Эта любовь твоя беда

За окном кондитерской расплывается пренеприятнейшая серость, от которой хочется незамедлительно скривить лицо. Холод стоит такой, словно теплое весеннее солнце и вовсе забыло путь до их маленького городка. Их заморозило в этой чертовой не по курортному холодной весне, которая все никак не хочет заканчиваться и тянется бесконечной унылой чередой серых пейзажей. Стасу совершенно не хочется выныривать из теплого, пахнущего корицей и свежей выпечкой мира кондитерской. Но у него все еще есть обязательства. К сожалению. И Бабич, висящий на том конце провода с невероятно сильным стремлением вызнать злачные подробности всей Стасовой жизни. По крайней мере так это выглядит со стороны. И Кудинова от этого начинает подташнивать. Его вообще в целом тошнит от всего. — Ты его видел? — внезапно спрашивает Артем, запуская лавину холода по хребту Стаса, понявшего в один миг, о ком идет речь. Бабич не говорит «Рауль», не говорит «твой сын», он вообще не обозначает его никак иначе кроме абстрактного «он». Каждый раз Стас безоговорочно понимает на кого намекает друг. Конечно, это его сын. Сколько за прошедшие недели он выслушал о нерадивом старшем ребенке. Как будто он мог что-то с ним сделать. Стас чувствует ком, вставший в горле, перекрывший дыхательные пути, и отчаянно пытается сглотнуть и все-таки вдохнуть. То, что Бабич не зовет его «ублюдком» и прочим перечнем ругательств, уже хорошо. Значит, он остыл. Насколько можно остыть после того, как твою дочь чуть было не застрелили. Он неуклюже стучит рукой, пытающейся удержать стаканчик с кофе, по поручню двери, тихо охая от неприятного ощущения, и тут же поджимает губы. Нет, он не видел его. Тогда, недели назад, в момент, когда он стоял на пороге больницы и курил с Владом, последнее о чем он думал — Рауль. Стас к нему так и не зашел. Не смог. Оказался не готов. Справедливости ради к встречам с Раулем невозможно быть готовым. Это как знать, что ты вот-вот сделаешь шаг на проезжую часть прямо под несущийся вперед гоночный болид. Как стоять под держащейся на последнем издыхании ветви дуба, ожидая, что тебя прихлопнет с секунды на секунду. Как лезть в водоем посреди бушующей грозы. Стас жмурится, выскакивая на улицу из кондитерской, и готовится признаться — он так привык к осуждению, что уже не ждет никаких других реакций. — Нет, — бубнит он, надеясь, что его голос потонет в шуме улицы, и Артем отстанет. — Ну и хер с ним, — довольно фыркает Бабич в ответ, и внезапный стыд багряным румянцем проступает на лице, — Заслужил. Пусть спасибо скажет, что не кормит червей. Лучше бы ему дальше помалкивать. «Кто ему поверит?» — отрешенно замечает Стас, но вслух не решается сказать. Слишком уж эта мысль кажется ему жестокой. Даже для Рауля. Даже после всего, что он натворил. — Не переживай, — слова получаются совсем уж тихими, и он не уверен, что Артем услышал его, но тому с наибольшей вероятностью и не нужно. Бабичу на самом деле никогда не нужны ответы. Да и чужое мнение тоже. — Как Кристина? — Кудинов предпринимает отчаянную попытку перевести тему. Стас прикрывает глаза и молит — он не верит ни в Бога, ни во что бы то ни было, но в последнее время слишком часто обращается с мольбами в пустоту, — лишь бы Бабич не начал настаивать на своем. Он так хочет потеряться в глупых бытовых разговорах, в чужих проблемах, чтобы больше не думать о собственных. Так проще. И не придется вспоминать о старшем сыне. К счастью, Бабич подхватывает тему, пускаясь в рассказ о тревожном состоянии жены. Стас и сам замечал ее странное поведение — тогда в «Коралле» язык развязался сам собой, потому что он видел, по-настоящему видел, что Кристина понимает его. В некотором смысле. Но не придал этому значения — это не его дело, у него и своих проблем достаточно было. Теперь же Бабич говорит о подозрительном кашле, переводя все в шутку: «Да где Кристюша может найти кого-то лучше меня?». Стас прекрасно слышит скрытое за напускной уверенностью беспокойство. Но все так же молчит, нелепо замерев у выхода из кондитерской. Ему нечего сказать Артему, кроме, как податливо отозваться коротким: — Конечно, Тем. Кажется, его нелепого комментария хватает на то, чтобы взбодрить Бабича, начавшего перемывать кости сначала Раулю, Воронову, а следом и Меленину. От упоминания последнего, что-то екает в груди, но возможно это бренчит связка ключей в нагрудном кармане. У машины Стасу приходится извернуться — зажать телефон между плечом и ухом и вцепиться пальцами в стаканчик, только бы не расплескать свежесваренный кофе. Он поддевает кольцо, выуживая ключи, пока Бабич гадливо хихикает на той стороне: — Как ты его там убалтывал, уж не знаю… Ах, да. Это. Стас выдыхает, как он сам надеется, неслышно — не хочется влипать в очередную драму с нотациями и фразами в духе: «Че это ты так вздыхаешь там, а, Стаска? Я может че не так сказал?». Вот именно. Он все не так сказал. Стас жалеет, в очередной, сотый, тысячный раз жалеет, что и Артем, и Костя узнали его секрет. Вся его жизнь крутилась вокруг того, чтобы никто ничего не заподозрил. Он снова провалился. Теперь Стас вынужден выслушивать с десяток похабных шуток в свою сторону о всех попадающихся ему на пути мужчинах. — Ты тока это, там ниче не подумай… — продолжает Бабич, упиваясь своим невероятным чувством юмора, — Он просто шиз, ему в больничку надо. — Он нормальный, Тем, — усталый вздох все же срывается с губ мужчины, ровно как и непрошеные слова, прерывающие тираду Темы. На секунду или две (или целую вечность) друг на том конце линии умолкает. Стасу хочется треснуть себя по лицу, удариться лбом о дверцу автомобиля, пойти и броситься под ближайшую проезжающую машину. Но он только беззвучно ругается, кривя лицо, и крепко зажмуривается. Как будто это прогонит неловкую тишину возникшую между ним и Артемом. До того, как она станет катастрофической, ее разрушает Артем своим многозначительным гыгыканьем. — Стаска, ну даешь, он же реально ебнутый, — Бабич явно загорается идеей рассказать ему какую-то невероятно захватывающую историю, но все, чего хочется Стасу в этот момент: утопиться. В самом деле. Он поднимает взгляд к береговой линии, где виднеются серые, лишенные всякого оттенка волны. — Мне Кристина рассказала, как он привел… — Стас перестает слушать практически сразу, как только замечает подозрительно знакомый сгорбленный силуэт. «Да вы не серьезно», — он не успевает поразиться превратностям судьбы, как понимает, что это лучший шанс избавиться от болтовни Артема. — Эм, Тем… слушай, мне тут ехать надо, не могу говорить, я тебе потом перезвоню, — тараторит Стас и отключается до того, как Бабич начнет протестовать. Наступает блаженная тишина, от которой приятно покалывает уши. Как же ему этого не хватало. Стас набирает полную грудь воздуха и понимает, что у него начали ныть виски за этот недолгий рабочий день наполненный болтовней. Трагедии трагедиями, но ему все еще нужно содержать семью. Вернее то, что от нее осталось. Ключи от машины неприятно оттягивают руку вниз, хоть Стас и понимает, что это фантомное ощущение. Впрочем, как и большая часть его ощущений. Он взвешивает связку на ладони, прежде чем сунуть ее обратно в карман пальто, и все же решает не ехать домой. Это определенно ошибка. Но ноги сами несут его в сторону фигуры, замершей на набережной. Он коротко здоровается, замечая, как напрягаются чужие плечи, и старается не воспринимать это на свой счет. Но не воспринимать не получается. Поэтому Стас выбирает игнорировать. Это ему удается чуть лучше. — Я не преследую тебя, честно, — Стас пытается натянуть привычную маску, которая ему уже давно не по размеру, — У меня кондитерская рядом. Он машет в сторону «Белой акации», замечая, что Влад незамедлительно следует взглядом за его рукой. Его брови удивленно взмывают вверх, как будто он и не знал о том, что Стас владелец кондитерской сети, как будто он забыл, что значит фамилия Кудинов в этом городе. А может действительно забыл… Стас испытывает поразительное облегчение от одной этой мысли. Вот что ему нравится во внезапно завязавшемся приятельстве с Владом — отсутствие любых попыток лебезения и лести. Если так посмотреть, то Влад зачастую реагирует острой усмешкой, почти презрительной. И ему это тоже нравится. Да ему слишком многое нравится. Это безусловно плохой знак. Но когда Стаса подобное останавливало? — Извини, просто подошел поздороваться, — он неловко постукивает по стаканчику, глядя на несчастное выражение лица собеседника, чувствуя, что пришел он как никогда не вовремя, — Я не хотел мешать. Если хочешь я… — Ничего, все в порядке, — прерывает его Влад, снова пытаясь выдать не правдоподобную улыбку — это заставляет Кудинова убедиться в том, как сильно ему нравится другая ее версия, более острая, язвительная, искренняя. — Это общественное место, я не могу запретить тебе гулять по набережной, — поспешно добавляет Влад, тихонечко хмыкая себе под нос. А вот это уже было по-настоящему. Потому на лицо Стаса тянется ответная улыбка, и он чувствует себя дураком, когда прячет ее за опущенной головой. — Точно, да, — признает Стас, возвращая взгляд к мужчине, — Но ты не против если я составлю… тебе компанию? Что угодно лишь бы оттянуть время до приезда домой, лишь бы не возвращаться в мертвую тишину его разваливающейся жизни. С годами он привык отмахиваться от звонков, обвешивая некогда родных людей пустыми обещаниями, и вот теперь он оказывается ненужным. Ему же всегда казалось, что он ощутит бесценную свободу от отсутствия сжимающего в тисках излишнего внимания. Стас во многом ошибался, как оказалось. — Да, я не против, — Влад прерывает его буйный поток мыслей, резко возвращая в реальность, — Мне не помешает компания. Он отворачивается, коротко кашляя в сжатый кулак, замирая и только спустя пару секунд возвращается к Стасу. Кудинов уже привык к чужому кашлю, что перестал его и вовсе замечать — это уж точно не его дело. Он терпеливо ждет, разглядывая разбитую плитку под ногами. Их встречи всегда начинаются странно: внезапно и спонтанно. Стас мог бы подумать, что это злой рок или издевательство, если бы верил в судьбу. Но остается уповать лишь на случайные совпадения и не более того. И каждый раз он не знает, как начать разговор. Вот и сейчас они молча идут вдоль безлюдной набережной, разглядывая безжизненный пейзаж все еще не пробудившегося с зимы города. — Слишком холодная весна в этом году, — замечает Стас, чувствуя, как, несмотря на сжатый в руках стаканчик горячего кофе, пальцы замерзают. — Это не удивительно, — равнодушно пожимает плечами Влад, и Кудинов тут же понимает к чему он клонит. Конечно. Как же еще. После всего произошедшего ему тоже не верится, что однажды может наступить лето. Разговор выходит дурацкий, но Стасу хватает и этого, лишь бы оттянуть момент возвращения домой. Даже молчание в компании Влада будет лучше, чем обжигающе холодные взгляды Катерины или намеренное игнорирование со стороны Ильи. Как будто он пустое место. Как будто его действительно не существует. Влад запинается, заходясь в новом приступе кашля — особо длительном, настолько, что Стас начинает переживать. По-настоящему. Глухие хрипы звучат ужасно, создавая впечатление, словно Меленин вот-вот выкашляет собственные легкие. Если бы не вся эта ситуация, то Стас уже обязательно бы списал все на «цветочную болезнь». Но Меленин абсолютно, определенно точно не в том самом положении, чтобы думать о ком-то кроме сына. И Стас видит это. В ссутуленной фигуре, нарезающей круги перед дверьми реанимации. В нервных движениях рук, постоянно мелькающих то тут, то там. В обкусанных губах и заусенцах. Последнего он бы мог не замечать, но… все равно видит. — Извини, — хрипит Влад, отойдя от приступа, — Такое бывает иногда. Стас молча протягивает ему свой стаканчик с кофе, сталкиваясь с недоуменным взглядом. Наверное, это странно с его стороны. — Спасибо, но не нужно, — он неуверенно качает головой, и Стас решает не настаивать. Они спускаются к берегу, ботинки тонут в песке, заставляя Кудинова мысленно обругать себя. Стоило уговорить Влада свернуть подальше от воды. С морем у него всегда были проблемы — с самого детства, когда родители тащили его к воде, обвешивая десятками ограничений и правил. А сейчас и подавно. Сейчас и подавно… Стас выдыхает, отворачиваясь от воды, пытаясь не шмыгать носом. Предательские слезы душат, как бы он ни пытался гнать от себя прочь мысли о… обо всем. Он так старался об этом не думать, но стоит увидеть море, как перед глазами встает разбухшее от воды тело в знакомой водолазке, накрытое черным полиэтиленом. Он зажимает переносицу между пальцами и заставляет себя выпрямиться. До того, как Влад откроет рот и задаст какой-нибудь идиотский уточняющий вопрос о его самочувствии, Стас выпаливает, практически бездумно: — Ты думал… об этом? Обо всем что произошло? — Конечно. — Нет, не в смысле… я не знаю, как объяснить, — Стас мнется, ковыряя крышечку от кофе, зеленый пластик неприятно поскрипывает, но помогает ему немного заземлиться, — Про Егора. Ты простишь ему… то что он натворил? — Не… не знаю, — Влад тяжело выдыхает, пальцы на стаканчике с кофе сжимаются, и Стасу кажется он вот-вот обольет себя остатками капучино, — Не могу сейчас об этом думать. Губы сжимаются в прямую узкую линию, когда он понимает, какую глупость выпалил. — Лишь бы он пришел в норму, — тихо, едва различимо шепчет мужчина, отрешенно смотря куда-то перед собой — Стас не хочет знать, что там видит Меленин. Кудинов молчит. Он должен бы подобрать какие-то ободряющие слова, но не может. Стас всегда был плох в словах. Как будто он хоть в чем-то хорош. Нехорошая, болезненная ухмылка едва не прорывается наружу, но Стас вовремя отворачивается в сторону сероватых волн. — Не люблю море, — признается Стас, пытаясь перевести тему, и чувствует, как от грохота прибоя по телу бежит дрожь. Изнутри поднимается тревога, вставая дребезжащим комом в горле. Стас пытается вдохнуть, но не может — не получается, как бы он ни старался. «Проклятье», — ругается он, чувствуя, как грудь сдавливает знакомое чувство. О черт. — Мне нравится, — доносится до него голос Влада, — Хоть что-то хорошее здесь. В этой дыре. Стас зажмуривается, стараясь уцепиться за улетучивающееся спокойствие. Вот только оно уже давно упорхнуло, не оставив после себя ничего, кроме паники. Она накрывает его со скоростью волны во время грозового шторма, губя под своей силой и масштабом, и Стас тонет. Он спотыкается, зарываясь ботинками в песок, и сам не замечает, как роняет стаканчик с кофе. Стас останавливается, стараясь не потерять равновесие. Но выходит крайне плохо. Стас задыхается. Кислорода не хватает. Он чувствует, как немеет лицо, и снова хочет дать себе пощечину, а может две, желательно попутно ущипнув себя за щеку. Но в памяти все еще хранится то, что он не один и это будет странно. Влад, точно. Влад. — Стас, — голос Влада прорывается к нему словно толщу воды, отдаленным эхом. — Ты… что с тобой? — Влад оказывается близко, и Стас непроизвольно тянет руку к нему, цепляясь пальцами за складки на пальто. Оно кажется ужасно тонким, словно его можно порвать одним неловким движением. Ворсистый материал шуршит под кожей, ощущаясь особенно колючим. Ему нужна помощь. Ему нужен якорь. Хоть из Меленина и сомнительный якорь, но это лучший вариант из тех, что у него есть сейчас. — Па… паническая, — выдавливает Стас, хотя от ужаса уже ничего не понимает. — Паническая атака, — заключает Влад, позволяя цепляться за себя, — пойдем… может тебе сесть? Сил хватает на то, чтобы бездумно кивнуть. Если бы ему сказали, что прямо сейчас поволокут на проезжую часть — он бы согласился. Если бы предложили утопиться — он бы согласился. Лишь бы его не бросали одного. Лишь бы разрешали и дальше цепляться трясущимися пальцами. Он позволяет Владу отвести себя подальше от моря и неловко усадить себя на песок. Песок попадает в ботинки, неприятно покалывая стопы, забиваясь в носки. И с запозданием Стас понимает, что он вообще везде: под брюками, в карманах пальто, скорее всего и в волосах. — Можно считать, — предлагает Влад, нервно оглядываясь по сторонам, пытаясь выцепить взглядом хоть что-то кроме песка, волн и сухой травы. — Боюсь, тут считать особо нечего, — сдавленно произносит Стас, сжимая ткань рубашки на груди. Паника ширится, захлестывая с головой — она создает ощущение, будто пресловутый песок забивается в ноздри, а волны вот-вот накроют его с головой. Он непроизвольно сжимается, пытаясь нервным движением ослабить узел галстука. Пальцы путаются, отказываясь слушаться, и вызывают лишь новые приступы страха. До тех пор пока Стас не чувствует теплое прикосновение, помогающее ему и избавиться от галстука, и расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки. У Влада поразительно теплые руки. Горячие. Это приводит Стаса в чувства, позволяя вскинуть голову и поймать перепуганный взгляд голубых глаз. — Просто… — Стас не знает что «просто», потому выпаливает, — Говори. Влад выглядит растерянным — вот что он успевает понять, прежде чем усилить хватку. Лицо напротив коротко кривится, и Стас с запозданием осознает, что так и не отпустил чужой руки. Меленин послушно присаживается рядом, отряхивая руки от песка — Стас всеми силами старается уцепиться за шаркающий звук, — и начинает рассказывать. Обо всем: о древних греческих городах, усеивающих побережье, о легендах и мифах, о Пантикапеи. Его голос убаюкивает, успокаивает и приводит в равновесие. Стас прикрывает глаза, растворяясь в волнах чужого рассказа. Медленно паника отступает, не оставляя за собой ничего кроме опустошения. Ни блаженства, накатившего после укола успокоительного, ни отвратительного удушья, после снятого с головы дурацкого пакета. Только шум прибоя, голос Влада, тихое шуршание песка под порывами ветра и свежий запах морского бриза. И больше ничего.