Назови моё имя

      Сказано — сделано. Фея более не являлась Франциску, растворилась в ночи и унесла с собой частицу его души. Он уже не видал её, как прежде, но и она не покинула его полностью. Её призрачное присутствие, невидимое, едва ощутимое, преследовало молодого монаха повсюду, проникая в каждую трещинку разума и сердца. Во время беседы с братьями казалось, что лёгкие, едва уловимые шаги звучат где-то позади. Стоило только монаху обернуться, как всё стихало, растворяясь, будто и не было вовсе. При прочтении молитвы, стараясь сосредоточиться на каждом слове, слух улавливал тихий, обманчиво ласковый шёпот. Убаюкивающий и манящий, нарушающий святость этого места. Во время ночных бдений, когда Франциск пытался отстраниться от всего мирского, он ощущал нежные прикосновения. Они не могли быть реальными, но заставляли вздрагивать, как будто фея была совсем близко.       Монах не мог увидать, как бы ни старался, как бы ни жаждал вновь узреть пред собой. Он стремился услышать её насмешливый голос — не как далёкое эхо, а как нечто реальное, живое. Всякий раз, когда искал её взгляд, когда пытался найти средь теней, пред ним была лишь пустота. Эта невозможность сводила с ума. Постепенно в сознание закрались сомненья: была ли она реальна? Или всё — облик, слова, прикосновения — лишь плод собственных желаний и страхов? Дни превращались в мучение. Франциск проклинал её за то, что лишила покоя, за то, что сковала душу невидимыми цепями. Но одновременно, где-то в глубине, в самых сокровенных уголках сердца, продолжал любить. Любить эту дикую, непокорную чертовку, которая так легко завладела разумом и, возможно, душой.       Он чувствовал себя грешником. Каждый миг, каждый взгляд на иконы и кресты, которые прежде наполняли душу благоговением, теперь приносили тяжесть. Давили на грудь невидимой ношей. Франциск больше не мог смотреть на них с прежним почтением, с тем чистым трепетом, который был когда-то так близок. В сердце поселилось чувство вины, которое проникало в каждую клетку существа, сжимая душу, не давая ей воздуха для спасения. Молодой монах ловил себя на мысли, что эти святые изображения, когда-то так любимые, теперь будто наказывают его, а в их молчаливом взгляде таится осуждение. Это чувство гнетущей безысходности являлось настолько сильным, что хотелось выть — по-волчьи, неистово, как тот, кто потерял свой путь и был изгнан в темные леса, где нет ни прощения, ни спасения.       Однажды, во время очередной службы, к Франциску подошёл брат Иаллай. Он был одним из старых монахов, давно отошедших от мира, погружённых в свои глубокие размышления. Говорили, что он немного сошёл с ума, и его слова иногда казались настолько странными и необъяснимыми, что трудно было понять, где заканчивается шутка, а где начинается горькая правда. Странности Иаллая стали частью монастырской жизни. Многие уже не пытались разгадать смысл чудных речей, предпочитая слушать как старого мудреца, который, возможно, и сам не знал, где заканчивается вымысел, а где — откровение.       — Когда-то я тоже был влюблен в одну девушку, — произнес брат Иаллай, нежданно прервав тишину.       Франциск смутился, не ожидая такой откровенности. Лицо мигом покраснело, и он поспешил сделать серьезное выражение, стараясь скрыть волну испуга. Взгляд скользнул по старому монаху, который, казалось, не заметил ничего подозрительного.Но брат Иаллай, заметив, как Франциск слегка всполошился, продолжил свой рассказ, будто зная все, что происходит в душе молодого монаха.       — Думаешь, я-то не вижу? — произнес с улыбкой, едва уловимой для глаза, но ясной для слуха. — У каждого монаха на Божьем пути бывает такая слабость.       — Вам кажется, брат Иаллай. Какие девушки? — пробормотал, надеясь, что беседа будет закончена.       На это Иаллай лишь покачал головой и загадочно произнес:       — Какие, какие. Я вот в твоем возрасте был влюблен в одну… свободную даму. Такой же неприкаянный ходил. Любил страшно…       Франциск, не зная, как реагировать на эти дивные признания, осторожно спросил:       — И что было потом?       Иаллай тяжело вздохнул, и его лицо вмиг помрачнело. Казалось, старый монах погружался в воспоминания, которые давили на него, не давая покоя.       — Я избавился от неё, — произнёс с некой горечью и утратой. — И теперь, кроме прелюбодеяния, у меня ещё и убийство. Отмаливаю столько лет, и не знаю, простили ли меня…       — Тогда думал, что сделал правильный выбор, — продолжил брат Иаллай, как бы разговаривая сам с собой. — Не будет греха — не будет проблем. Ошибся. Мой совет тебе — уходи.       Договорив, монах ушёл, как ни в чём не бывало, продолжая читать молитвы, перебирая чётки в руках. Словно и не было этого разговора вовсе. Остальные братья, увидев эту картину, внимательно наблюдали. И как только брат Иаллай отошёл от юноши, поддерживающе посмотрели на него, молча утверждая: «Что возьмешь со старого, не бери в голову». Франциск, однако, не находил в их взглядах утешения. Его думы были охвачены бурей, и он пытался остановить её, сдерживая волны сомнений и беспокойства, которые продолжали набегать одна за другой.       И вот снова ночь, снова пламя свечи дрожит в темноте, и Франциск, словно в лихорадке, шепчет молитвы. Он не понимает, что с ним происходит. Слова сливаются в гулкие, почти бессмысленные звуки, но продолжает читать, не позволяя себе остановиться. Руки дрожат, сжимая до боли молитвенник, не зная, что именно он пытается изгнать — страх, соблазн, собственные чувства? Монах цепляется за каждое слово, боясь, что если хоть на мгновение ослабит хватку, то всё рухнет. Внезапно, в обволакивающей темноте, раздался знакомый до боли голос. Франциск резко обернулся, и пред ним, у самой иконы, сидела на коленях она — его фея. В этом зрелище было что-то кощунственное, непозволительное, но при этом странно притягательное. Тонкие пальцы, сомкнутые в молитве, касались образа, а лицо было озарено мерцающим светом свечи. Она смотрела на икону так спокойно и задумчиво, что Франциск не знал, испытывает ли он ужас пред этой смелостью иль невольное восхищение её дерзостью.              — Сначала для тебя была ангелом божьим, а теперь — девкой бесовской, — тихий, надломленный голос нарушил тишину. — При том продолжаешь звать.              — Не звал я тебя! — с раздражением ответил Франциск, хотя сам не верил своим словам.              — Да? А это тогда что? — дева указала взглядом на уголёк, лежащий рядом с ним, с выведенным символом, зовущим её.              Франциск нахмурился, почувствовав, как сердце снова забилось сильнее. Он стиснул зубы, пытаясь оправдаться:              — Это… это ты меня околдовала, ведьма, чертовка!              Фея лишь звонко рассмеялась, и смех прозвучал, как сотни мелодичных колокольчиков. В золотых глазах на мгновение сверкнуло что-то, напоминающее расплавленное золото, и его огненный блеск ослепил и одновременно заворожил. Молодой монах невольно замер, зачарованный этой дикой магией, несмотря на внутреннее сопротивление.              — М-да, хороший монах, — произнесла с язвительной нежностью. — Хороший да пригожий, что с ведьмой водится. И не просто водится, а ночью при луне с ней сливается, жаждет, словно богиню небесную, а имени её так и не шепчет.               Улыбнувшись, дева приблизилась к нему и оставила лёгкий поцелуй меж ключиц. Кожа Франциска вспыхнула от этого прикосновения, но он не смог сказать ни слова в ответ. Лишь рука, почти невольно, скользнула к девичьим волосам, пропуская пряди огненных локонов сквозь пальцы. Монах ощущал их мягкость, как прикосновение теплых лучей солнца, и невольно покраснел. Затем, смущённый своими мыслями, он опустил взгляд, не решаясь встретиться с её глазами. Несколько минут спустя фея тихо проговорила, и её голос стал едва слышным, почти шёпотом. Но Франциск чувствовал, как каждое её слово проникает в него, выворачивая и разрывая:       — Назови моё имя. Признай.              Монах поморщился, отводя взгляд в сторону, как будто пытался избежать неизбежного:              — Не могу… не могу… не должно, — пробормотал, чувствуя, как собственные слова звенят ложью. — Ты демон, я должен изгнать тебя туда, где и место твоё.              Фея тихо фыркнула, а взгляд стал ироничным, почти пренебрежительным:              — Что-то, когда ты впервые встретился со мной, разговоров про изгнания с твоих уст не слыхала. Ты лишь просил, умолял, дабы была с тобой, чтобы являлась вновь и вновь. А теперь вдруг гонишь?              — Не хочу брать грех на душу, твоим… уничтожением.       Франциск попытался высвободить руку, но дева сжала его запястье крепче, доводя до боли. Чувствовал, как пальцы сжимаются всё сильнее, и, несмотря на внутреннее сопротивление, не смог сдержать писка.              — О, как мы заговорили, ох как! — прошипела, резко оттолкнув и сверкая глазами, полными гнева, встала. — До прихода вашей «святой» религии мы были в почёте. Люди приходили к нам с дарами, уважали нас, принимали нас как часть своего мира. Они не боялись своей природы, своих желаний, своего тела. И мы отвечали на их просьбы. Мы были тем, что связывало их с землёй, с лесами, с ветром. А теперь ты, слуга Бога, смеешь назвать меня демоном?              Монах молчал, растерянный её речами, но не мог отвергнуть чувство, что в упрёке звучала правда.              — А как ты служишь своему Богу, Франциск? — продолжила она с укором, — боишься того, что внутри тебя самого?              — Назови моё имя, Франциск, и закончим с этим! — глас прозвучал как вызов, пронизывая до самых глубин.              — Нет!              — Назови! — она сделала шаг ближе.              — Нет, — произнёс это тише, почти шёпотом, и чувствовал, как слово умирает на губах, словно ускользающая молитва.              — Помнишь нашу первую встречу? — она склонилась к нему.              — Да… Ты спасла меня, когда хотел уйти, — прошептал, уводя взгляд. Образы той ночи всплыли пред глазами: одиночество, отчаяние, он стоял у обрыва, зовя высшие силы, дабы они услышали его.              — Ты стоял одиноким у той скалы, глядя вниз, звал помощи, жаждал ответа, — продолжила, будто прочитывая его мысли. — И вот я явилась. А теперь ты пытаешься изгнать меня.              — Как же ты не понимаешь? Ты побуждаешь во мне самое дикое, самое ужасное, самое запретное!                    — А может, твой путь неверный?              — Уйди, прошу… молю… — голос монаха дрожал, и он почуял, как силы покидают, оставляя наедине с неразрешимым сомнением.       — Я так устала быть с тобой. — Фея взглянула на него с неким разочарованием, а лик выражал усталость. Она сбросила с плеча спутанные пряди волос, и руки бессильно опустились вдоль тела. — Мои сестры всегда мне твердили, что люди такие неблагодарные. А я всё отмахивалась от них, как от пустых слов.              Франциск молчал, его взгляд был устремлен в пол, и он не знал, что ответить. Но дева продолжала, не давая ему возможности вмешаться.       — Когда тебе нужно, ты всегда бежишь ко мне. — Фея сделала резкое движение рукой, словно отмахиваясь от чего-то, её пальцы нервно сжались в кулак. — Проблемы с едой из-за голода — пожалуйста, получай скрытые сады с фруктами и ягодами. Твои сомненья, что тебя никто не любит — и вот, я снова здесь, рядом с тобой, готова утешить.       Сделав паузу, её лицо на мгновение потускнело, став мягким и почти уязвимым. В следующую секунду выражение изменилось, и фея истерически рассмеялась. Этот смех был резким, сдавленным, как будто она не могла больше сдерживаться.       — Какая я была глупая, что направила тебя в эту обитель. Думала, что помогут тебе, а вышло совсем иначе.       В келии повисла тишина, которую осмеливались нарушать лишь крики испугавшихся птиц за окном, эхом отдаваясь в пустых стенах. Они молчали, сидя друг напротив друга. Каждый поглощённый собственными мыслями, не решаясь нарушить этот миг. В их молчании звучала тяжесть нерешённых вопросов, но ни один из них не находил сил произнести их вслух. Затем, её пальцы нежно скользнули по мужской щеке, задержавшись на мгновение. Фея осторожно притянулась к нему, дыхание коснулось желанных губ пред тем, как мягкий, тёплый поцелуй объединил их в одно целое. Франциск сперва напрягся, противясь этому притяжению, которое не мог понять иль принять. Но с каждым мгновением сопротивление медленно таяло, как лёд под жарким солнцем. Казалось, этот поцелуй стирал границы меж ними, оставляя лишь жгучее желание, которое монах долгое время подавлял. Издав низкий, почти звериный звук, крепче обнял свою фею, углубляя поцелуй. Стремясь раствориться в ней, слиться в этом миге, который казался запретным, но таким сладким. В сознании пульсировал один неумолимый призыв: «Назови её имя…» Этот внутренний голос, требовательный и упрямый, толкал к тому, дабы признать свои чувства, сорвать запреты и отдаться страсти.       И в тот самый миг, когда он был готов подчиниться этому зову, она отстранилась. Фея мягко положила палец на его губы, качая головой. Франциск остановился, сбитый с толку неожиданным отказом. Встав, дева плавно отступила, собиралась уйти, раствориться в ночи, как это было уже не раз. Но он не мог отпустить её — не теперь, не после всего, что между ними произошло. Монах осторожно схватил подол её платья, не позволяя уйти. Дева бросила на него задумчивый чуть растерянный взгляд, а в глазах мелькнуло сомнение. Она не была уверена, осознаёт ли он свои действия, но решила ничего не говорить, давая право выбора. Франциск, полный решимости, осторожно взял её пяточку в свои руки и коснулся губами, совершая некий ритуал известным им двоим. Девичья кожа была прохладной, но поцелуи, полные нежности и преданности, согревали. Монах продолжил, аккуратно и неспешно покрывать ножку поцелуями, будто в этом жесте заключалась вся преданность и смирение. Фея томно вздохнула, дыхание стало немного прерывистым. Откинув голову назад, издала едва слышный стон.       — Я же говорила тебе, что не той деве ты кланяешься.       Фея прошептала едва слышно, но голос всё же проник в сознание Франциска. В нём звучала лёгкая грусть, как будто она давно смирилась с тем, что её слова остаются неуслышанными. Ведь прекрасно знала, что Франциск тонет в своих противоречиях.       — Замолчи, — прорычал в ответ.       Он не смотрел ей в глаза, губы неумолимо продолжали скользить по ноге, стремясь заглушить этот тихий, но правдивый разговор. Франциск боялся услышать правду, которую фея выносила на поверхность. Он не мог остановиться — поцелуи, как волны, накрывали её кожу, а собственная боль растворялась в этом процессе, ослепляя чувства.       — Ты запутался, милый, — слова были мягкими, почти ласковыми, как у матери, говорящей с ребёнком. В них звучала усталость, но не обида. — То любишь меня, то гонишь, то хочешь, но после любви — снова демон. Я устала от этого.       Но Франциск не слышал. Или не хотел слышать. Ему было проще скрываться от правды за этими поцелуями, чем признать. Неожиданно её рука коснулась мужских жёстких чёрных волос. Фея осторожно, с едва уловимой нежностью, пригладила спутанные пряди, укрощая не только волосы, но и его смятённый дух. Девичье прикосновение было таким тёплым и успокаивающим, что Франциск на миг почувствовал, как напряжение тает. Затем медленно убрала свою ногу из его рук, словно она не хотела ранить его этим отказом. С грацией, присущей лишь тем, кто родился средь деревьев и лесов, не торопясь, подошла к кровати. Взгляд изменился. Теперь в нём не было того огня, который горел ещё недавно — она смотрела на него с покоем, в котором читалась твёрдая уверенность.       — Ложись рядом. Я не уйду сегодня ночью, но любви не будет. Разберись сначала в себе, а потом думай о постели.       Франциск застыл, как статуя, лишённая жизни, в которой не было ни малейшего движения. Тело будто окаменело, а мысли застряли где-то в пустоте, не в силах принять её слова. Он ожидал сопротивления, внутренней борьбы, готовился к боли, к упрёкам, но не к этому. К мягкому, но решительному отказу, который звучал почти с сожалением. Монах смотрел на неё, глаза были полны недоумения и странного облегчения. Её слова нашли в душе неожиданный отклик. Его Фея была права, и он это знал. Ведь действительно запутался — в своих чувствах, в желаниях, в самом себе. Отказ не был отторжением, а скорее спасением, которое так было нужно. Собравшись с мыслями, он подошёл к кровати. Лёг рядом, не спеша, почти с опаской, словно каждое движение могло нарушить хрупкую идиллию этого мгновения. Она не обняла его, не сделала попытки прижаться, но её присутствие было настолько близким, что этого было достаточно. Франциск осторожно обвил её талию рукой. Лицо утонуло в рыжих волосах, пахнущих лесом и дождём — ароматом, который всегда приносил чувство покоя.       — Сколько лет мы вот так с тобой? — спросил, хотя и знал ответ. Но отчего-то хотелось услышать его от неё, как будто это могло подтвердить реальность их странного и противоречивого союза.       — Десять.       Франциск улыбнулся, пусть и слегка горькой улыбкой. Прижал к себе крепче, чувствуя, как напряжение покидает тело. Она была права — сначала ему нужно было разобраться в себе. И пока он не знал, что будет дальше, сейчас, его сознание погружалось в сладкий и долгожданный сон, а присутствие феи рядом было для него единственным утешением.