Эта любовь твоя беда

Влад так давно барахтается в море проблем, что и забыл каково этого — действительно тонуть из-за них. Всю жизнь он дрейфует на волнах из несбывшихся мечт, разбитых надежд, неоправданных ожиданий, позабыв о собственных амбициях, интересах и призвании. И вот сейчас кажется, словно он напоролся посреди своего рутинного блуждания на рифы — они идут безжалостной чередой иссиня-черных, серебристых и тепло-коричневых зубцов, о которые он бьется с каждым разом все сильнее и сильнее. Он вот-вот сломается о них. В один из вечеров, который он позволяет себе скоротать в обществе себя, темной квартиры и бутылки дешевого паршивого кислого вина, Влад совсем невесело предполагает какой из них станет для него последним. Только чего там гадать? Он и так прекрасно знает, что именно добьет его в течение ближайшей пары месяцев. Это если повезет. Быть может у него и вовсе остались считанные дни. Несколько месяцев назад он и не представлял, что такое возможно — попасть в подобную передрягу. Даже мысленно произносить слово «влюбленность» казалось раньше странным — столько лет он пребывал в состоянии анабиоза. Да впрочем… это и сейчас странно. Особенно странно. Как будто таким образом он расписывается в собственной обреченности. А там и до петли не далеко — не так болезненно долго, хоть и не менее позорно. Последний вариант он на утро отмел, проснувшись с головной болью и желанием умереть не от буйствующих ростков акации в своих легких, а от собственной тупости. Поток мысленной брани был прерван поднявшейся из желудка желчью, и Влад в привычном порыве бросился в сторону ванной. Он продолжает спрашивать себя, как умудрился втянуться во все это. Подо всем Влад подразумевает Стаса Кудинова. Это больше похоже на сон, приснившийся ему в далеком детстве под температурой в неполные сорок градусов, и одновременно на сбывшуюся мечту, тепло хранимую под сердцем. Иногда Владу кажется, что он сходит с ума. Возможно от того, что встречи с Кудиновым становятся до неприличия частыми. Отчасти. И лишь возможно. В других обстоятельствах Влад обязательно бы насторожился, но сейчас не может испытывать ничего кроме странного смятения. Никогда в его жизни не было такого коктейля из эмоций: абсолютного щенячьего восторга и чистейшего ошеломления. Все было бы не так плохо, если бы не довершалось шапочкой из постоянных приступов кашля, которых как будто становится только больше. И цветов тоже становится больше. Это, конечно же, безусловная глупость. Влад убеждает себя, что все это лишь бред и его собственный мозг пытается его надурить. Его пытаются убедить в невозможном. Всем известно, что любимый человек рядом лечит — одно лишь его присутствие снимает часть симптомов, облегчает боль и способствует выздоровлению. По крайней именно это Влад вычитал на форумах, впервые за длительное время воспользовавшись домашним интернетом. Правда, и бреда было предостаточно. Его встретило огромное количество статей, тредов и постов о «родственных душах» — что-то из разряда сочинений сверстников Егора. Не факт, что последнее он не придумал, поскольку вчитывался в статьи тем же вечером, что проводил в компании бутылки дешевого вина. Все образы смешались в один, перепутавшись между собой, и Влад не уверен в достоверности новых знаний. Сейчас он понимает, что не стоило пить. Но иначе смелости на изучение вопроса ему не хватило бы. Без вина он провалился бы под землю от смущения — не должен мужчина в его возрасте изучать подобные вещи. Наверное. Он уже ни в чем не уверен — все так запуталось, перевернулось и переплелось, что вот-вот и Влад перестанет понимать где небо, а где земля. Если уже не перестал. После того, как он потратил ночь на пьяное изучение информации о «цветочной болезни», все надежды на угасание чувств растаяли прямо на глазах. Они рассыпались в широко раскрытых ладонях Влада, оставляя после себя лишь горстки пепла. Общение со Стасом лишь глубже втаптывает его в чувства. В эту чертову «влюб-лен-ность». Слово покалывает кончик языка старыми смутно знакомыми ощущениями — чем-то давно забытым, запыленным, как купленные когда-то спининги, отныне валяющиеся без дела в кладовке. Именно оно заставляет емкое «Стас, Стас, Стас» крутиться в голове днями напролет. Стас, на которого никак не вешаются новые ярлыки — описать его не получается, как бы Влад ни старался. Да и старые уже начинают слетать, избавляя Кудинова от рамок просто бизнесмена, семьянина, кондитера. Стас разительно отличается от того человека, кем пытается быть на публике. По крайней мере тот, кого он позволяет увидеть Владу — одинокого, печального и молчаливого человека. И из-за этого всего Стас кажется поразительно знакомым и родным. Интерес к Стасу вспыхивает все сильнее, переливаясь яркими искорками, проходит покалыванием по пальцам: от кисти до самых подушечек. Теперь же Влад собирает картотеку из чужих черт, которые ему так нравятся: деликатность, молчаливость, вежливость. Он не похож на его друзей-бугаев, мнящих себя повелителями мира. Стас… другой. Это заставляет нервно прикусывать губы, чувствуя медленно теплющуюся надежду. Правда длится это недолго — Влад быстро одергивает себя, напоминая кто он такой, а кто Стас. Не важно как мил с ним Кудинов, как обходительно себя ведет и как деликатно спрашивает о чем-либо. Они все еще птицы разного полета. Даже если до Влада и доходят… определенные слухи. Как такой как он может заинтересовать Стаса? Это же бред. Даже если Влад любит принимать желаемое за действительное, он не может не видеть катастрофической разницы в их положениях — только дурак не заметил бы. Одно «но» его беспокоит. Почему Стас вообще продолжает их… ненавязчивое общение. Что скрывается за чужой улыбкой, а что за излишне мягким тоном голоса? У него никогда не было ответов на эти вопросы, а в случае Кудинова так и подавно. Влад, как известно, плох в человеческих отношениях. Обычно. Он проверяет старые часы с потрепанным кожаным ремешком — черные чешуйки отслаиваются, оголяя светлое коричневое нутро, оставаясь грязными кляксами на запястье. Взгляд выцепляет тонкую красную ниточку, и пальцы стремительно, быстрее чем Влад успевает осознать, загоняют ее под рукав водолазки. Если бы другие чувства сумели пробиться через плотный морок тревоги, то он обязательно бы покраснел. Но сейчас единственное, что может делать Влад — пытаться ровно дышать. Предпаническое состояние настигает его каждый раз на пороге палаты Егора, сколько бы раз он ни заглядывал проверить сына — он боится обнаружить, что ему стало хуже. Влад снова поправляет халат, который так и норовит сползти с ссутуленных плеч, и легонько толкает дверь. С запозданием он понимает, что следовало хотя бы постучаться. Определенно. Со стороны он наблюдает, как Анжела бережно пробегается пальцами по лбу Егора, лежа на маленьком клочке свободного места на койке спиной к вошедшему. С другой же стороны от них Влад замечает все ту же знакомую фигуру, следующую тихим призраком за дочерью Бабича. Алексей, кажется. Юноша прижимает к губам ладонь Егора — это последнее, что видит мужчина. Влад делает шаг назад, мягко притворяя за собой дверь, надеясь не издать ни звука. Секунды две он просто таращится, чувствуя, как в теле поднимается давление — кровь так резко приливает к голове, что того и гляди сосуды полопаются. Только спустя драгоценные полминуты понимает, что нужно отойти и сделать вид, что ничего не было. В самообмане Владу нет равных. Но здесь даже он бессилен. Он может себя сколько угодно убеждать в ничего не значащих прикосновениях, подростковых глупостях и прочем. Вот только это не изменит действительности. Кусочки паззла вертятся в голове, не желая складываться в единую картинку, и Влад чувствует себя идиотом. Стоя на остановке в ожидании автобуса и теребя последнюю сигарету в пачке, он вспоминает свою недавнюю встречу с Егором. Их последний разговор — если его можно так назвать, — оставил много недомолвок между ними. Егор смотрел ясными глазами, горящими светлыми голубыми блюдцами посреди черноты синяков, и как будто пытался сказать: «Я все знаю, пап. Ты можешь мне рассказать». Конечно, Влад ничего не сказал. И на едва различимое «Ты в порядке?», звучащее скорее как бульканье, он лишь расплылся в дрожащей улыбке, накрыл ужасающе холодную руку сына своей, лживо заверив: — Конечно, конечно, я в порядке. И ты будешь в порядке. Все будет хорошо. Ладонь сама собой накрыла бритую голову, мягко проведя по коже. Все происходящее не шло ни в какое сравнение с цветником в легких, с его запутанными чувствами и проебанной жизнью. Вообще. Абсолютно. Но перед глазами так и стоит образ собственного сына, оставленного девичьими губами поцелуя на его бледной щеке и переплетенные пальцы с другим парнем. И ничего кроме емкого «странно» в голове не возникает. За странными чувствами приходит тревога, напоминающая о его собственной болезни. Влад прикрывает глаза, тяжело выдыхая, и убирает сигарету обратно, слыша приближающийся автобус. Если бы Влад был таким же набожным, как его родители, то обязательно обратился к Богу, лишь бы тот сохранил Егора. Но Влад никогда не был набожным, а сейчас то тем более. Он вообще не верит ни в Бога, ни Богу. Не после всего того, что ему пришлось пережить. Но он действительно готов сложить ладони в молитвенном жесте, лишь бы это помогло Егору. Лишь бы он пришел в норму и не оказался в той же ситуации, что и Влад. Он чудом не погиб от пули, едва ли он сможет избежать смерти во второй раз. Мужчина одергивает себя, вновь вспоминая лица окружающих Егора ребят. Как бы непонятно отношения сына не выглядели для самого Влада, он все равно может убедить себя в искренности происходящего. Остальное его не касается. Он сходит у остановки близ самого моря, десяток шагов, и он оказывается у набережной. Влад держится на расстоянии от воды и песка — не то чтобы он огромный поклонник моря. Просто… должны же быть у этого захудалого городка хоть какие-то плюсы? Влад находит их здесь — на старой набережной. Правда лишь в несезон. Лето в Приморске невыносимо: удушающая жара, переполненный шумом и гамом воздух, толпы снующих туда-сюда туристов. Ох, их он ненавидит больше прочего. Все эти уничижительные реплики, высокомерные взгляды, ведь кто он? Всего лишь обслуга. Он едва ли может вспоминать о потерянной работе с сожалением, и все же… Что-то тревожное ворочается в груди, когда он понимает, что рано или поздно ему придется что-то с этим сделать. Вот только что? Ответов так и не находится. Ему нужно как-то помочь Свете и Егору, к тому же не ясно сколько денег потребуется на восстановление сына. Да, пока все оплачивает Кудинов, но как долго продлится чужая щедрость, перемешанная с чувством вины? Хотел бы Влад это знать. Он старается не думать, что будет с его семьей, когда он… когда… Даже в мыслях не получается смириться с собственной смертью. Он мог бы сделать операцию, мог бы и дальше барахтаться в этой зыбкой жизни без чувств и эмоций, но откуда у него возьмутся деньги? Ни у него, ни у Светы такого нет. А у Стаса просить их он даже не подумает — это как минимум унизительно, как максимум глупо. «Настоящий идиотизм», — подводит неутешительный итог Влад, упираясь ладонями в парапет со слезающей грязно-серой краской. Он чувствует, как маленькие частички облупившегося покрытия впиваются в кожу, оставаясь ярким напоминанием о его слабостях. Стоит сдвинуть руку, как под ними показывается ржавчина в тех местах, где краска облезла. Грудь неприятно сдавливает — Влад знает, что увидит такие же отметины на собственных ладонях. От мечущихся по черепушке мыслей вот-вот начнет гудеть голова. Влад отряхивает руки, стараясь отодрать прилипшие ошметки краски, и не может перестать хмуриться. Он опускает голову, закрывая глаза, и прислушиваясь к шуму разбивающихся о берег волн. Этот звук успокаивает, помогает хоть сколько-то прийти в себя. Влад снова возвращается мыслями к увиденному в больнице. «Это ведь не плохо, так?» — старается убедить он себя, - «Да, это странно. Но… не плохо». Ведь это нужно Егору — забота, внимание и любовь. Всем нужно, но ему в период уязвимости и слабости тем более. Ему нужна поддержка. И внезапно клубок тревоги, все это время ворочащийся в груди, ослабевает. Хоть что-то ему в самом деле удается отпустить. Блаженное, долгожданное успокоение длится не слишком долго — Влада настигают его собственные проблемы. Как будто могло быть по-другому. Как будто он может забыть об этом хоть на минуту. Влад заходится в приступе очередного долгого кашля, сгибаясь над парапетом и стараясь при этом удержать равновесие. Он подставляет кулак, надеясь заглушить надрывные звуки, и чувствует, как кожи касаются всю новые лепестки. Это уже перестает его хоть сколько-то волновать, превратившись в обыкновенную рутину. Лепестки, развернувшиеся на ладони, маленькие, белые и рваные тут же оказываются подхвачены ветром. Влада это не волнует, он послушно стряхивает их прочь, радуясь тому, что в этот раз не было крови. В этот раз ему повезло. — Сколько это будет продолжаться? — спрашивает он самого себя, устало упираясь раскрытой ладонью в поручень, а второй ероша и без того всклокоченные волосы. Ответа ожидаемо не приходит. Влад спускается ладонью с затылка к шее, царапая короткими ногтями кожу. Как будто это движение и давление его собственной руки, помогут избавиться от ненужных мыслей и чувств. Он прикусывает губу, цепляясь зубами за отошедший край кожи и медленно тянет до тех пор, пока острая боль не пронзит его насквозь. А это ведь даже не близко с болью от прошедшей сквозь тело пули. С тяжелым стоном он опускает голову, упираясь локтями в перила, и запускает пальцы в волосы. Влад чувствует себя предателем каждый раз, когда думает о Стасе. И дело не столько в их браке со Светой, или Рауле и их с Егором дуэли, сколько в том, что Влад позволяет себе думать о нем в принципе. Он предатель. Владу становится тягостно и мерзко от самого себя. «Может стоит… попытаться прекратить это все?» - уговоры работают слабо, и он сам себе не верит. Он знает, что не сможет, даже если очень захочет. Стоит Стасу появиться в его поле зрения, как все прочие мысли улетучиваются из головы. Удивительно, что Влад в состоянии думать хотя бы о Егоре. Он устало трет переносицу, когда слышит до боли знакомый голос за спиной. Да какого черта… — Добрый день, — Влад хочет кинуться через перил головой вниз, он хочет сбежать от этого мужчины в другую страну, он хочет прямо сейчас исчезнуть по волшебному щелчку. Но он этого не делает. Не может. — Добрый, — выдавливает он тихое приветствие, оборачиваясь к Стасу и пытаясь выдавить правдоподобную улыбку. Цветник в его легких ликует. А Влад упорно не понимает, за что судьба его так ненавидит.