Песнь Турсы: Тень Кайриса

      

             Кириллу казалось, что за всё время, проведённое в этом мире, он уже выучил императорские сады как свои пять пальцев. Виной тому было негласное ограничение, сковывавшее его передвижение по дворцу. Сидеть в четырёх стенах было утомительно, но и исследовать остальные части дворца он не решался: боялся наткнуться на какую-нибудь важную шишку. А напрягаться, поддерживая разговор с неизвестным, притворяясь шаму, было бы крайне утомительно.              Потому в перерывах между занятиями и подготовкой к церемонии он посещал сад, каждый раз выбирая новые тропинки. Но ни одна так и не привела к оранжерее, что неудивительно, ведь попасть туда можно было только через западное крыло.              Пройдя его насквозь, он, и сопровождающий его ламари, оказались в небольшом уединённом зелёном пространстве. Казалось, это место было создано специально для того, чтобы отдыхать в одиночестве, не прибегая к побегу через портал или выходу за стены. Отрезанное от шума, дворцовой суеты, практически недоступное для сторонних глаз — это место казалось вторым «скрытым садом». Или лучше было назвать его — «скрытым дворцом во дворце»? Ведь в центре стояло нечто похожее на него, правда в миниатюре.              Оранжерея — чудо из стекла и света. Прозрачный купол вместо крыши, тонкие изогнутые стены, оплетённые зелёными лианами: всё выглядело сказочным, почти нереальным. В некоторых местах растения были аккуратно подстрижены, чтобы не сломать стеклянную конструкцию, иначе эта тяжёлая махина могла бы раздавить венценосные головы отдыхающих здесь особ.              Кирилл вошёл внутрь, едва сдерживаясь от того, чтобы не начать всё трогать и осматривать. Внутри, занятые беседой, его уже ждали папшу Раман и принц Тилан.               Признаться, получив известие, что из-за срочных дел Догана на завтраке сменит младший брат с престарелым нянем, он сперва обрадовался, ведь общение с императором не входило в число его любимых занятий, но потом вновь напрягся. Он не знал, о чём говорить с Тиланом, а присутствие ещё одного «нового» человека – Рамана – лишь добавляло неловкости.              И чем только думал Доган? Чего добивался? Разве нельзя было просто отменить завтрак, если он не мог прийти сам? К чему это всё? Пригласить и оставить его с теми, кого он толком не знает, но кто может знать что-то о нём — прямой путь к провалу и раскрытию всей их затеи.              С другой стороны, может это просто попытка показать, что императору не всё равно на шаму, а шаму даже после... покушения не замкнулся в себе. Оправился от прошлой болезни, и теперь входит в ритм семейной жизни, общаясь с... родней мужа?              К счастью, Иша знал своё дело и заранее позаботился, чтобы их «амнезию» не раскрыли. Именно он, узнав с кем будет завтракать Кирилл, обмолвился, что папшу Раман был кем-то вроде дворцовой няньки, заботившейся о наследниках императорской семьи с младенчества. Он самый старый житель дворца, преданный и довольно... весомый?              Иша рассказал, что обычно «дворцовыми няньками» становились люди простого происхождения, но Раман был редким исключением. Выходец из знатного рода, прекрасно воспитанный и образованный, он с молодых лет заслужил особое расположение ещё деда Догана. Не имея возможности завести собственное потомство, семью Раман получил должность папшу как своеобразную альтернативу «материнской» роли — и как знак наивысшего доверия. С тех пор он воспитывал детей и внуков династии Асур, оставаясь при дворе не просто наставником, а почти членом семьи.              —... Брат сказал, что, если шаму позволит, я смогу бывать здесь чаще, — донёсся до ушей тихий голос юноши.              — Его величество поступает неразумно, оставляя решение за супругом. Это место по праву должно быть передано вам, а не шаму. В конце концов, ваш папа...              — Да озарит Истра этот день, — выдавил Кирилл самое нейтральное приветствие, что пришло в голову, лишь бы хоть как-то заявить о своём присутствии двум людям, тихо переговаривавшимся между собой.              Оба обернулись. Тилан — быстро, с живым интересом и лёгким смущением, а второй — медленно, чуть приподняв голову, словно не ожидая вмешательства. Этот взгляд Кирилл ощутил почти физически: спокойный, внимательный, слишком проницательный, чтобы не насторожиться.              Он перевёл взгляд на старика, сидевшего на ворохе подушек. Тот казался древним, хрупким, будто одно неверное движение могло сломать его. Медные волосы собраны в аккуратную причёску, осанка прямая, лицо сухое, морщинистое, с той благородной усталостью, что свойственна людям, прожившим долгую жизнь. Кириллу невольно вспомнились свои дед и бабушка — и знакомое чувство щемящей нежности к тем, чьё время близится к концу.              У ног папшу стояла серебряная трость, аккуратно прислонённая к подушкам. Пожалуй, ему бы давно следовало отдыхать где-нибудь за городом, среди цветов и тишины, а не бродить по дворцу, где каждый шаг чреват интригами. Но, конечно, не Кириллу решать, кому пора на покой.              — Принц Тилан рад приветствовать прекрасного шаму, — резво подскочил на ноги красноволосый омега.              Сегодня он был в просторных одеждах оранжевого цвета. Вкупе с красными волосами подросток походил на яркий огонёчек. Туника на сей раз была скромнее ибастрийских одежд, но всё же сохраняла роскошь императорского гардероба: рукава расшиты золотыми и серебряными нитями, узоры — завитки, кружки, крошечные цветы с сердцевинами из зелёных камней. Такие же камни сверкали в шпильках, удерживавших густые косы в аккуратной причёске.              Раман тоже собирался встать, но Кирилл остановил его взмахом руки:              — Не поднимайтесь, папшу Раман. И ты, Тилан, можешь расслабиться. Хотелось бы провести завтрак без всех этих официальных реверансов.              Заметив тень недовольства, мелькнувшую в выцветших глазах старика, Кирилл с улыбкой добавил:              — Это ведь не званый вечер с гостями. Хоть в кругу близких мы можем на время забыть о статусах. Мы же теперь семья.              Старик неопределённо хмыкнул и повёл плечами:              — Как пожелает, прекрасный шаму.              Кирилл заметил в тоне и взгляде Рамана лёгкое раздражение. Неужели тот его не жалует? Но почему — оставалось загадкой.              Он опустился на подушки, скрестив ноги. Есть на полу ему было непривычно; добротный стол и стул казались куда удобнее.              Дверь распахнулась, и в оранжерею вошли два ламари. Они обменялись взглядом с сопровождающим Кирилла собратом, и принялись вместе накрывать на стол.              Тишина, нарушаемая лишь звоном посуды, была скорее неловкой, чем напряжённой. О чём говорить с Тиланом, Кирилл понятия не имел, да и сам принц не спешил первым вступать в разговор. Он сидел, опустив взгляд, с лёгкой нервозностью перебирая в руках ткань туники.              — Цветы здесь сильно отличаются от тех, что растут в главном саду, — заметил Кирилл, оглядывая причудливые растения. Квадратные малиновые, волнистые лаймовые, острые фиолетовые — особенно ему понравились ярко-розовые, с лепестками, похожими на паучьи лапки.              — Конечно, отличаются, — согласился Раман, следя, как ламари пробуют блюда на яд. Кирилл, напротив, старался не смотреть на слуг, боясь повторения вчерашней сцены с Примом.               — Это подарок его величества Гюрхана прекрасному шаму Иссману, — важно заметил престарелый омега. — Вся оранжерея была построена специально для него, растения привезены издалека, чтобы достопочтенный Иссман не тосковал по дому.              Кирилл с удивлением выдохнул. Он не знал, в каком климате находится столица Суларан, но растения явно были тропическими. Значит, отец Догана и Тилана действительно заботился о любимом, раз создал тому маленький уголок родины, чтобы только развеять хандру.              — Но вы и сами должны это помнить, ведь в детстве бывали здесь с прекрасным Иссманом, ещё при его жизни, — сухо добавил старик, блеснув глазами.              — Да, точно... бывал. Я помню... Но контраст с императорским садом всё равно поражает, — неловко улыбнулся Кирилл, пытаясь сгладить оплошность. — Там цветы нежные, а здесь такие яркие... Там искусство, а тут будто кусочек дикой природы.              — Говорят, отец очень любил папу, — подал голос Тилан, обводя взглядом растения.              — И это место — явное тому доказательство, — согласно кивнул Кирилл.              Раман на это лишь снова неопределённо хмыкнул и тихо пробубнил:              — Супругом он был достойным. Да только отец из него вышел никудышный. Если бы покойный шаму только знал...              — Папшу! — возмутился Тилан, опасливо косясь на молчаливых ламари, но те, как и прежде, играли роль безмолвных и безэмоциональных марионеток.              В принципе, Кирилл был с Раманом согласен. Какой нормальный родитель заставит ребёнка смотреть на пытки? Ему самому, взрослому, этот проклятый Северный балкон теперь снится в кошмарах, а Тилану, наверное, тем более оставил след на психике.              — Но, как бы то ни было, Гюрахан Иссмана действительно любил, холил и лелеял, — протянул папшу, впиваясь глазами в Кирилла, словно проверяя реакцию. — И его величество Доган в этом на него похож, к сожалению.              Кирилл поднял взгляд, стараясь не выдать смятения.              — Думаете?              — Знаю, — мягко отозвался старик. — Оба не из тех, кто боится широких жестов ради своих омег. Даже в выражении чувств и заботы у них есть странное сходство.              Он чуть склонил голову набок, взгляд его скользнул куда-то за стеклянную стену оранжереи.              — Вот взять хотя бы эти... ироши во дворцовом саду. После вашей помолвки сад преобразился. Маг и садовники, бедняги, не знали покоя. Сначала несколько посадок, теперь, куда ни посмотри — всюду эта синева. А ведь вырастить цветки ироши так тяжело на этой почве, почти так же, как и всё то, что растёт в этой оранжерее.              Кирилл не был дураком и отлично уловил смысл чужих слов. Он знал, что любимые цветы Кайриса — ироши и асири. Асири, хоть и имели для дагарийцев сакральное значение, были скорее чем-то вроде ромашки — росли повсеместно и не пользовались особым спросом у знати. Ироши же — совсем другое дело. И каждый раз проходя мимо крупных бархатных бутонов, переливающихся от нежно-голубого до фиолетового, Кирилл невольно задержал на них взгляд. Иша же всегда завистливо и восхищённо вздыхал, и говорил: «Это его величество для вас посадил».              — Видно и мой супруг хотел, чтобы я не тосковал по дому, — улыбнулся Кирилл. — Я это... ценю.              Стоило словам сорваться с губ, как папшу почему-то нахмурился. Он смерил его презрительным взглядом и явно с усилием процедил:              — Но, если шаму рад, значит, всё того стоит. Надеюсь, вы теперь не будете рваться обратно в земли Нурта, как было прежде.              Кирилл почувствовал, как лёгкая неловкая улыбка застывает на лице. Слова папшу прозвучали мягко, но за ними скрывалось жало. Не просто колкость — упрёк. Значит, Кайрис когда-то пытался уехать домой? Ну да, он же не желал брака... И да, разумеется, папшу тоже в курсе.              — Папшу, — осторожно начал Тилан, — ты опять...              — Что — опять? — резко, но тихо оборвал его Раман. — Я лишь выразил надежду, что прекрасный шаму наконец привык к жизни здесь и к своему... статусу. Разве не этого мы все желаем?              Кирилл медленно поднял взгляд, делая вид, что не заметил скрытого смысла, но внутри уже понимал — Раман явно не любил его... точнее, Кайриса в его лице.              — Разумеется, — быстро подхватил он, стараясь говорить ровно. — И вы правы, папшу Раман, я... стараюсь привыкнуть. Но я не слишком хорош в переменах, но забота супруга меня... ободряет.              — Хм, вы были обручены так давно, столько общих воспоминаний, но до сих пор считаете «это» просто переменами? — отозвался старик, в его голосе слышалось сомнение.              И тут Кирилл понял — это не просто старческое недоверие. Раман не мог простить ему того, что тот отверг, казалось бы, идеальный дар судьбы в лице своего воспитанника.              «Ишь ты, какой омега! Нос воротит от сына богов! Где это видано? Наш Доган ему и то, и это, а этот теперь сидит и заливает мне какую-то чушь...» — мысленно усмехнулся Кирилл, почти слыша, как эти слова звучали бы, если бы папшу говорил их вслух.              — Шаму, а почему вам так нравятся ироши? — вдруг включился Тилан, явно стараясь перевести тему и свести этот странный разговор на «нет».              Кирилл был готов его расцеловать, ведь ответить на такое было, куда проще, чем играть в игры разума и отбиваться от едва завуалированных упрёков в нелюбви к «самому идеальному мужику Дагарии».              — Ироши очень красивы, – начал он и тут же понял, что этого явно мало.              Он немного помолчал и, припомнив болтовню Иши, смущённо добавил:              — А ещё они напоминают глаза членов императорской семьи, вам так не кажется?              Папшу Раман неожиданно тепло улыбнулся:              — И в самом деле.              — Значит... – смущённо залепетал Тилан. — Шаму считает глаза моего брата красивыми?              — Д-да, – с трудом выдавил из себя Кирилл. — Считаю.              В этот момент один из ламари, стоявший ближе всех, сделал шаг вперёд, склонился и негромко произнёс, не поднимая головы:              — Блюда проверены, прекрас-с-ный шаму. Всё чисто. Можно приступать.              Они наконец подали завтрак, переложив на стол подносы с фруктами, лёгкими закусками и чаши с горячим.              Аромат был приятный, пряный, но у Кирилла внутри всё вдруг сжалось.              Пока он пытался понять, что за внезапный спазм напал на него, Тилан, как подобает, сложил ладони и с почтением произнёс уже знакомую молитву:              — О, солнечный Истра, хранитель жизни и процветания, благословение, что даёт нам совершить первый вдох и питает нас, мы благодарим тебя за этот стол, что наполнен плодами земли, дарованной тобой. Да будем мы и впредь достойны даров твоих и милости, а-со.              — А-со, — сказал Раман.              — А-со, – повторил Кирилл.              Раман и Тилан почти одновременно взяли приборы. Он тоже протянул руку — и вдруг почувствовал, как пальцы дрогнули, коснувшись ложки. Внутри всё напряглось, будто тело само предупреждало: не ешь.              Вчера вечером, наедине с ящеркой он не почувствовал никакой опасности от еды. Но сейчас, в окружении незнакомых людей неприятные воспоминания вновь пронеслись перед глазами.              Он взглянул на ламари. Безмолвные, одинаковые, вуали скрывают лица. Это показалось неслучайным, зловещим.              А если кто-то из них переодетый убийца?              А если яд всё же есть и сейчас пострадает Тилан?              «Или я…» — подумал Кирилл.              В висках кольнуло.              Он вдруг вспомнил Симро — стража, что говорил о странном вкусе во рту после встречи с одним из ламари.              «Как от яда», вот что он тогда сказал, кажется.              Кирилл мысленно одёрнул себя.               Хватит. Мания преследования — не лучшее блюдо к завтраку.              — Шаму, — негромко окликнул папшу. — Что-то не так?              Старик сидел неподвижно, но взгляд его был цепким.              Тилан насторожился, чуть подался вперёд.              — Всё хорошо, — поспешно ответил Кирилл. — Просто задумался.              — Понимаю, — отозвался Раман мягко. — После покушения подозревать даже хлеб — не слабость, а благоразумие. Если желаете, шаму, велю всё убрать.              — Нет, — Кирилл быстро покачал головой. — Мне неловко… лишать всех трапезы. Тем более, всё готовили люди, которым доверяет Его Величество.              — Даже самые верные могут подвести, — тихо заметил папшу.              Тилан опустил глаза.              — Это правда, — сказал он, почти шёпотом. — Папу ведь… тоже погубили свои.              Кирилл медленно повернул голову, стараясь не показывать растерянности.              Свои? Их отца-омегу убил кто-то из приближённых?              — А ведь папа считал его своим другом. Своим верным руджой. А тот подсыпал ему яд, — с горечью произнёс он, сжав ложку до побелевших костяшек. — Его даже не остановило то, что папа носил меня... После отравления яд попал в кровь, и я едва выжил в утробе. А папа...              Кирилл ощутил, как по спине пробежал холод.              — Брат рассказывал, — продолжил Тилан. — Он видел всё. И как наш папа умирал, и как потом казнили руджу и весь его род. Отец не пожалел никого.              Взгляд его изменился, наполнившись смешанными эмоциями:              — Даже его маленьких братьев, — тихо сказал он и еле слышно произнёс: — Самому младшему даже двух лет не было.              — Покушение на императорскую семью — самое страшное преступление, — сухо заметил папшу, явно не разделяя сочувствие принца к невинным детям. — Нельзя оставлять даже самое маленькое гнилое семя, иначе оно может вырасти и отравить весь сад.              Кирилл едва дышал.              Папу Догана отравили... Да не абы кто, а руджа? И всё это развернулось у него на глазах?              Теперь многое вставало на свои места. Вот почему после покушения император первым делом отстранил всех личных слуг шаму.              Но... почему об этом нигде не говорили? Даже Иша ни словом не обмолвился во время обучения, а ведь должен был знать...              Может, Кайрис — тоже не знал?              — Ты тоже тогда был во дворце, верно? Я слышал, что мой папа обучал тебя... — Тилан поднял на него васильковые глаза в которых плавала грусть, тоска и детская... зависть. Даже Кайрис имел возможность пообщаться с его родителем, пусть и не долго. У младшего принца такой возможности не было вовсе.              — Простите… — осторожно начал Кирилл, прикидывая в уме даты. Если Тилану сейчас пятнадцать, то Кайрису в то время было… — Мне тогда было всего шесть. Я помню… скорее ощущения, чем события. Сильный страх, общую суматоху… А вот подробности — будто стёрлись. Наверное, детский разум так защищается от того, чего он не может понять или перенести.              — Не удивительно, что вы не помните детали, — тихо вставил папшу. — Об этом особо не говорят. Ни сейчас, ни тогда. В то время лишний раз упоминать убийство прекрасного шаму было чревато. Чуть что и ты мог оказаться под плетями агизов. Так было решено Гюрханом. Он не хотел, чтобы кто-то обсуждал смерть любимого. Даже произносить имя убийцы рядом с именем Иссмана было запрещено под страхом смерти. Поэтому оно и предано забвению.              Повисло тяжелое молчание. Каждый прибывал в своих мыслях, лишь стук столовых приборов, да еле слышное жужжание пчёл раздавалось по оранжерее.              — Наверное, — выдохнул Кирилл, — покушение на меня стало для Догана как повторение того ужаса, что пережил его отец.              Папшу кивнул, глядя на него внимательно, но без прежней колкости.              — Вы правы, шаму. Но на этот раз боги даровали иной исход. Они защитили вас — пусть и ценой здоровья того юноши… как его … Прим?              — Да, — кивнул Кирилл.              Он заставил себя поднять чашку. Не будет же он вечно бояться еды, верно? Так и с голоду помереть недолго. Сделал глоток. Напиток оказался похож на чай — лёгкий, с мягкими сладковато-фруктовыми нотами. Вкусно.              — Как он?              — Я ещё не виделся с ним. Его перевели в лекарское крыло. Жизни ничего не угрожает, но говорить пока особо не может, — передал он то, что ему ранее рассказал ламари по своему возвращению.              Кирилла обрадовало, что Приму стало легче — и что его собственные покои снова свободны. Но радость длилась недолго: ему всё так же велели ночевать в супружеских. Как он сможет заснуть рядом с Доганом? Немыслимо.              — Хм, вот как, — хмыкнул Раман. Он взял маленькую пиалу с джемом и аккуратно перелил его в тарелку с кашей. Та сразу изменила цвет с белого на приглушённо-розовый. Папшу попробовал содержимое на вкус и удовлетворённо прикрыл глаза.              «А старик-то, оказывается, сладкоежка», — усмехнулся про себя Кирилл, отламывая от сырной лепёшки ломтик. Аппетита у него всё равно не было, и он решил не мучить себя — даже к каше не притронулся. Лишь лениво жевал тесто, надеясь, что этот мучительный завтрак вскоре закончится, когда Раман вновь, как бы невзначай, бросил:              — И что же, ас-кадер не оставил любовника восстанавливаться в собственных покоях? Там ему точно было бы комфортнее, чем среди сопливых служек да раненых на тренировках воинов.              По тону было неясно, сочувствует ли он Приму или, напротив, насмехается над тем, что альфа не проявил ни капли заботы к своему омеге.              — Пути Сабара-рита неисповедимы, — осторожно произнёс Кирилл. Ему не хотелось обсуждать личную жизнь Прима за его спиной.              Раман хохотнул. Смех его был до того чистым и приятным на слух, что возникло ощущение, будто перед ним не глубоко старый человек, а юный омежка.              — Точнее не скажешь! Младший сын Хамурана ещё тот хитрец. Подстать вашему отцу, прекрасный шаму.              — Папшу! — вновь одёрнул его Тилан, сверкнув синевой глаз. В этот момент он очень походил на своего брата.              — А что? — захлопал белесыми глазами Раман. — Хитрость — необходимый навык при дворце. Без неё тут не выжить. Для ас-кадера это особенно важно — главное, не переусердствовать.              Он многозначительно посмотрел на Кирилла — то ли намекая на него, то ли на Офрана, которого Доган сместил с должности советника, только взойдя на трон.              Тилан тяжко вздохнул и вновь уткнулся в тарелку, ковыряя еду и откусывая крошечными порциями, словно птичка. Кирилл почувствовал некое единство с принцем. Тому тоже завтрак был в тягость — во всех смыслах.              — Жалко мальчишку. Ему бы ничего не стоило вскружить голову стражнику или слуге, да жить в небольшом домике в столице, дожидаясь мужа с работы и растя детишек. А он только цепляется за чару десницы. Ой зря, конечно, — покачал головой Раман. — Теперь на него никто в столице не посмотрит. А если и посмотрит, то вряд ли станет воспринимать чем-то большим, чем «постельную игрушку ас-кадера».              Слова вредного старика подняли в Кирилле волну ярости. Кто он такой, чтобы осуждать выбор Прима? Да и выбор ли? История умалчивает, каким образом они с Сабаром стали любовниками, но одно лишь их неравное положение — слуги и правой руки императора — говорит само за себя. В любом случае ни Ише, ни кому-либо другому Кирилл больше не позволит насмехаться и оскорблять златоволосого омегу. Он был холодным, замкнутым, вдумчивым не по годам, но хорошим. Он искренне хотел помочь Кази и, пусть только взглядом, сочувствовал Кириллу после допроса. Он, чёрт возьми, чуть не умер по его вине! Какая разница, за чьи ботинки он цепляется и с кем делит постель? Никакая!              Преисполненный праведного гнева, он уже хотел было поставить на место зарвавшегося старика, но следующие слова, а точнее интонация, с которой они были произнесены, остудили его пыл:              — Во дворце красота вкупе с поруганной честью или… — Раман на мгновение запнулся, подбирая нужные слова, — с бесплодием — не самое удачное сочетание.              Лицо его стало печальным, а глаза подёрнулись мутной дымкой. Так смотрят люди, пережившие тяжёлые события, оставившие на сердце незажившие раны. Возможно, в Приме папшу Раман видел самого себя — красивого, молодого, когда-то приковывающего внимание альф, но со значительным изъяном, перечеркнувшим дороги, что вели к счастливому будущему.              Кирилл посмотрел на свою пустую тарелку и почувствовал, что этот завтрак дал ему куда больше, чем он рассчитывал.