Сильные

Дни, оседая неприятной ношей, пролетают однотипно; а ночи — слёзно. В школе Мафтуна сидит на задней парте с неугомонной Владлиной, пытающейся хоть немного развеселить нудных одноклассников, комментируя всё подряд. Но взор невольно стремится на вторую парту третьего ряда; Там Соня; молчаливая, закрытая от всего мира, как ни странно в своем капюшоне. На уроках изредка подаёт голос, и то – когда спросит учитель. Та ни разу не оборачивается, но ощущает чужой скользящий и прожигающий взгляд. Разговаривает только с Оксаной; с которой невозможно не разговаривать. И никому непонятно, что с ней. Наблюдающую за всем этим Абдиеву грызет колючее чувство вины. «Неужели, я опоздала?» «Это из-за меня она так?» «Какая же я дура» Хочет вернуть те дни, когда Соня с охотой клала свою голову ей на плечо, могла невзначай взять за руку и часто улыбалась, обнажая ямочки на розовых щеках. Тем не менее осознает, что, возможно, на этом действительно нужно поставить точку. Она заслужила это безразличие к себе. Но почему-то кажется, что безразличием тут не пахнет. Напротив — между ними что-то слишком большое, недоказанное, похожее на пропасть. Что-то скрытое за горой обид и проступков, вставшие стеной. И неизвестно: удастся ли им преодолеть её. Всё, что остаётся Мафтуне — наблюдать. Молча, но стремительно. А ещё — плакать по ночам за слабости.

***

Пятнадцатое декабря. Болезненнная дата для Кульгавой и её семьи. Хотя, какая это семья. Это люди, совершенно чужие друг другу, связанные только кровью. Весь день она смотрит в окно, ожидая, что отец придёт. Он же должен навестить. Байкал должен именно сегодня по-особенному попросить прощения за то, что отнял у Сони самое ценное. Виднеются тучи, вроде пасмуртно, но дождя не видать. Прийдя после школы домой, она видит, как в квартире стало заметно чище, и чувствует не перегар, а шлейф цветочных духов. «Мама пришла.» Она быстро разувается и забегает в кухню. За столом мама и Артём. – Привет, Сонь, – говорит та спокойно, отпивая чая с кружки. Соня застывает на пороге и молчит, смотря то на маму, то на Артёма. Опять чувствует, как к горлу пробирается ком, мешая сказать хоть что-нибудь. А сказать хочется много чего. Хочется, чтобы мама обо всем узнала, защитила, пожалела. Хочется, чтобы он больше никогда не прикасался к ней. В глотке застревает крик о помощи, но получается только молча смотреть. – Соня? – непонимая такой реакции Татьяна щёлкает пальцами лицом дочери, пока за ними наблюдает Артём, противно улыбаясь, – Что с тобой? – Ничего. Привет, – голос затихает на последних слогах, пока та бегает глазами, часто моргая, а потом и вовсе уходит быстрым шагом к себе в комнату. Закрыв дверь, запрокидывает голову, не давая волю слезам. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Кулаки сжимаются, — обида на себя. «Я не могу настолько сломаться.» Она приводит дыхание в порядок, садится на кровать устало. Чтобы отвлечься, перебирает мысленно планы на сегодня. Среди них только: сходить в душ, написать реферат; и забыть этот чертов день нахуй. Снимает с рук часы резким движением, но те отлетают куда-то за кровать. Соня, чертыхаясь себе под нос, опускается, чтобы их достать. Ничего не видно. Она вытаскивает телефон, включает фонарик и светит под кровать. Находит часы; рядом лежит веревка. Та самая, которую дал ей Артём. В голову приходит нечто ужасное; и планы, кажись, меняются. Она вытаскивает эту веревку, усаживаясь обратно на кровать. Внезапно дверь со скрипом отворяется, Соня успевает резким движением спрятать предмет под подушку. Рефлекс. – Сонь, мы с Артёмом уезжаем на неделю в деревню, бабушке нездоровится уже сколько дней, – говорит мать, заходя без стука и оценивающе оглядывая комнату, а затем переводит взгляд на Соню, оценивая уже её, – Ты справишься же сама? – Да, – на автомате. А внутри — искренняя радость, что все мучения закончатся; кроме душевных. – Артём может остаться в принципе с тобой, но... – начинает снова Татьяна, но не успевает докончить. – Не надо, – перебивает резко. В глазах испуг. – Ну ладно. На связи будь всегда и телефон не отключай, – говорит родительским тоном, направляясь к двери, – И попрощайся с Тёмой, неизвестно, когда ещё увидитесь. «Надеюсь, никогда» — думает Соня, но лицом не выдаёт; только кивает. Выходит в коридор. Как всегда смотрит прямо в глаза; ненавистно; выискивает хоть каплю стыда; но им даже не пахнет. – Пока, Сонька, – говорит Артём обычным дружелюбным тоном, слишком крепко обнимая Кульгавую, а затем на ухо шёпотом, – Надеюсь, ты не в обиде. «Не в обиде?» «Ублюдок» Она отталкивает его с силой, содрагаясь от мурашек. Хочется убить, размазать его об стенку, запинать. И расплакаться. Она обнимает маму на прощание и провожает их взглядом. – Дверь на замок закрой, обязательно! – приговаривает Татьяна, махая рукой. И когда они окончательно уходят, Соня выдыхает облегченно. Будто груз упал с плеч, но оставил ноющий осадок. Она пропускает последние мамины слова мимо ушей; как и все остальные. Крутя в голове засевшую мысль, идёт обратно в комнату. Через два часа Соня уже сидела на полу своей комнаты, укрытая невидимым коконом боли. На коленях лежал старый альбом, который она берегла, как зеницу ока. Пальцы нежно скользили по выцветающим фотографиям: она маленькая, улыбчивая, счастливая, на руках у отца. Слёзы текли бесконечно. «Если бы ты только знал» «Если бы ты был жив» Альбом захлопнулся глухим стуком. Взгляд на верх: там ожидающая Соню петля; молчаливый свидетель её последнего замысла. Ей больше в этом мире нечего делать без отца; ей тут не рады. Именно сейчас признает и понимает одно — она слабая. В ней нет той храбрости, которую она так долго пыталась себе привить. Кажется, она никогда не отмоется от Артёма, никогда не сможет доверять людям, как прежде, никогда не откроется больше этому миру. Это всё — за гранью возможного. Ей здесь не место. Не оставляет ни записки, ничего напоследок, ссылаясь, что никому не нужна. И вот — окончательно толкает стул; он уходит под ногами. Тело мгновенно охватил ужас, воздух перекрыт, а боль в шее резкая, невыносимая. И в этот момент, все проблемы оказались решаемы, кроме одной — она уже висела на верёвке. Дергает ногами, начинает кряхтеть, но в глазах уже темнеет. Силы на исходе. «Конец?» Вдруг раздаётся грохот; она громко падает на пол, жадно глотает воздух, сильно и тяжело кашляя. А в глазах плывет. Верёвка оборвалась. Как бы жесток не был этот мир, он еще не готов её отпустить. Как будто кто-то тихо прошептал ей: «Рано» Может, отец. «Что же мне делать, пап?» И начинает заходиться сильным плачем от шока. Больше похожий на рёв о помощи. Трясущими руками тянется к телефону; пальцы едва слушаются; и набирает первым делом Оксану, но в ответ слышит голос автоответчика. Громко захлебываясь слезами, Соня осознанно нажимает на следующий контакт. На экране высвечивается «Мафтуна» и идут гудки.

***

Абдиева сидит на холодной скамейке и ежится от холода. Сегодняшняя тренировка опять не удалась, как и несколько предыдущих. На улице ни души, только изредка проезжают машины, освещая фарами площадку. Раздается звонок. – Мафтуна! Ты, что, заболеть хочешь? И так то сутками пропадаешь, что за девочка такая! Быстро заходи домой, – криками проговаривает мать в трубку. – Щас, сказала же, щас зайду! – огрызается дочь и сбрасывает. А потом и вовсе засовывает телефон подальше в карман. Поглядывает часто на окно с горящим светом; там шторы закрыты. Может это и нездоровое желание и в какой-то степени неправильное, но она искренне хочет, чтобы сегодня Соню тоже выгнали. Скорее, надеется на встречу. На ещё один разговор, решающий или последний — неважно. Телефон в кармане брюк вновь вибрирует от уведомлений; она не реагирует. «Достали, уже и посидеть во дворе нельзя» – проносится в голове. Опять звонок. Матерится сквозь зубы, раздражаясь. Наконец встает с места, направляясь яростно в сторону дома, паралельно вытаскивая звонящий телефон. Хочет взять трубку и накричать на мать, что уже идёт; но замирает на месте. Звонок от Сони. Она стоит ещё секунды две, втыкая в телефон и не веря своим глазам. Затем быстро поднимает трубку. – Алло? – произносит аккуратно. В ответ тишина и всхлипы. – Сонь? Алло? – говорит настойчивее. – Маф, – дрожащим голосом. – Да? Говори, Соня, что случилось? – Я не могу, прийди ко мне, – тихо и еле еле проговаривает Кульгавая, через слово захныкиваясь, – Умоляю. И больше слов не надо. Мафтуна подрывается на месте, ускоряя шаги. Летит со всех сил к ней, даже не задумываясь зачем и что могло случиться. Единственное, что она знала — Соня в ней нуждается. Забравшись на нужный этаж, стучит в дверь, и не дожидаясь тянет за ручку. На удивление — открыто. Разувается быстро и бежит уже в родную комнату. И застывает на пороге, ужасаясь картиной: на верху — оборванная петля, на полу — перевернутый стул, дрожащее тело Кульгавой. Красный след на шее. Лицо бледное, а глаза полные слёз и страха. Комната была не светлой и приятной. Сейчас она тяжелая, мрачная, без единой надежды. – Сонь, — говорит, не находя больше слов, Мафтуна, тараща глаза и открывая рот. Не хотелось верить в увиденное. Она слышит, как та заходится ещё большей истерикой, поэтому падает рядом с ней, аккуратно прикасаясь. Жуткий страх навредить. Соня неожиданно вжимается в Мафтуну, а та обнимает еще крепче в ответ. Чувствует, как чужое тело трясётся. И Кульгавая начала говорить. Слова вырывались хаотично, сбивчиво, но Мафтуна слушала, стараясь уловить каждую деталь. Соня рассказала всё, что с ней происходило, захлебываясь. Больше было похоже на словесную тошноту; она долго-долго в себе это копила. И вот сквозь всхлипы Соня вдруг произносит обрывисто: – Артём... меня заставлял. Голос сорвался и она зарыдала еще громче. Глаза Мафтуны расширились от шока и наполнились слезами, а грудь сжалась от боли. Внутри все оборвалось. «Что заставлял?» «Не может быть» Мафтуна вспоминает тот день, когда ей не открыли дверь. Понимает, что тот грохот и шум за стенкой ей не мерещился. От этого больнее. – Я не могла никому рассказать. Он видел нас с тобой. И угрожал! Понимаешь? — её голос дрожал и затихал, — Угрожал, что расскажет маме. И все становится понятно. Абдиева наконец-то осознает, почему Соня так отреклась и закрылась ото всех. Осознает, в какой тяжелый момент не оказалась рядом. Более того — делала еще больнее. Слушать было невыносимо. Всё, что могла Мафтуна сделать сейчас — плакать вместе с ней, обнимать судорожно, бережно гладить и целовать куда только можно. Чтобы дать понять, что она рядом. Что Соня не одна. Так продолжалось еще минут двадцать. Выплеснув наружу всю накопленную боль, Кульгавая впервые за долгое время чувствует облегчение. Внутри стало свободно, словно тяжелое бремя отпустило её, и воздух стал легче. Сознание не верило, что всё это реальность; будто во сне. Или, она умерла? Соня касается подушечками пальцев шеи; следы на коже саднили, вызывая болевые ощущения. Чувствует чужое дыхание и биение сердца. Вдыхает глубоко воздух. И понимает — она жива. За окном ночь, но их не волнует. Телефон Абдиевой снова вибрирует, экран светится. Взгляд падает на время. – Сонь, – вкрадчиво зовет Мафтуна, продолжая мягко поглаживать волосы Кульгавой. – М? – произносит та устало и вопросительно. Силы закончились. – С днём рождения. И слёзы снова текут, но уже свободно, пока Соня сильнее прижимается к Абдиевой. Стук в дверь.