Назови моё имя

      Глубокой ночью Франциск заперся в своей келье, надеясь, что молитва даст защиту от тягостных мыслей, что гнали его к греху. Он молился, всматриваясь в тусклый свет свечи, пытаясь найти в словах утешение, но покой не приходил. Сначала всё шло хорошо — молитвы звучали тихо, успокаивая и даря надежду, но вскоре её образ снова проник в сознание. Дикая, страстная, купалась в прохладной воде у водопада. Волосы струились, а лицо расплывалось в игривой улыбке. Острые ушки краснели от смущения, и всё это было настолько ярко, что монах не мог избавиться от этого видения. Скрипя зубами, он ударил себя плетью, стараясь отогнать мысль. Он продолжил читать молитву, но голос звучал всё более неестественно. Пламя свечи трепетало на потолке, отбрасывая тени, и Франциск не мог не заметить, как оно играло, создавая в воздухе очертания феи. Всё вокруг напоминало о ней — мир, тени, звуки, даже сам воздух, казалось, был пропитан её присутствием. Иль, скорее, тем, чем она для него стала. Не просто образом, а частью его самого — тёмной, беспокойной души.       Франциск молился эти дни, поглощённый словами молитвы, лишь изредка отвлекаясь на еду и самые необходимые дела. Мысли беспорядочно метались, отказываясь сосредоточиться. Но он продолжал, ведомый невидимой силой, механически повторяя строки, надеясь вырваться из ловушки, которую сознание незаметно расставило вокруг него. Все остальное стало неважным — еда, вода, одежда, даже тепло и холод — повседневные нужды и ощущения блекли и теряли смысл, уступая место тому, что терзало душу. Иногда взгляд затуманивался, словно он уходил куда-то далеко, оставаясь глух к окружающим. Братья по вере начали замечать его странное поведение — отсутствие интереса ко всему мирскому, неестественную замкнутость. Они переглядывались, обсуждали Франциска в полголоса, но так и не решались вмешаться. Полагая, что, возможно, это испытание, которое каждый монах должен пройти в одиночестве, дабы обрести внутренний покой и найти ответы, которые, казалось, ускользали от него.             Лунной ночью, когда Франциск снова погрузился в чтение молитвы, в тишине своего скромного келийного уголка, услыхал пение. Это были дикие, завораживающие голоса, доносящиеся из ниоткуда и, казалось, накрывающие со всех сторон. Нежный смех, летящий сквозь ночную тишину, раздавался эхом в его сердце. Он был девичьим, манящим, с игривыми переливами и пробуждал неясные, но настойчивые чувства. Монах замер, прикусив губу, и почти инстинктивно потянулся к молитвеннику, стараясь продолжить чтение. Мысли стали разбегаться, и, несмотря на усилия, он не мог удержать их вместе. Слова молитвы начали расползаться, утратив прежний смысл, уходя вглубь, ускользая от сознания, и Франциску стало трудно собраться. Он вытер тыльной стороной ладони пот с лица, чувствуя, как дыхание становится всё более прерывистым, и, встав, нервно прошел несколько шагов по своей келье. Пытаясь отвлечься, подошел к крынке с водой и сделал осторожный глоток, чувствуя, как холодная вода обжигает горло. Но даже это не смогло развеять странное ощущение, что воздух вокруг него был пропитан её незримым присутствием.       Выругавшись себе под нос, Франциск крепко сжал края одежды, надеясь, что это простое движение вернёт ему утерянную решимость. Пальцы дрожали, но, взяв себя в руки, осторожно направился к выходу. Шаги были едва слышны в пустоте храма, где даже малейший звук, казалось, эхом расходился под древними сводами. Монах двигался, как тень, стараясь слиться с окружающей темнотой и не потревожить священную тишину, укрывающую стены обители. С каждым шагом внимание было всё напряжённее: он остерегался издать хоть малейший звук, дабы не разбудить тех, кто спал за толстыми каменными стенами. Кожа покрылась мурашками, а сердце стучало гулко и глухо, боясь быть услышанным в ночной тишине. Наконец Франциск добрался до массивных деревянных дверей, застыв пред ними, словно проверяя, действительно ли готов переступить эту черту. Мягкий свет луны проникал сквозь высокие окна, ложась серебристыми полосами на каменные плиты пола. Это приглушённое сияние подталкивало вперёд, зовя к тайнам ночи.       Стараясь не скрипнуть дверными петлями, медленно приоткрыл дверь, впустив резкий поток холодного ночного воздуха, что тут же пробрал до костей. Монах на мгновение задержал дыхание и, выскользнув в тёмный двор, бесшумно прикрыл дверь за собой, чувствуя, как мрак поглощает. Холодный воздух впивался в кожу, а сырость, казалось, просачивалась внутрь, сковывая тело. Лёгкий ветерок раскачивал ветви деревьев, заставляя их шуршать, словно те перешёптывались между собой. В этом едва уловимом звуке было что-то зловещее, будто сама природа знала то, чего не знал он. Франциск на мгновение замер, пытаясь справиться с тревогой, которая всё сильнее сжимала сердце, но затем резко рванул вперёд. Шаги становились всё быстрее и быстрее, переходя в бег, и с каждым новым шагом мрак всё больше поглощал его.       В груди колотилось сердце, с каждым ударом напоминая о страхе, который так отчаянно пытался подавить. Лёгкие горели от холода, а глаза, привыкшие к темноте, едва различали контуры леса, превращающегося в одно сплошное пятно. Казалось, что вокруг него возникали тени, следившие за каждым шагом. Но Франциск не обращал внимания ни на них, ни на деревья, что вставали пред ним стеной, ни на холод, впивавшийся в кожу, ни на безразличную луну. Добежав до поляны, резко остановился. Дыхание стало рваным и тяжёлым, будто воздух больше не хотел входить в лёгкие. Ноги подкашивались от усталости, а тело ломило от напряжения. Перед ним развернулась сцена, искажённая, как в безумном сне: фигуры танцующих фэйри казались воплощением самой стихии — игривой, опасной и непредсказуемой. Их изящные, гибкие тела изгибались в диком, бесовском ритме, подобном языкам пламени и вихрям ветра, и от этого завораживающего зрелища невозможно было отвести взгляд. Франциск, охваченный ужасом и смятением, чувствовал, как запретное влечёт, пугает и тянет одновременно.       Девы то сближались, то разлетались, переплетаясь друг с другом, напоминая листья, что подхвачены ночным ветром. Их волосы, светлые и тёмные, мелькали, как блики в темноте. Длинные одежды в развевающихся складках то скрывали, то приоткрывали их лёгкие, почти нереальные фигуры. Каждый поворот, каждый лёгкий прыжок был полон некой животной грации. В их движениях было что-то дикое и вместе с тем завораживающее, магнетическое, словно сама земля отдавалась им и двигалась в такт. Пламя костра отражалось в глазах, придавая танцу особую глубину. Они кружились, поднимая руки к луне, шепча к древним, нечестивым силам, которым в мыслях святых не место. Этот дикий, первобытный танец природы в его самой пронзительной, языческой сути, и Франциск смотрел на них, не отрываясь, чувствуя, как собственное сердце начинает биться в такт их движений.       Но взгляд был прикован лишь к одной — к ней, той, что преследовала его душу. Она двигалась по-иному, гибкие, обманчиво лёгкие движения были подобны огню, который то затихает, то вспыхивает с новой силой. В каждом изгибе, в каждом движении была скрыта взывающая, тёмная сила, опасная, как сама ночь. Франциск, сжав кулаки, мысленно пытался отогнать этот образ, кощунственный и прекрасный. Он был монахом, служителем святого слова, но душа, казалось, не знало того. Перед ним разверзлась бездна искушения — образ феи, её играющий, пронизывающий взгляд, заставляли забыть обеты, данные Господу. Заметив пришедшего, танец мгновенно оборвался, и вокруг наступила напряжённая тишина. Феи, словно одна тень, замерли, а одна из них — та, что преследовала его во снах и наяву, — медленно вышла вперёд, отделившись от остальных.       — Уж несколько дней своим зовом терзаешь, ты, дикая чертовка! — произнёс Франциск с явным раздражением, пытаясь сохранить спокойствие, но голос выдавал напряжение.              Фея лишь усмехнулась, глядя на него с насмешкой, и, поставив руки на бёдра, язвительно ответила:              — Да и ты не свят, раз бежишь на мой зов, — сказала, обходя грешника кругом. Шаги казались лёгкими и игривыми, но в голосе слышалось опасное предвкушение.              Франциск замер, чувствуя её присутствие позади, но не смел обернуться.              — Тебя вообще тут не должно быть, — продолжила, а голос стал тише, почти шёпот, от которого мороз пробежал по коже, — Ведь как ты меня называешь? Ведьма, посланница дьявола, дикая чертовка. Но не вижу я, дабы ночью ты звал Святую Деву.              Фея приблизилась вплотную к монаху, и дыхание коснулось его губ вызывая у Франциска внутренний трепет, который он тщетно пытался подавить.              — Каждую ночь ты приклоняешься мне, — продолжила, а глаза блестели лукавством и властью, — но даже моё имя боишься назвать. Боишься, потому что знаешь: как только произнесёшь, пути назад не будет. Ты признаешься в своём грешке.              Франциск поднял голову к небу, ища там ответ иль спасение, и тихо вздохнул. В сердце бурлила борьба, ведь знал, что фея права. Каждый раз её зов притягивал всё сильнее, каждый раз его воля слабела. Но мириться с этим внутренним поражением он не хотел.              — Я… — начал, но слова застряли в горле. Понимал, что даже признание этого притяжения уже было бы началом конца для него, шагом к неизбежному падению.              Не успел Франциск договорить, как фея перебила, подойдя ещё ближе, а голосочек зазвучал совсем тихо. И даже в этой обманчивой тишине в нём звучала властная сила:              — Назови моё имя…              — Ал… — начал, но внезапно остановился, словно что-то в нём всколыхнулось. — Нет, не могу! — Франциск резко отпрянул, будто она действительно была пламенем, которое могло сжечь. — Не заставишь, чертовка!              Дыхание участилось, а сердце стучало так, что готово было вот-вот вырваться из груди.              — Покуда не назовёшь, я более не буду являться к тебе.              Франциск застыл, глядя в её глаза, но не успел ответить — фея исчезла, растворившись в воздухе, словно её и не было. Вслед за ней исчезло и празднество, оставив только звенящую тишину. И в этой безмолвной пустоте монах ощутил, как невыразимая боль разливается по груди, опаляя душу холодом. Внезапно нахлынувшее ощущение утраты было столь тяжким, что он едва мог дышать. Казалось, что вся жизнь, каждый обет, молитвы и бессонные ночи, вся вера и борьба обратились в ничто. Сгорели, оставив лишь горький пепел и тёмную, беспощадную бездну. Чувствовал, как эта пустота вдавливает в землю, лишая сил и воли. Франциск не выдержал. Крик вырвался из груди — дикий, неистовый, разрывал звенящую тишину и эхом отдавался в пустоте, которая теперь стала единственной спутницей. Тело теряло опору, силы покидали, а земля становилась холодной и чуждой. Упал, не в силах более стоять, и коснувшись земли, ему чудилось, что душа осталась висеть в пустоте, не способной найти утешение. Он проклинал её, проклинал себя, свою слабость и бессилие пред этим искушением. Но даже в этом проклятии звучала горькая истина — он был побеждён. Иль, может быть, нет?