Назови моё имя

      Франциск давно и бесповоротно проклят. О его грехах шепчут деревья, качая ветвями, покрытыми листьями цвета золота и ржавчины. Он осознаёт свою участь — и потому с каждым вздохом сжимается сердце, разрываемое мучительным желанием и непостижимым стыдом. В душном полумраке старого сада, средь запаха прелых яблок и сырой земли, он помнит её и мечтает о ней. Безумно, отчаянно, с темной тоской. Франциск обречён и он знает: смерть подступает, но куда страшнее её близость — вечные муки, которые обрушатся на него, когда придёт черёд последнего вздоха. Как же велико его преступление: он, смиренный монах из далёкой шотландской глубинки, отдал своё сердце коварной хозяйке ярко-пламенного леса, лукавой и озорной фее, чей смех словно унесённый ветром шёпот зовёт в бездну греха и безумия. Она — воплощение дикого очарования, обольстительница с глазами цвета осенней листвы, и Франциск бессилен пред её чарами, как пленник под волной, что захлестнула его душу.       Франциск присел у ствола старого дерева, прислонившись к его тёплой, шероховатой коре, словно ища в этом единении с природой утешения и покоя. Усталые веки медленно сомкнулись, и в тишине леса, где ветер шептал о вечности, мысли начали скользить всё глубже — в бездну воспоминаний и сомнений. Сколько лет он провёл послушником, покорно выполняя простые и часто изнурительные поручения. Казалось, это было целой жизнью — бесконечная череда молитв, работы и самоуничижения, что приводила душу к долгожданному смирению. Но настал день, когда его постригли в монахи, и наместник монастыря нарёк именем святого Франциска, защитника природы и всех безмолвных существ. Это имя стало для него знаменем, олицетворением света и силы, призванных хранить на пути к духовной чистоте. Каждый раз, когда вспоминал святого, в сердце загорался огонёк тёплого почтения и преданности, будто само имя было ему щитом. Знал бы только наместник, какой отпечаток это имя оставит на сердце новопостриженного. Быть может, тогда промолчал бы, разглядев тень, скрытую за невинностью и смирением молодого монаха, или вовсе отослал бы прочь из монастыря, ощутив предвестие греха и беды, которые тенью следовали за ним. Теперь же Франциск мог только гадать, не предопределила ли сама судьба его падение в тот самый день, когда древние стены монастыря эхом вторили новому имени.       Услышав мелодичный, как звон серебряного колокольчика, смех, Франциск резко распахнул глаза. Перед ним стояла Она — видение столь яркое, что реальность вокруг потускнела. Её волосы, рыжие и пылающие, как осенние листья под солнцем, ниспадали до самых пят, обрамляя хрупкую фигуру. Бледая кожа, светлая, как первый чистый снег, излучала неестественный свет, и эта неземная белизна придавала ей облик существа с границы миров, на пороге сна и яви. Её фигура была тонкой и хрупкой, словно вылепленная из чистого мрамора, где каждый изгиб совершенен в своей безмолвной красоте. Она казалась почти призрачной, лёгкой, как утренний туман, в котором теряются очертания. Длинное платье, струящееся по телу, отливало холодным голубым оттенком, напоминая снежный пейзаж в свете первого рассвета. Ткань едва прикрывала изящные, плавные изгибы, позволяя разглядеть больше, чем скрыть, и эта тонкая грань между открытым и скрытым придавала образу неодолимое притяжение. В каждом движении, в каждом взгляде скрывалась загадка, что манила и одновременно пугала.       Франциск не мог оторвать взгляда. Он стоял, как зачарованный, не в силах оторваться от этого образа, который был одновременно столь реальным и столь недосягаемым. Это была тайна, которую он ощущал всем своим существом, не в силах понять, как та, кто стояла пред ним, могла существовать в мире, где совсем иные законы. Монах чувствовал, как душа тянется к ней, к запретному искушению, которое обещает великую силу и великую гибель одновременно.              — Изыди, демон… — прошептал Франциск, слова отдавались тяжёлым эхом в груди. Ему было трудно смотреть на неё, а глаза жгло от боли, и, стиснув зубы, он резко развернулся, не в силах вынести её присутствие.              Фея лишь хмыкнула, наблюдая за ним с лукавой усмешкой. Слова монаха были для неё пустым звуком, без всякой силы. Она грациозно присела рядом, словно хищная кошка, а в её золотистых глазах сверкал холодный, властный блеск.              — Сейчас изыди, — сказала с улыбкой, полуприкрывая глаза. — А когда настанет ночь, и с восходом луны, ты сам придёшь ко мне, не в силах сопротивляться.              Речи феи проникали в самое сердце, оставляя за собой туманное ощущение неизбежности. Франциск пытался сопротивляться, но что-то в её тоне, в её присутствии заставляло сомневаться в своём решении.              — Я же сказал, что более не желаю тебя видеть, — твёрдо проговорил, сжимая кулаки до боли. Но даже его голос дрожал, выказывая внутреннюю борьбу.              — Хм… ты это говорил вчера, и позавчера, и позапозавчера, — её глаза сверкнули игриво, но в этом блеске скрывалась невообразимая дикая, даже первобытная сила. — Так ты всё ещё любишь своего Бога? — фея прищурилась, не скрывая насмешки.              — Ай, яй, с демоном повелся, эх, Франциск… — речи, как шипение змеи, проникали в душу и резали, нет, терзали за живое, и Франциск почувствовал, как решимость тает, как снег на весеннем солнце.              — Уйди! — вырвалось у Франциска с такой силой, что не сдержавшись, ударил кулаком по шершавой коре дерева. Острая боль пронзила руку, мгновенно окатив волной горячего жара, но даже это не могло заглушить той ярости, что разрывала сердце. Он боролся не столько с ней, сколько с самим собой, с чувствами, которые, казалось, противоречили всему, чему был обучен, чему верил. Дыхание стало тяжелым и рваным. Монах покосился в сторону, надеясь, что узрит её — ведь обычно та не исчезала так быстро, а продолжала мучить его своим присутствием, насмешками и едкими словами. Но на этот раз… никого не было рядом. Только опавшие листья, которые, казалось, отозвались на его крик, поднимаясь и медленно кружась в воздухе. Листья тихо опускались на землю, их мягкие прикосновения к траве казались нереально нежными, и в этот миг Франциск ощутил, как что-то сжалось в груди.       Он понял, что это было её прикосновение — невидимое, но всё же реальное, словно по-прежнему была рядом. Это была её невидимая рука, её незримое присутствие, которое Франциск не мог прогнать, как ни старался. Как фея могла исчезнуть так быстро, оставив в этом одиночестве, когда даже воздух казался пропитан её присутствием? Каждый шорох листьев, каждый порыв ветра отзывался её смехом, звучащим где-то в глубине разума. Франциск прижался лбом к стволу дерева, чувствуя, как горячие слёзы подступают к глазам. Как могла она просто уйти, когда её тень всё ещё блуждала по его сознанию? Она была искушением, проклятием, грехом, и всё же эта дикая чертовка была единственным существом, которое заставляло чувствовать себя живым. Проникла в его душу, заполнив её до краёв, и, несмотря на все усилия, он не мог вырваться из её чар.       «Разве это не ещё одно испытание?» — подумал, сжимая кулаки, когда с деревьев срывались последние листья. Это была ловушка, сеть, которую сплела вокруг него, затягивая всё сильнее с каждым шагом прочь. Франциск понимал, что даже в её отсутствии продолжала властвовать над ним. В этой пустоте, где никто не смеялся и не шептал, эхо всё ещё звучало в сердце, как невидимые цепи, которые сковали душу навеки.