Эта любовь твоя беда

За окном мерзко моросит, и чугунная серость облаков давит на черепную коробку с удвоенной силой. Стас касается виска, нащупывая дрожащими пальцами выступающую вену, и легонько надавливает. Боль на секунду угасает, но спустя пару ударов сердца возвращается с удвоенной силой. Он зажмуривается и отставляет кружку с недопитым горчащим кофе на журнальный столик, расплескивая остатки содержимого по стеклянной поверхности и обливая руку. — Да бл… — ругательство задушивается за тихим шипением и плотно сомкнувшимися губами — старая привычка. Он встряхивает кистью, стараясь смахнуть липкие капли с кожи, но неприятные ощущения никак не хотят испаряться. Стас хмурится и мысленно сетует на то, что не додумался взять с собой салфетки или бумажные полотенца с кухни. «Какой же идиот», — констатирует про себя мужчина, отводя руку в сторону, в ожидании, когда она хотя бы высохнет, — «Во всем… идиот». Сегодняшний инцидент с кофе можно хотя бы списать на неуклюжесть от возникшей мигрени, но то, что он учудил пару дней назад — верх идиотизма. Это еще мягко сказано. Честно, он и сам не ожидал от себя подобного, но язык развязался, стоило ему почувствовать знакомое ощущение полного тотального одиночества. Пока он был в компании Влада, занятый переживаниями о разговоре, он и не думал об этом нескончаемом ужасе. Проклятье… Он одергивает себя, шумно выдыхая, но избавиться от мыслей о том вечере в «Коралле» не выходит. «У тебя только там и получается, да?» — звучит в голове знакомый язвительный голос, пробирающий до неприятных мурашек. Кожа вмиг кажется липкой — Стас словно покрывается слизью с ног до головы. Он морщится и ругает себя. Ругает за то, что отвлекается, за то, что постоянно вспоминает, за то, что не может отпустить. Виски простреливает болью с новой силой, пробивая до самых зубов, которые мужчина поспешно сжимает. Он тяжело опускается в кресло, жмурясь, и не убирает руки от виска. «И тянет же в это чертово место», — ругает себя Стас, потирая кожу, то и дело спотыкаясь пальцами о вспухшую вену. Так же он ругал себя год назад, когда раз за разом приходил в «Коралл» не за кофе и даже не за алкоголем. Только тогда с ним всегда было сладкое нетерпение, трепетное волнение и еще бог знает весть что. Сейчас же ничего кроме искреннего недоумения не остается. Это было… странно. Только не ясно, что из всего произошедшего было более странным. То что Стас попросил его остаться, или то что Влад согласился и просидел с ним неприлично долго — до первых вечерних посетителей. Они расходились, когда местный бард Вадим настраивал оборудование. Зря Стас все-таки попросил добавить себе в кофе конька. Стас измученно выдыхает, пряча лицо в ладонях, пропуская воздух меж разведенных пальцев. Это было так глупо, ужасно глупо. Попросить малознакомого мужчину, да еще с которым они знакомы по таким… неординарным обстоятельствам, остаться только ради того, чтобы наконец забыть об одиночестве — это же уму непостижимо. Они даже не говорили толком, лишь обменивались дежурными репликами и неловкими фразами, обрываясь на половине слов, соскальзывая с гласных звуков, боясь сказать что-то не то. До тех пор пока Стас не бросил совсем тихое: «Может выпьете со мной?». Вот только после этого Влад так стремительно засобирался, что Кудинова моментально бросило в краску и жар. Кто вообще его за язык тянул? Желание зарыться в аккуратно уложенные кудри так велико, что Стас едва удерживается от того, чтобы разворошить прическу, на которую потратил неприлично много времени. Пальцы только доходят до лба, как он останавливает себя, резко опуская ладони вниз и громко выдыхая. Скрывать нечего — он облажался, уж это Стас готов признать. Он должен был просто поговорить. Не более того. Желательно, не привлекая особого внимания. А он умудрился и это испортить. Сколько человек видело их вместе? Да еще в такой обстановке? Стас нервно выдыхает, откидываясь на спинку кресла, и пытается убедить себя, что просто накручивает и додумывает. Но мыслями он вновь и вновь возвращается к произошедшему. Главный вопрос — как он собирается рассказать об этом Косте и Артему? Стас поджимает губы, стараясь сдержать нервную дрожь, и убеждает себя, что рассказывать все вовсе не обязательно. Обойдется сухими фактами, и на этом все. Никаких подробностей, где и как они говорили. «Костя сразу поймет, что я вру», — осознает Стас, опуская плечи, и чувствует, как в груди болезненно сжимает, — «Он же меня как облупленного…». Как же он устал. До обидных слез устал. Они подкатывают к горлу, забивают нос и застывают в глазах. Стас смаргивает собственную слабость и отворачивается, словно за ним в этом пустом доме может кто-то наблюдать. От ощущения собственной ничтожности его начинает тошнить. Он горбится в кресле, которое когда-то опрокинул в порыве ярости, и старается взять себя в руки. Одна мысль о панических атаках, которых не было со времен той самой стрельбы, приводит его в ужас. «Страх из-за страха», — растерянно думает он, наклоняясь вперед и ослабляя узел галстука, - «Нужно было все-таки записаться ко врачу». Как бы он ни старался думать о другом, все равно возвращается мыслями к произошедшему. Стас снова трет лицо, задаваясь одними и теми же вопросами. Зачем он только просил его об этом? При чем так позорно, буквально умоляющим тоном, скользя заискивающим взглядом по чужому уставшему лицу. Владу же определенно не до него, на кой черт он вообще начал хоть что-то спрашивать, не касающееся дела. Внизу грохает входная дверь, и Стас чуть ли не подскакивает на месте. По одному стуку каблуков он понимает, что это Катерина. Лучше бы это был Илья, но он, кажется, пропадает где-то со своей подругой — Наташей. Стас мог бы посадить сына под домашний арест, но толку-то? Он же все равно убежит — уже пытался, и ему это почти удалось. Так что Стас отпустил ситуацию, понадеявшись на благоразумие сына. — Уже обед, а ты все так же торчишь здесь? — раздается едкий комментарий из-за спины, и Стасу тут же хочется выпрямиться. Он смотрит на подошедшую жену исподлобья, и ловит себя на том, что нечто в ее силуэте кажется ему странным. Незнакомым. Почти инородным. Стас прислушивается к себе впервые, пожалуй за очень, очень длительное время, обращая внимание на собственную жену. Наконец до него доходит что не так. Нет привычного сладкого флера с кислой ноткой после выпитого бордо, на ней не привычное белое пальто, сидящее идеально по фигуре, а старое темно-синее безразмерное. Катерина трезвая впервые за недели, а то и месяцы. И одета, судя по всему, целиком и полностью в траурное. А кого оплакивает она? «Наш брак», — предполагает Стас быстрее, чем успевает себя остановить, и вынужденно поджимает губы, сохраняя молчание и отбрасывая ненужные вопросы как можно дальше. Катерина смотрит на один из столиков — с пятном от кофе, — и хмурится, но, что удивительно, никак не комментирует беспорядок. — Каждый день мотаешься в эту чертову больницу, — возвращается она к разговору, снова сверля Стаса тяжелым взглядом, — А сына ты хотя бы раз навещал? Стас вскидывает брови, и это выдает его с головой — нет, никакого сына он не навещал. Честно, он действительно не вспоминал о Рауле в последние дни. — Ты хоть помнишь, что у тебя есть сын? — практически шипит Катерина, подходя к другому столику со стоящими на них бутылками с коньяком, — И я не об Илье говорю. Стас с отрешенностью человека, смотрящего на неизбежную катастрофу, наблюдает за тем, как быстро женщина наливает алкоголь в стакан и так же скоро опустошает его. — Может сделаешь хоть раз вид, что тебе не плевать на него? — она раздражается с каждой секундой все больше, ее движения становятся все более резкими и нервными, и вот она наполняет стакан в очередной раз, — Не плевать на всех нас, на нашу семью, хоть на кого-то кроме самого себя. Она выдерживает паузу, давая ему время на ответ. И снова выпивает. Стас сбивается со счета, какая это порция за короткий разговор. — Со мной ты тоже не собираешься разговаривать, — она не спрашивает, а утверждает, смирившись с тем, что отвечать ей не намерены. Хотя Стас убежден, что Катерине не нужен его ответ. — И убери здесь, — кидает напоследок таким тоном, каким никогда даже с сыновьями не разговаривала. Этот тон напоминает ему о прошлом — об отце с его вечными придирками за то, что он ходит недостаточной стройно и недостаточно по «линеечке». Он так же заканчивал отчитывать его и уходил, негромко, но твердо, закрывая дверь. Стас не сразу замечает, что вел себе все это время так, словно ему снова двенадцать, и он готовится получить пощечину. Осознает он это лишь, когда шумно, дрожаще выдыхает, упираясь лбом в дрожащие руки. Еще через мгновение он понимает, что его трясет. «Это пройдет», — убеждает он себя, обнимая собственные плечи, как это мог бы сделать кто-нибудь другой. «Сейчас станет легче», — продолжает он, с трудом спускаясь по лестнице на еле волочащихся ногах. «Оно обязательно прекратится», — отвлекает он себя поиском ключей в вазочке в прихожей и карманах собственного пальто. Но оно не прекращается. Стас хлопает дверцей машины, забираясь на водительское сидение, и нервно проводит руками по рулю. Приходиться прикрыть глаза и мысленно досчитать до пяти, чтобы наконец хоть как-то взять себя в руки — мысли об аварии, разбитой машине и собственном искореженном теле вызывают лишь тошноту. Это совершенно не та смерть, которой он бы желал. Не такая красивая, как от «цветочной болезни». Он выдыхает, проворачивая ключ зажигания, и наконец жмет на педаль газа. Дорога до больницы занимает привычные полчаса, за которые он успевает нервно сменить несколько радиостанций, заменяя один искусственно бодрый голос другим. В итоге он оставляет местную радиостанцию, где успокаивающий голос ведущего сетует на погоду — кажется, только за это приморчане его и любят. За честность. Стас против воли фыркает, сворачивая к подъездной дорожке и занимая последнее парковочное место рядом с красным мерседесом. Он не дает себе времени на передышку, выныривая под моросящий дождь из безопасного пространства салона, и торопливым шагом направляется в сторону больницы. С каждым шагом дождь словно усиливается — волосы стремительно намокают, пушась сильнее обычного, плечи пальто пропитываются охлаждающей влагой, и Стас жалеет о том, что не додумался вернуться домой за зонтиком. Он вскидывает голову, готовясь махнуть быстрым шагом по ступеням и как можно скорее оказаться в безопасной сухости вестибюля, как наталкивается взглядом на знакомую фигуру в дверях. Влад придерживает дверь девушке в белом халате, одаривая ее беглым взглядом, и только после этого замечает Кудинова. Вот черт. Стас так и замирает одной ногой на первой ступени и стремительно давит в себе желание пригладить волосы. В горле встает неприятный комок, не дающий нормально дышать, а в груди под сердцем начинает возиться волнение. Волнение, которое Стасу не нравится. — Д-добрый день, — заикаясь здоровается Влад, отпуская наконец несчастную ручку двери, и делает шаг вперед. До Стаса спустя лишь короткую паузу доходит, что нужно протянуть в знак приветствия руку. Они же теперь знакомые, как сказал бы Бабич «по одну сторону баррикад». Как же невовремя он вспоминает о друзьях. Ладони сталкиваются с неприлично громким шлепком, от которого Стас не краснеет только чудом — от нервов и погоды кожа взмокла, а он даже не подумал обтереть ее прежде, чем подавать руку. Но Влада это не смущает — точно не больше самой встречи. По нему трудно судить с точностью, он всегда выглядит немного напряженным в компании Стаса. «Оно и не удивительно», — огрызается на себя же мужчина, вспоминая обо всем, через что этот мужчина прошел из-за него и его бравых друзей. А он ведь так и не извинился. Хотя мог бы сделать это еще пару дней назад. Но вместо этого говорил о какой-то чепухе. — Ты… вы… — Влад отпускает его руку и осекается, тупя взгляд и, кажется, краснея — хотя последнее, вполне вероятно, Стас и додумывает. Совсем не к месту он замечает, что Меленину идет такой румянец. От этих мыслей неловко становится уже ему самому и, чтобы замять возникшую неловкую паузу и самому лишний раз не думать о неуместном, он поспешно произносит: — Ты, давай… перейдем на ты, — он старается быть очаровательным — у него всегда это хорошо получалось, — но Влад не выглядит особо очарованным. Если честно, он выглядит так, словно компания Кудинова душит его. Стас все не может понять, что чувствует по этому поводу. — Так ты… — Влад неуверенно улыбается, спотыкаясь о непривычную форму обращения, — В порядке? Он тут же сжимает губы, словно с них только что сорвался непрошенный вопрос. В некотором смысле так и есть. Стас молча смотрит на него пару секунд, но его так и не начавшееся вранье прерывает стайка вылетевших подростков. Он делает шаг вперед не задумываясь, как и мягко касается плеча Влада, отводя мужчину в сторону, подальше от неуправляемой стихии. Дети вываливаются под дождь, бурно обсуждая между собой нечто невнятное — да и, честно сказать, Стас не особо вслушивается, — и, кажется, он узнает в некоторых из них одноклассников Ильи. — Спасибо, — на грани слышимости выдыхает Влад, заставляя Кудинова вновь повернуться к нему. — Дети, — Стас лишь пожимает плечами в ответ, поспешно убирая ладонь с чужого подозрительно дрогнувшего плеча, и выуживает из карманов пачку сигарет, — Перекурим? Он хочет прикусить себе наконец-таки язык, желательно так, чтобы больше с него не сорвалось ни единого слова. Влад неуверенно смотрит на красно-белую упаковку и все же кивает, вытягивая одну из предложенных сигарет. Стас щелкает зажигалкой, успокаивая себя тем, что им не обязательно говорить — Меленин может у него больше ничего не спрашивать, а он может не отвечать на ранее заданный вопрос. Так и вправду становится легче — мимо снуют люди, а они не особенно торопятся с тем, чтобы докурить. Стас занимает себя тем, что отбивается от назойливых вопросов в голове, вроде тех, что звучат по-искреннему недоуменно «Что ты делаешь? Во что ты себя втягиваешь?». Да и нет у него ответов. — Я, наверное, должен извиниться, — нарушает Влад комфортную для них обоих, как думал Стас, тишину, — за то, что ушел так… Правда, мне жаль. Он не сразу понимает, о чем говорит Меленин, а как только до него доходит смысл сказанных слов, то сразу чувствует подступающую панику. Ну вот зачем он вспомнил? — Ничего, я все понимаю, — Стас надеется, что звучит он не слишком вымученно, и опускает взгляд на кончик тлеющей сигареты, — Это было странно с моей стороны. Наверное, я должен… — Извиниться? — Влад издает звук, похожий на хриплый смешок, и заставляет тем самым мужчину взглянуть на себя, — У нас взаимный обмен извинениями? Отчего-то это заставляет Стаса коротко просмеяться и качнуть головой. Он смотрит на Меленина по-новому и замечает, что, кажется, он хочет попросить прощения вовсе не за свой побег. Да и Стас сам не об этом должен бы говорить. Но оба молчат, обменявшись короткими взглядами — всего лишь пару секунд, за которые, тем не менее, Кудинов успевает отметить, какие яркие у Влада глаза. Он и раньше замечал, что они голубые, но никогда не думал о том, что они похожи на прибрежные волны в пасмурное утро. Первым отворачивается Влад, выдыхая дым в противоположную сторону, и больше не пытается смотреть на мужчину. Стас вновь задумывается о том, знает ли тот про его… тайну. — Нет уж, — выдыхает Кудинов, поворачиваясь к ограждению и упираясь в него раскрытой ладонью, и прежде чем выдаст очередную глупость, спрашивает, — Как Егор? Влада этот вопрос ставит если не в тупик, то заводит в одному ему известные дебри. — Прогнозы неплохие, — уклончиво отвечает он, свесив с перил кисти и разглядывая асфальт, усеянный окурками, — Лучше, чем могло бы быть. Хуже, чем я надеялся. Последняя фраза практически тонет в скрипе двери и стуке каблуков, но тем не менее Стасу удается ее расслышать. Отчего-то эта честность задевает что-то внутри. Хотя как по-другому? Неужели на месте Влада он думал иначе? — Владислав Сергеевич, там вас… ой, — знакомый голос прерывает его поток мыслей, — Здрасьте, дядя Стас. Стас оборачивается, замечая Анжелу Бабич, выглядывающую из-за двери главного входа, и старается натянуть улыбку на лицо. Не то чтобы он не рад видеть дочь друга — она его крестница в конце концов (он до сих пор не понимает, как позволил Артему уговорить себя на эту авантюру), — но после всего произошедшего это кажется странным приветом из прошлого. — Привет, Анжел, — выдыхает он и с запозданием понимает, что голос после курения неприятно сипит. — Ладно… спасибо за сигарету, — Влад делает короткое движение рукой, как будто намеревается вернуть мужчине окурок, но на полпути останавливает себя и тушит бычок о мусорку. Он неловко топчется на месте, прежде чем бросить неуверенное и вопросительное «До встречи?» и скрыться в здании больницы. Стас смотрит ему вслед, затягиваясь терпким дымом, пока внутри расплывается ощущение, словно они не поговорили о чем-то крайне важном.