клубе, — уже тише продолжает он, — это же… это Рауль вынудил Егора, угрожал и… Влад медленно моргает, постепенно понимая, что до него пытаются донести. И это поразительно. Влад, честно, удивлен, что Стас так легко готов все повесить на собственного ребенка. Как будто это не затронет его самого. Хотя… судя по проигранным выборам, уже затронуло. — Не думаю что мы можем давать хоть какие-то показания, — Влад неосознанно скрещивает руки на груди и едва заметно хмыкает, — я вообще плохо помню тот вечер. Тут он привирает — вой сирен ему не забыть уже никогда. А еще чувство абсолютной потерянности посреди перепуганной толпы подростков. Если так начать копаться, то станется, что он помнит вечер во всевозможных мельчайших деталях. От кислых запахов алкоголя и дешевых одноразок, до буйства световых переливов у бассейна. — Да, но… — Стас опускает взгляд на свои руки, и Влад не может удержаться от соблазна последовать за ним. Конечно, он смотрит. Он не может не смотреть. Пальцы у Стаса тонкие, жилистые, красивые. Нечто мимолетно сдавливает грудь и тут же поднимается вверх по горлу, вставая давящим комом где-то в гортани. Влад поверхностно вдыхает, стараясь держать лицо (и собственные чувства) под контролем. — Никто не хочет, чтобы их жизни рухнули из-за мальчишеского максимализма. «Моя уже рухнула», — отрешенно понимает Влад, с трудом проглатывая ком в горле. Нежные стенки ноют, того и гляди от внезапно вспыхнувшей боли на глазах выступят слезы. Так вот зачем он позвал его — торговаться? Торговать собственным сыном в угоду самому себе, своим дружкам и их детям? Одно только Владу невдомек — почему они решили разговаривать, а не повторили тот трюк с пустырем. Он непроизвольно ежится, пытаясь скрыть пробежавшую неприятную дрожь. — Я понимаю… — наконец выдыхает он. «А какие есть варианты, в конце-то концов?» — осознает Влад, понуро опустив голову, сделав вид, что его интересуют складки на собственных и без того мятых брюках. Если он не согласится, его, с наибольшей вероятностью, просто убьют. Одним трупом больше — одним меньше. Да и родители, очевидно, не их дети — додумаются спрятать так, чтобы не нашли. Или, чтобы все выглядело, как самоубийство. А потом свалят все трупы на Егора. Влад тяжело выдыхает, понимая, что единственное, на что он сейчас способен — попытаться защитить Егора. Его-то самого уже нет смысла спасать, и даже если его завтра отвезут за город, да прикопают за первым холмом — ничего не изменится. Ему в любом случае скоро в землю ложиться. И эта мысль оказывается такой отрезвляющей, что Влад поднимается, сказав: — Хорошо, я согласен, — чувствуя, как внутри борются остатки совести, говорящей, что так быть не должно, и огромный пласт облегчения, — Спасибо за поездку. До свидания. Он разворачивается быстрее, чем успевает подумать о том, как это звучало, и до того, как ляпнет что-нибудь еще. Единственное, чего он хочет сейчас — как можно скорее оказаться на улице, глотнуть свежего воздуха и, наконец-таки, прокашляться. — Владислав, — голос, раздавшийся за спиной, заставляет его застыть на половине пути к выходу. Влад оборачивается, надеясь, что выглядит не слишком… не слишком. Хочется верить, что он не похож на побитую собаку, только и ждущую нового удара. Хотя он чувствует себя именно так. Стас смотрит на него неотрывно, и сложно устоять перед этим взглядом, не вытянувшись в ожидании ласки, приказа или удара. И все-таки он, судя по всему, выглядит именно так — как верный пес. Какой же он жалкий… — Останьтесь… — сдавленно просит Стас. Владу кажется, словно у него начались слуховые галлюцинации, что вот-вот Стас повторит фразу и прозвучит она совершенно иначе. Как именно — неизвестно, но точно не так тонко и просяще, как это тихое «Останьтесь». Но в ответ смотрят так выжидательно, что сомнений не остается: Стас действительно попросил не уходить. Ничего кроме белого шума в голове не рождается. И Влад совершенно не понимает, что ему делать. В груди рвется сердце на мелкие куски. И ко всему прочему цветник в легких начинает шевелиться, заставляя Влада задохнуться. Он медленно втягивает воздух через нос, пока пытается решиться на то, чтобы уйти. Он ничем Стасу не обязан. Он не должен так легко покупаться на его несчастные оленьи глаза, полные душераздирающей тоски. Не должен.