Sooner or later, but i will kill myself.

      Комната была квадратом без выхода. Не тюрьма — потому что тюрьма подразумевает приговор и конец срока. Не место, где можно жить, а пространство, предназначенное для уничтожения воли.       Здесь не было окон. Это было первое, что он осознал при коротких проблесках сознания. Отсутствие окна означало отсутствие неба, отсутствие линии горизонта, отсутствие времени и, самое главное, отсутствие пути наружу. Была лишь скрытая вентиляция — узкая, чёрная решётка под потолком, через которую проникал слабый, безликий гул, не дающий полной тишины.       Стены были гладкими, выкрашенные в мерзкий белый цвет, и, казалось, всегда влажными на ощупь. Эта влажность была не от сырости, а от холода, проникающего до костей.       Под потолком висела единственная лампа. Единственный источник света, который сейчас не горел. Это была милость, но и наказание. Милость — потому что при свете галлюцинации становились ужасающе яркими. Наказание — потому что тьма рождала неопределённость и позволяла фантомам двигаться свободнее.       Больше в комнате не было ничего, что можно было бы использовать как оружие или как спасение. Только один массивный, прикрученный к полу болтами, чтобы его невозможно было опрокинуть, шкаф. Его дверцы не открывались до конца, а одна петля скрипела настолько ужасно, что даже в его нынешнем состоянии, изнурённый ломкой, он предпочитал держать его закрытым.       В метре от этого шкафа, возле другой стены, стояла кровать. Железная, которая местами обнажала ржавый, грязный металл. Неровные ножки оставляли тёмные следы на полу. Каркас шатался при каждом движении, издавая мерзкий, тонкий скрежет. Хотелось действительно спать на полу — на твёрдом и холодном бетоне. Именно поэтому он лежал неподвижно, сведённый страхом и слабостью, глядя в пустоту, которую создала его собственная голова.       Взгляд его был стеклянным, он не видел потолка; он видел прошлые коридоры, прошлые подвалы, прошлые лица. Матрас под ним был тонким, жёстким, и не давал никакого ощущения уюта или защиты. Из-под него торчали кожаные ремни — широкие, с потёртыми краями и металлическими пряжками, которые блестели в редких бликах света. Они были заправлены под матрас небрежно, но привязаны к каркасу кровати достаточно крепко, чтобы в любой момент снова смогли обвиться вокруг его запястий и лодыжек.       Но сейчас его больше всего раздражала не теснота комнаты, не запах хлорки, въевшийся в кожу и лёгкие, и не ремни, холодом напоминавшие о себе даже сквозь матрас.       А тело.       Его собственное тело.       Оно было словно чужим. Оно болело всё, но боль ощущалась где-то далеко, будто между сознанием и телом стояла стеклянная стена. Это был эффект резкой отмены препаратов — он был диссоциирован. Он чувствовал боль, но воспринимал её, словно она принадлежала кому-то другому.       Ноги болели, мышцы сводило судорогами, которые он не мог контролировать. Пальцы то судорожно сжимались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, то разжимались в треморе, и он не мог их остановить. Каждое движение, даже попытка просто повернуть голову, отдавалось крупной, сотрясающей дрожью по всему позвоночнику. Дышать было тяжело, словно лёгкие были набиты ватой.       Он пытался не думать. Это была его единственная стратегия выживания в этот период ломки. Просто подождать, пока не станет легче.       Но мысли не слушались. Они возвращались каждый раз, словно заезженная, болезненная пластинка:       «Кто я?» — этот вопрос был ядом. Сейчас он чувствовал себя никем. Просто пустое, трясущееся тело.       «Почему всё ещё болит?» — боль была его постоянным спутником, но сейчас она была бессмысленной. Не боль, которую можно использовать для сосредоточения, а просто мучительное, изнуряющее страдание.       Мир вокруг качался, будто он висел на границе сна и яви, подвешенный в невесомости. Голова кружилась, глухо гудела, как после падения с большой высоты. Тошнота подкатывала волнами — от звука собственного дыхания, от горького, металлического вкуса таблеток, которые ему давали, и, самое страшное, от рук.       Ощущение холодных, липких рук на его теле стало присутствовать почти каждую минуту. Они скользили по нему, затем сменялись жаром, будто кожу обжигали изнутри. Это были фантомные прикосновения Пруста и остальных, слившиеся в один мучительный сенсорный кошмар. Его мозг, почти освобождённый от препаратов, переигрывал все сцены насилия снова и снова.       Мерзко.       Как же ему было мерзко. Эта мерзость была настолько всепоглощающей, что опять рождала в нём дикое, примитивное желание самоистязания. Хотелось содрать кожу ногтями, вырезать ножом те места, куда они прикасались. Он хотел хоть как-то убедиться, что тело всё ещё принадлежит ему, что он может контролировать хоть что-то.       Он знал, что этих рук нет. Знал, что они фантомные, последствия ломки и психотравмы. Но тело не слушалось, и он вздрагивал, изгибался, дёргался в пустоту, будто защищаясь от ударов, которых не было, от прикосновений, которых не существовало.       Он пытался отвернуться, уползти в угол, прижаться к стене, чтобы хоть что-то твёрдое, нейтральное ощущать за спиной. Сжимал себя руками так сильно, что от пальцев оставались синяки, и тихо, хрипло, почти беззвучно шептал:       — Нет... нет... нет...       От этих слов становилось только хуже. Они эхом возвращались в голову, словно подтверждая то, от чего он бежал. Ему хотелось вырвать язык, чтобы прекратить этот шёпот, чтобы лишить себя возможности издавать звуки, которые могли его выдать.       Но он не мог. Он ничего не мог.       Даже когда фантомные руки вновь сомкнулись на его горле, имитируя удушение, даже когда он чувствовал их на каждом сантиметре кожи, даже когда пальцы, несуществующие, впивались в виски, в грудь, в живот... он не мог сделать ничего, кроме как дрожать и терпеть. Он был парализован ужасом своего внутреннего мира.       В такие моменты, в этом водовороте паники, он вспоминал, как Бетси учила его успокаиваться: «Дыши медленно. Считай вдохи»       Он пробовал. Его последний, отчаянный якорь в безумии.       Раз — вдох.       Два — выдох.       На третьем стало хуже: воздух будто застрял в лёгких, и грудь сжала судорога. Лёгкие наполнились тяжёлым жаром, и на секунду показалось, что он просто задохнётся. Это была физическая паника, усиленная ломкой. Он согнулся, зажимая рот ладонью, чтобы не сорвался крик.       Если они услышат, то придут.       Эта мысль была сильнее физической боли. Пруст, медсёстры, санитары — они приходили, когда он был слаб. А он не хотел, чтобы кто-то пришёл. Слишком хорошо знал, чем это всё заканчивается: новыми записями в деле, новыми ремнями, новой, унизительной победой над его волей. Он лежал, свернувшись клубком, вдыхая запах хлорки и собственного пота, и ждал. Ждал конца и ночи.       Ночь в этом месте была как глубокий вдох воздуха под толщей воды. Это было единственное время, когда можно было просто быть, без чужих глаз, без постоянного сканирования его состояния, без язвительных фраз, произносимых с наигранной заботой: «Ты чувствуешь себя лучше, да?»       Он не чувствовал себя лучше. Он просто переставал чувствовать вовсе.       Сейчас он лежал на спине, не шевелясь, придавленный ощущением собственной незначительности. Он чувствовал, как внутри головы зияет пустота. Не боль – боль была бы хоть чем-то, чем-то определённым, границей, за которую можно зацепиться. Но сейчас боль была настолько отдалённой, что почти не ощущалась. А это… просто тишина.       Он пытался сосредоточиться — на дыхании, на холоде комнаты, на ощущении своего тела, на ломке. Но не мог. Сознание скользило, не цепляясь ни за одно ощущение. Словно из головы вычерпали всё, чем он раньше был: химические образы, химическую суету мыслей, химический бесконечный внутренний диалог, в котором он когда-то утопал.       Раньше внутри всегда что-то было. Постоянный фон несуществующих чувств. Химический туман, химические мысли, химический смех, даже химическая улыбка. Даже чувства были синтетические, узнаваемые, но ненастоящие. Они заполняли всё, и, как бы ни было тошно, в этой заполненности было хоть что-то похожее на жизнь, хоть какой-то внутренний шум. Теперь почти ничего. Гул химии почти растворился, будто его вымывали кислотой.       Эта пустота внутри звенела, и под конец второй недели, вместе с уменьшением дозы, она нарастала. Каждый раз, когда он пытался не думать о ней, она становилась больше, словно чёрная дыра, поглощающая остатки его личности.       Иногда он ловил себя на мысли, что хотел бы, чтобы пустота снова заполнилась. Неважно чем — болью, химией, голосами, даже страхом. Любое «что-то» лучше этого беззвучного, бесконечного ничего. Это «ничего» было страшнее любых монстров.       Он чувствовал себя так, будто с него стянули кожу. Всё вокруг обжигало, касалось, трогало, даже если на самом деле никто не подходил.       Гиперчувствительность была извращена диссоциацией.       Иногда ему казалось, что в комнате есть кто-то ещё: мягкий шорох, колыхание воздуха, лёгкое давление рядом, как если бы кто-то стоял слишком близко и дышал в затылок. Он вздрагивал, резко открывал глаза — но там никого не было. Тени по углам шевелились, становясь гуще, превращаясь в нечто смутное, человекоподобное. Иногда среди них проступали лица: искажённое лицо отца, безжизненная маска Матери, тонкие, хищные губы Пруста. А иногда — его собственное лицо, бледное и чужое.       Он знал, что это обман зрения, что так бывает, когда долго не спишь, когда мозг истощён и борется с отменой препаратов. Он знал, что это были галлюцинации, которые уже ничего не останавливает, ведь просто нечем. Они забрали то, что их сдерживало — его химическую защиту.       По этой причине фантомные касания ещё больше сводили с ума. Он больше не мог отличить, что происходит на самом деле, а что создаёт его нездоровый мозг. Это была потеря реальности, самая страшная из всех потерь. Иногда он ощущал, как по спине медленно ползёт чей-то палец, оставляя за собой ледяной след, но если провести рукой, это оказывалось лишь пот или складка тонкого, жёсткого белья.       Наверное, это из-за того, что он не спал уже сутки. Может, двое. По крайней мере, ему хотелось чтобы это было так. Чтобы это было только из-за недосыпа, а не из-за того, что его разум окончательно покинул его.       Сам сон подходил, но не утягивал. В этом было что-то жестокое: как будто он стоял на краю пропасти, на грани спасительного забытья, но что-то невидимое держало за плечи, не давая провалиться. Возможно, это был остаток инстинкта самосохранения, возможно остаток разума. А может, это просто страх — страх того, что сон принесёт более реальные кошмары, чем сама явь.       Но всё же, ночью было немного легче. Эта облегчённая тишина была временным перемирием. Никто не открывал дверь. Никто не дышал слишком близко. Никто живой не прикасался. Это была ложная безопасность, которую Нил жадно впитывал. Он лежал, уткнувшись взглядом в серый, безликий потолок, и впитывал тишину, как лекарство. Она не лечила, просто не ранила. В этом было нечто похожее на свободу, хотя и ложную.       Он думал, что, возможно, вот так и выглядит покой. Не счастье, не свет, не радость, а просто момент, когда ничего тебя не касается. Когда фантомные руки, которых не должно быть вовсе, медленно отпускают. В этой тишине он впервые за долгое время почувствовал не страх, а почти покой. Не настоящий, нет. Но достаточно похожий, чтобы позволить себе в него поверить, чтобы отключить бдительность на долю секунды.       Ему казалось, что тело стало легче. Не потому что боль прошла, а потому что сил сопротивляться больше не было. Он чувствовал то странное “ничего”, которое раньше заменял препарат.       Где-то на краю сознания мелькнула мысль, столь же тихая, сколь и ужасная: может, именно это и есть восстановление, по версии Пруста. Не возвращение к себе, не исцеление. А медленное исчезновение того, кем он был. Утонуть в безразличии. Стать пустым, покорным сосудом.       Он медленно выдохнул. Его единственная задача сейчас: пережить этот момент тишины, чтобы сохранить себя. Потому что, как только наступит утро, в дверях снова появится Пруст, готовый заполнить эту пустоту своей волей.

***

Свинцовая, удушающая тишина. Именно так можно было описать состояние, в котором они оказались. Казалось, время утратило всякий смысл, стало вязким, тягучим. Каждая секунда, отбиваемая невидимыми часами в голове, длилась целую вечность, и не было никакой надежды на то, что этот кошмар закончится. Даже рассвет, который обычно символизирует обновление и надежду, не принес им никакого облегчения, лишь окрасив небо в болезненно-бледные, мертвенно-серые тона. Утром, когда первые, еще робкие и бледные лучи солнца едва-едва смогли коснуться холодных стекол окон их дома, «Монстры» уже мчались обратно в Пальметто. В салоне машины царила полная, давящая тишина. Никто из них не говорил ни слова, и даже воздух казался слишком плотным, чтобы его можно было свободно вдохнуть. Ники, обычно фонтанирующий энергией, не замолкающий ни на секунду, болтающий о пустяках или о том, что его искренне волновало, сейчас сидел притихший, съежившись, вжавшись в сиденье, будто стремясь слиться с обивкой. Его взгляд, направленный в серую, монотонную дорогу, казался таким же пустыми. Он словно замер, и лишь едва заметное подрагивание уголка рта выдавало внутреннюю, невыносимую боль. Эндрю вел машину и наблюдал за ними. Он делал это механически, по чистой, изнуряющей памяти, его сознание было где-то далеко, за пределами этой стальной коробки, мчащейся по шоссе. Его руки не дрожали. Это было единственное, в чём он мог быть уверен. На самом деле, это была единственная вещь, которую он еще чувствовал: жесткий, холодный пластик руля. Это было похоже на транс, который всегда наступал после предельного напряжения, когда тело брало верх, а разум отказывался принимать реальность. Эндрю Миньярд не позволял себе думать. Мысли, стоило им появиться, обрушивались на него оглушительным хаосом, полным вины и неконтролируемой, жгучей злости — злости, направленной на весь мир, на обстоятельства, и, что было самым противным, на себя. Он выстроил вокруг себя стену из чистого, белого шума, в котором тонул каждый эмоциональный импульс. Он механически, на чистом мышечном рефлексе переключал передачи, обгонял заторможенные грузовики и следил за тем, чтобы стрелка спидометра держалась на опасном, но безопасном для этой трассы уровне. Он знал эту дорогу. Каждую ее яму, каждый поворот. Он вел машину по памяти, и это было спасением. Если бы ему пришлось думать о том, куда он едет, он бы, вероятно, просто остановился посреди дороги и сжег бы машину вместе с собой внутри. Он чувствовал, что на заднем сиденье царила своя, не менее тяжкая атмосфера. Кевин молчал, его обычно напряженная, прямая спина была немного сутулой. Он сжимал свой телефон в руках, будто это был последний, единственный оберег. Мобильник стал холодным и инертным, но он держал его так крепко, как если бы на него могли ещё позвонить, как будто малейшая потеря бдительности могла оборвать невидимую, еле ощутимую связь с тем, кто, возможно, нуждался в его помощи, или, что хуже, просто сообщить самую страшную новость. Рядом с ним, прислонившись головой к стеклу, сидел Аарон. Он смотрел в окно, но было очевидно, что не видел там абсолютно ничего. Пейзаж, проносящийся мимо — расплывчатые пятна деревьев, телеграфные столбы, сливающиеся в одну полосу, — не проникал в его сознание. Он видел лишь внутренний мрак, повторяя в уме одни и те же вопросы без ответов, потерянный в лабиринте собственной тревоги и бессилия. Когда машина, наконец, сбросила скорость, шипя шинами по асфальту парковки, и остановилась, «Монстры» буквально вывалились из машины. В воздухе стояла влажная, предрассветная прохлада, смешанная с запахом мокрого асфальта и хвои. Они добрались до Лисьей Башни и почти ворвались внутрь, ожидая увидеть хоть какой-то след, хоть какой-то знак, но внутри было пусто. Не просто пусто, как бывает рано утром. Пусто в том жутком, гнетущем смысле, когда не было ни-ко-го. Только открытые двери. Они подошли к своей комнате, и к счастью она оказалась заперта. Когда они вошли внутрь, Кевин Дэй, бледный и трясущийся, но всё же сохранивший остатки решимости, был первым, кто смог сфокусироваться. Его рука, как всегда, нашла телефон. Он набрал Ваймака. Его пальцы дрожали, когда он поднес аппарат к уху, а остальные замерли, глядя на него. Ваймак ответил не сразу — только на третьем, мучительно долгом гудке. – Да? — Голос тренера был странно глухим, пропитанным такой усталостью, которая бывает только после бессонной ночи. Кевин сглотнул. – Тренер, мы в башне. Что... Ваймак его оборвал, без предисловий. Его голос понизился до опасного, командного тона. – Слушайте меня внимательно. И не перебивайте, — отчеканил он. — У меня есть новости... и они, возможно, хуже, чем то, что вы подумали. Эндрю наконец отвёл взгляд от своего отражения и посмотрел на Кевина. – Я был там, — продолжил Ваймак, и дальнейшие его слова были ещё более тяжелы. — Но федералы прибыли на место раньше меня. Вы знаете, какие они. Там была полная путаница с документами, сбором улик, отпечатками, внешностью... – он замолчал на миг, но эта пауза была бесконечной. – Коротко: они перепутали Нила с Мейсоном Кроу. На мгновение воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Слышно было только хриплое дыхание Ники. – С кем?.. — Еле слышно переспросил Ники. Он отказывался верить. – С Кроу. Мейсоном Кроу, — повторил Ваймак. Его голос стал твёрже, жёстче, будто он сам боролся с отвращением и неверием оттого, что произносит это вслух. — Каннибалом. Тем, кого разыскивают по всем штатам уже десятый год. И тут реальность обрушилась на них с ужасающей конкретикой. Эндрю не шелохнулся. Он стоял у окна, не отводя взгляда от горизонта, где серый, безрадостный рассвет расползался по низким крышам кампуса. Его челюсть напряглась, а на лице отразилась недолгая эмоция злости. Внутри что-то холодно и резко сжалось. Это был не страх, а мгновенная, чистая яроснот абсурдности ситуации. Перепутали. С каннибалом. Он скрипнул зубами. С ублюдком Мейсоном. Мейсон Кроу — имя, теперь навечно связанное с невыносимым ужасом, — когда-то называл домом неприметное место в глубине континента. Он жил в Монтане, недалеко от границы с Вайомингом, в самом сердце бескрайних, равнодушных пейзажей. Его убежище стояло в низине, среди полей, где ветер, казалось, никогда не утихал. Рябь высоких, сухих трав и колючих кустов была такой густой, что дом буквально скрывался от посторонних глаз, становясь фантомом в этом безмолвном ландшафте. На первый взгляд, эти заросли казались дикими, выросшими сами по себе. Но стоило приглядеться, стоило ощутить их плотность, как становилось понятно: кто-то ухаживал за ними, намеренно культивировал эту непроходимую полосу, превращая окружающий дом периметр в идеальную защиту. Снаружи сам дом выглядел обманчиво просто, как любая фермерская постройка, из тех, что десятки раз висят на почтовых открытках. Но федералы приходили не за сельской идиллией или красотой. Они приехали по наводке, и как только тяжелая дверь распахнулась, стало ясно: на первый взгляд невинный дом — лишь тонкая, лживая оболочка чудовищности, скрытой внутри. Они начали с кухни. Кухонные шкафы были аккуратно, даже педантично уставлены банками с закаткой. Первые ряды — для отвода глаз, для создания иллюзии нормальной жизни: банки с янтарными яблоками в сиропе, ярко-зелеными маринованными овощами, красными, налитыми соком помидорами. Но за ними, в глубине полок, стояли другие банки. Те, что не предназначались для глаз случайного человека. Стекло отражало зловещий свет фонарей, демонстрируя органы, глаза, пальцы, уши. Все, что только можно было отделить от человеческого тела, было аккуратно уложено, законсервировано и подписано неразборчивым почерком. Это было коллекционирование, доведенное до ужасающего, стерильного совершенства. В соседней, выдвижной полке, завёрнутые в плотную, грязную ткань, лежали ножи. Острые лезвия были скрыты, но на ткани проступали засохшие, тёмные пятна крови, которые уже невозможно было отстирать или скрыть. На полу, под массивным деревянным столом, оперативники нашли огромную разделочную доску — плотную, тяжелую, испещренную глубокими царапинами. Доска была покрыта въевшимися пятнами, которые нельзя было назвать случайными или оставленными от приготовления обычного обеда. Копы провели в доме весь день, работая тщательно, с профессиональной, но холодной решимостью. Они проверяли каждую полку, каждый шкаф, каждый тёмный угол, стараясь не упустить ни единой детали, которая могла бы привести их к хозяину. Они знали, что хозяин придёт. Это было лишь вопросом времени и терпения. И он пришёл. Когда на пороге появился шестнадцатилетний Мейсон Кроу, это был не сломленный, растерянный подросток, нет. Абсолютно нет. Сразу же была предпринята попытка задержания. Но Кроу оказался быстрее и свирепее, чем они ожидали. Он сопротивлялся с отчаянной силой. В результате схватки он лишился глаза — цена, которую он заплатил за эту секунду свободы. Но, несмотря на жуткое ранение и боль, подросток смог вырваться. Он не стал раздумывать. Он растворился в полях так же быстро, как там появился, скрывшись среди ряби высоких трав и колючих кустов, которые так тщательно и предусмотрительно окружали его дом-убежище. Новость о побеге такого преступника — шестнадцатилетнего каннибала, лишившегося глаза в схватке с полицией, — разнеслась по штату мгновенно. Это был заголовок, который невозможно было игнорировать, история, от которой кровь стыла в жилах. В течение следующих трёх дней расследование в доме Кроу раскрыло масштаб ужасного, превзойдя даже самые циничные ожидания федералов. Подвал дома, который при первом осмотре казался пустым и простым, оказался местом настоящего кошмара. Там, в темноте и сырости, были обнаружены останки, принадлежавшие пятидесяти людям. Полиция и следователи с трудом осознавали масштаб и природу находки. Это был не серийный убийца «взрослого возраста», плод десятилетий деградации. Это был подросток, который, начиная, вероятно, с раннего детства, умудрился навести ужас на целый штат, действуя методично и скрытно. Федералы, журналисты, потрясенные соседские жители — никто не мог понять, как такой всепоглощающий, патологический ужас мог быть совершен руками ребенка. Эта дихотомия — внешняя невинность и внутренняя чудовищность — разрушала их профессиональные рамки и человеческое понимание. Сам Мейсон Кроу не соответствовал образу монстра. Он был невысокого роста, среднего телосложения, с каштановыми волосами и светло-серыми глазами. Его лицо казалось слишком обычным, почти заурядным, для того, чтобы совершать такие зверства. И именно в его лице заключался главный подвох, смертельная ловушка, которая теперь обернулась катастрофой для Нила. Мейсон Кроу выглядел почти точной копией Нила Джостена. Когда ФБР прибыли на место убийства, там стояла напряженная, зловещая тишина. Сцена, которую они увидели, была ужасающе убедительной. На самом деле всё было так: возле трупа Мейсона Кроу, на коленях, с окровавленным ножом в руке и под холодными каплями дождя, стоял Нил. Его лицо было забрызгано кровью, его дыхание было рваным и отчаянным. Более того, игра света и теней, отблески уличных фонарей на мокром лице, а также, возможно, усталость и шок, создавали впечатление, будто у него нет одного глаза. Это была идеальная, ужасная иллюзия, которая, в сочетании с окровавленным ножом, полностью завершила идентификацию. ФБР не стало раздумывать. Им не нужен был анализ ДНК или тщательный опрос свидетелей. Идентичность показалась очевидной, неопровержимой: они поймали Мейсона Кроу, который убил Нила Джостена. «Лисы», что находились неподалеку, наблюдая за финалом ночной охоты, просто потеряли дар речи. Они не успели вовремя сообразить, что происходит, и тем более — не смогли вмешаться. Ужасающая, абсурдная сцена, развернувшаяся перед ними, заставила их замереть в шоковом состоянии, как будто их тела отключились от сознания. Их сердца бились в бешеном, неровном ритме — стук, который они слышали только внутри себя. Пальцы сжимали оружие, но мозг отказывался воспринимать ситуацию: человек, который на них напал лежит мёртвой, а Нил, окровавленный и стоящий над телом, становится целью для ФБР. Только одна Рене держалась относительно стабильно, её вера и внутренняя сила не позволили ей полностью рухнуть. Она попыталась вмешаться, бросилась вперед, крича, жестикулируя, отчаянно стараясь остановить агентов ФБР. — Это не он! Вы ошиблись! Это не тот человек! — задыхаясь, кричала она, пытаясь объяснить, что вся эта ситуация — катастрофическая ошибка. Но её голоса никто не услышал. Шум прибывших машин, команды агентов, крики по рациям и вой сирен были слишком сильными, слишком всеобъемлющими, чтобы её слова, её мольбы, могли пробиться сквозь этот хаос. Агенты видели только то, что хотели видеть: окровавленного, безумного убийцу. Сам Нил, стоя на коленях над телом Мейсона, ощущал странное, тревожное облегчение. Когда его схватили, припечатывая к земле и заламывая руки, он не стал кричать об ошибке или требовать адвоката. Вместо этого, он пытался вырваться, и в этот момент на его лице появилась улыбка, а из горла вырвался смех. Этот смех и улыбка были холодными, почти пустыми, лишенными настоящего, но наполненными химического веселья, полностью совпали с образом человека, который явно не в себе, — с образом Мейсона Кроу, пойманного на месте преступления. Агентам ФБР этого оказалось достаточно. Их идентичность показалась очевидной, а поведение — лишь подтверждением безумия. Решение было принято мгновенно: задержать его как особо опасного, психически неуравновешенного преступника и немедленно отправить в психбольницу для оценки. Только там, в стенах психиатрической клиники, под светом холодных ламп и благодаря распознаванию внешности, была установлена его личность как Нил Джостен. Осознав, что Нил находится под препаратом, его быстро перевели в реабилитационный центр Истхейвен. Несмотря на то, что на календаре уже был вторник, для Эндрю время оставалось размытым пятном. В его голове, обычно упорядоченной и холодной, царила непроходимая каша. Слишком много информации, слишком много чувств, которые он привык не замечать. Его пальцы непроизвольно сжимались на руле всякий раз, когда мысль неизбежно возвращалась к одному и тому же: Нил уже третий день находится в реабилитационном центре Истхейвен, а они до сих пор не знают, что именно с ним там делают, какие процедуры проходят и когда, если вообще, он сможет оттуда выбраться. Машина продолжала движение в свинцовой, удушающей тишине. Внезапно эту тишину разорвал громкий, неожиданный рёв рок-музыки — агрессивные гитарные риффы и барабанный бой. Но звук оборвался почти сразу же. Ники, тихо чертыхнувшись на немецком, быстро убрал руку с панели радиоприемника. Он выглядел так, будто сам не ожидал такой реакции, и ему стало неловко за эту жалкую попытку прорвать мрак. Сзади, на это короткое, резкое нарушение тишины, послышался глухой удар. Это Аарон стукнул кулаком по спинке сиденья Ники. Не сильный удар, но достаточно резкий. То ли выговаривал кузену за эту нелепую попытку сделать вид, что всё в порядке и что жизнь идет своим чередом, то ли просто выказывал молчаливую, неловкую поддержку в единственном доступном ему виде. Эндрю не спросил. Собственно, даже не собирался. Всё равно потом услышит ответ в их бессмысленной болтовне. Ники снова, с едва заметной нервозностью, потянулся к реле радиоприемника. Он хотел заполнить эту пустоту, этот ужас хоть каким-то фоновым шумом. Однако Кевин, сидевший на заднем сиденье рядом с Аароном, чуть наклонился вперёд, перехватив его запястье. — Да ладно, не надо, — негромко сказал он. В этом голосе не было привычной Кевину резкости или высокомерия. Наоборот. Его голос был усталый. Он совсем не был похож на тот внушающий уверенность, требовательный тон, который все они привыкли слышать от Кевина Дэя, главной звезды экси. Ники на секунду застыл, почувствовав холодную руку Кевина, а затем отдернул свою и откинулся назад, уткнувшись взглядом в окно. — Я не хочу на стадион. – тихо молвил Ники. Эти слова, простые и очевидные, повисли в воздухе, тяжелые, как чугунная плита. Никто не ответил. Все просто переглянулись — мимолетный, горький взгляд в зеркале заднего вида. Каждый думал про то же самое. Но никто не решился сказать это вслух. День обещал быть тяжёлым. Сезон уже начался, и ни о каком отдыхе речи не шло, ведь всего через три дня у них была игра. Всё, что им оставалось, — это идти по инерции, выполнять рутинные действия, чтобы не сойти с ума от бездействия. Хорошо хоть, отметил Эндрю про себя, что тренер решил собрать их в вторник во второй половине дня, а не в среду, когда он обычно уезжает на свои еженедельные встречи с Би. Миньярд предпочел бы лично слышать все, что там опять будет происходить, чем потом выслушивать это в пересказе от Кевина или Ники. Вторник даст им время. Обычно приступы буйности Эндрю были почти что без последствий для команды. Это было странной, но привычной частью их существования. Он мог взбеситься, приставить кому-то нож к горлу или швырнуть предмет в человека, а уже через несколько минут, как ни в чём ни бывало, исчезать с обычным безразличием, словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. Эти вспышки были быстрыми, контролируемыми, даже если и непредсказуемыми, и всегда имели четкую границу, которую он сам себе устанавливал. Но сейчас всё было иначе. Настроение Эндрю стало странно мутным, как густой, ядовитый туман. На его привычную, агрессивную апатию — холодное безразличие ко всему — наложилась путаница с Нилом. С Нилом, на которого ему вроде бы должно быть плевать. На этого маленького, буйного человечка, который постоянно бежал, постоянно прятался, постоянно вызывал проблемы, и который, что самое главное, не должен был вызывать у Эндрю никаких эмоций. Но что-то в Ниле нарушало его привычный, тщательно выстроенный баланс и заставляло взгляд застывать на нём с непрошеной остротой и внимательностью. И это было опасно. Опасно, потому что Эндрю не мог контролировать этот интерес, эту реакцию. И из-за этого то злополучное воскресенье выдалось тем ещё испытанием. Тогда лишь пять часов прошло после того, как «Монстры» вернулись из Колумбии, как «Лисы» собрались в зоне отдыха в Лисьей Норе. Они хотели обсудить, как «вытащить Нила», составить план, найти хоть какую-то зацепку. Но планирование давно переставало приносить смысл. Вместо конструктивного разговора Эндрю сцепился с Мэттом. Всё началось просто из-за того, что Бойд предложил вариант подождать, руководствуясь здравым смыслом. — Если это реабилитационный центр, — сказал он, его голос был мягким и рассудительным, — значит, Нилу там хотят помочь. Может, это не так плохо, как нам кажется... Эти слова стали спусковым крючком. Сначала это было словесно — ядовитые замечания Эндрю против наивной доброты Мэтта. Но потом кулаки сжались, толчки перешли в удары, и потасовка достигла апогея. Бойд был выше, но Эндрю не уступал в мышечной массе, и непредсказуемее в своей внезапной ярости. В этой схватке Мэтту почти сломали руку — его попытки оказались бессильны перед этой неконтролируемой, холодной злостью Эндрю. Это был не просто бой, это было разрушение того, что еще оставалось от их командного единства. После этой ужасной сцены Ваймак принял жёсткое решение: разделить команду. Он знал, что в таком состоянии они просто поубивают друг друга. Старшекурсников — Дэна, Мэтта, Рене, Сета и Элисон — он отправил к командному медику Эбигейл Уинфилд. А Кевина, Ники и близнецов — наименее стабильное ядро команды — он оставил в «Лисьей Башне». На первый взгляд, это казалось наказанием или просто оставлением их на произвол судьбы. Но на деле всё было иначе, и Ваймак использовал это как принудительную изоляцию и отдых. В большинстве комнат их общежития были выбиты двери или замки, они требовали уборки после нашествия тех четырех ублюдков. Но только меньшее количество из них не нуждалось во всём этом. Комната «Монстров» — обитель Ники, Эндрю, Кевина и Аарона — была единственной из всех комнат «Лисов», которая входила в число второй группы. Их дверь была цела. Их замок работал. Их убежище оставалось их. И это означало, что у них было место, где они могли изолироваться и, возможно, просто выдохнуть, пока Ваймак пытался наладить хоть какой-то контакт с внешним миром и вытащить Нила. Конечно Эндрю не собирался сидеть сложа руки, но был вынужден оставаться в башне вместе с семьёй. Он не мог допустить, чтобы они тоже пострадали. С утра того рокового воскресенья Эндрю не видел старшекурсников. После драки и решения Ваймака о разделении, «Монстры» буквально забаррикадировались в своей комнате. И он не видел бы их ещё столько же, если бы не неотвратимое приближение второй игры сезона. Хочешь не хочешь, а этих придурков рано или поздно придётся увидеть. На корте. В раздевалке. В автобусе. Шансы на победу у «Лисов» всегда были невысоки. Это знали абсолютно все — от главного тренера до последнего болельщика. Но в этом году перспективы вырисовывались совсем мрачные. Они и раньше считались самой малочисленной командой экси первого дивизиона НССА, но теперь, с отсутствием Нила, количество игроков сократилось до минимально допустимого уровня. Они потеряли единственного первокурсника. Потеряли того, кто, если бы захотел, мог в одиночку держать на себе линию нападения. Это был не просто игрок, это была самая быстрая и непредсказуемая переменная в их и без того хаотичной формуле. Теперь же их нападение состояло всего из двух фигур, каждая из которых могла сломаться в любой момент: Травмированный чемпион страны и профессионал – Кевин Дэй, и профессионал "так себе" – Сет Гордон, который тащил на себе не только отсутствие природного таланта, но и тяжелейшую депрессию, вызванную самообвинением за то, что произошло с Нилом и своим бездействием. Правда, Эндрю не мог сказать, что ему было до этого дело. Он никогда не считал команду чем-то большим, чем набор людей, с которыми ему приходилось пересекаться на корте по расписанию. Победы и поражения были одинаково безразличны. Но была одна ниточка, тонкая и удивительно крепкая, которая связывала его с этим хаосом: обещание, данное Кевину. И Кевин, как всегда, был огнём, который невозможно было затушить. Он будет рваться на поле каждую минуту предстоящей игры, каждый раз срываясь с места, чтобы компенсировать отсутствие Нила. И Эндрю будет вынужден идти за ним. Поэтому, несмотря на отвращение к идиотам-старшекурсникам и неприятие всей этой драмы, пришло время вернуться в Лисью Нору. Эндрю заехал на стоянку возле Лисьей Норы и остановил машину. Он выключил зажигание, но двигатель заглох не сразу — какое-то время он ещё ворчал, утробно и недовольно, будто сопротивляясь тишине, прежде чем смолк окончательно. Воздух в салоне стал тяжелым, он был пропитан выхлопами, остывшим кофе и напряжением, которое не только не исчезло после дороги, но, казалось, только увеличилось. Несколько секунд никто не двигался. Ждали, кто решится выйти первым в эту реальность, которая теперь была чужой. И Ники, конечно, сдался. Он был наименее способен выдерживать подобное эмоциональное давление. Он первым распахнул дверцу, выбрался наружу. Его движения были медленными, словно он совершал их против своей воли. Следом, почти синхронно, словно под действием единого, невидимого толчка, из машины вышли Аарон и Кевин. На лице каждого из них лежала одинаковая пустая маска. Эндрю вышел последним. Он хлопнул дверцей, замыкая за собой этот маленький, токсичный, но изолированный мир, и, не оглядываясь на кузенов, направился к входу. Впереди была тренировка, полная невысказанной злости, вины и страха. Но Эндрю не спешил. Он оставался стоять возле машины. В отличие от остальных, он не испытывал ни малейшего энтузиазма по поводу приближающейся, бессмысленной, с его точки зрения, тренировки. Его взгляд был пуст, но внутри, под маской апатии, всегда клубился холодный, расчётливый анализ. Он вытащил из кармана мятую пачку, извлёк тонкую сигарету и, небрежно щёлкнув зажигалкой, прикурил. На мгновение он задержал пламя у лица. Оранжевый свет выхватил из темноты резкие линии его скул и подбородка, коротко вспыхнул в его вечно золотисто-карих зрачках и тут же потух. Он сделал глубокую затяжку, вдохнул едкий, привычный дым, а потом медленно, контролируемо, выдохнул сквозь чуть приоткрытые зубы, выпуская тонкую, призрачную струю дыма. Глаза его не отрывались от фигур его семьи, которые, торопливо или не очень, шагали к чёрному ходу спортивного комплекса. Ники уже стоял у боковой двери с электронной панелью. Наклонившись, он ввёл первые три цифры, и пальцы его, на мгновение, замерли над панелью, прежде чем он нажал последнюю цифру. Эндрю усмехнулся про себя — это была едва заметное движение губ. Раньше код менялся раз в два месяца, что уже было много. Но с тех пор, как «Вороны» — перешли в юго-восточный округ, Ваймак, по мнению Эндрю, стал окончательным параноиком. Теперь он обновлял комбинацию с совершенно идиотской частотой — каждую неделю. И что самое смешное и унизительное для их мнимой «безопасности», на этот раз комбинация состояла из четырёх последних цифр телефонного номера Эбби, их вечно встревоженной медсестры. Это было почти смешно — как будто в этой случайной цифирной последовательности можно было найти хоть какую-то защиту. Дверь щёлкнула, издала тихий, но настойчивый писк, и они вошли внутрь. Тоннель, который вёл от служебного входа в глубину здания, к раздевалкам, был длинный. Под ногами шуршал песок и мелкий гравий, принесённый с улицы обувью всех, кто сюда заходил. Когда они дошли до комнаты отдыха дверь оказалась открытой. Свет внутри горел — неприятный, флуоресцентный жёлто-белый свет, под которым лица выглядели болезненно бледными. Но комната была пуста, хотя ощущение присутствия в ней всё равно оставалось. На столе стоял чей-то недопитый, уже остывший стакан с кофе, на дне которого оставалась густая, чёрная взвесь. В тяжёлой, стеклянной пепельнице тлел окурок, испуская тонкую, голубоватую нить дыма. Всё это выглядело так, будто кто-то был здесь минуту назад. Эндрю напряг плечи. Это было знакомо. Это было его. Обычно, если Нил Джостен соизволил прийти на тренировку раньше или вообще хоть как-то соизволил прийти, именно он оставлял это всё: остатки ужасно крепкого, дешёвого кофе и сигаретный пепел. Ники обернулся к Эндрю, его широкие, обычно весёлые глаза были полны немого вопроса, словно он искал объяснения этой нелогичной картине. Но Эндрю был не тем, кто даёт объяснения. Он лишь коротко кивнул, приказывая глазами двигаться дальше, и прошёл мимо, игнорируя эту навязчивую пустоту. Остальные остались стоять в комнате, переглядываясь и молча решая, кто рискнёт первым нарушить эту внезапную, нервную тишину, которая наполнила комнату. Эндрю направился дальше — в коридор, который вёл к раздевалкам и, дальше, к административным помещениям. Кабинет тренера Ваймака был заперт, как и следовало ожидать, и это было последним, что интересовало Эндрю. Это, впрочем, не остановило его. Он остановился перед дверью, доставая из кормана шортов отмычку. Он не потрудился стучать — это было бы проявлением вежливости, которую он считал излишней. Послышался короткий, почти незаметный, тихий щелчок, и Эндрю, не тратя времени на размышления, вошёл внутрь. Эндрю, едва переступив порог, обнаружил, что его маленький акт взлома был совершенно бессмысленным. Ваймак стоял возле стола, тяжело опершись ладонью о полированную поверхность, и что-то бурно обсуждал по телефону. Его голос был низким и напряжённым, с характерными для него рычащими интонациями. «...Я сказал, чтобы ты держал свои грёбаные руки подальше от моих игроков, или я... Да, знаю, но это не меняет того, что...» — доносились обрывки фразы. Рядом, в кресле, сидела Бетси Добсон. Она выглядела, как всегда, спокойно и невозмутимо, её руки были сложены на коленях, а тонкий блокнот лежал рядом. Когда она увидела Эндрю, её губы изогнулись в мягкой, приветственной улыбке, в которой не было ни грамма фальши или осуждения. Миньярд в ответ лишь коротко кивнул. Он не стал заходить внутрь и просто прислонился к косяку, заняв позицию, с которой он мог наблюдать за происходящим, оставаясь при этом на грани между «внутри» и «снаружи». Он терпеливо ждал. Ваймак, яростно продолжавший разговор, внезапно повернулся и увидел Эндрю. Тренерские глаза, уже полные стресса, закатились с таким обречённым стоном, словно вид Миньярда был последней каплей. Он резко, почти грубо, закончил разговор, бросив в трубку что-то неразборчивое, и швырнул телефон на стол. — Эндрю Миньярд! Какого чёрта ты вламываешься ко мне в кабинет?! — рявкнул тренер, его голос был пропитан густой, осязаемой усталостью и раздражением. — Поговорить хотел, — ответил парень, его голос был ровным, словно он говорил о погоде. Он не сдвинулся с места, всем своим видом показывая, что его совершенно не смущает ни гнев тренера, ни только что совершённый взлом. — К твоему сведению, именно поэтому я и собрал вас тут! — Ваймак указал на него пальцем. — Мы сейчас всех ждём. — Дэвид, не кричи, — мягко, но твёрдо вмешалась психолог. Она говорила спокойно, её голос был низким и убаюкивающим. — Может быть, Эндрю хотел сказать тебе что-то личное, не желая, чтобы это услышал кто-то другой. Он ведь не пришёл с остальными. Ваймак глубоко вздохнул, его плечи поникли. Он провёл рукой по своим седеющим волосам. — Мне за это не доплачивают, — обречённо выдохнул он, скорее обращаясь к потолку. Он махнул рукой, приглашая Эндрю войти, хотя тот и не двинулся. — Ну, что ты хочешь? Выкладывай. И быстро. Эндрю выпрямился, оттолкнувшись от косяка, и сделал шаг вперёд, приближаясь к столу. Его взгляд был острым и сосредоточенным. — У меня есть кое-что на счёт Нила, — ровно, отчётливо, и без малейшей тени сомнения произнёс Эндрю. Ваймак на секунду замер, его лицо превратилось в маску шока, а потом он ударил себя рукой по лбу с такой силой, словно пытался вытряхнуть из головы дурные мысли. — Этот ребёнок опять хочет влезть в криминал! — это был не вопрос, а скорее горький, ироничный возглас. — Что ты имеешь в виду? — спросила Бетси, её голос был удивительно спокойным и ровным на фоне раздражённого вопля Ваймака. Она встала с кресла, делая это медленно и обдуманно. Женщина полностью игнорировала крик Ваймака, её внимание было сосредоточено исключительно на Эндрю. — Во-первых, и идиоту понятно, что Нила перевели незаконно, — начал он, чеканя каждое слово с холодным презрением. — И чем больше мы страдаем всякой хуйнёй тут, сидя и ожидая чего-то, тем больше времени мы даём тем ублюдкам подделать документы. – Он сделал паузу, чтобы дать словам осесть, а затем продолжил, переходя ко второму пункту: — Во-вторых, Сет и Элисон что-то знают, — он говорил это как факт, не требующий доказательств. — И я более чем уверен, что это что-то очень важное. Эндрю закончил свой монолог, резко оборвав поток информации. Он скрестил руки на груди и окинул тренера и Би взглядом, который говорил: «Я изложил факты. Теперь ваша очередь быть полезными». Ваймак не мог стоять на месте. Он начал расхаживать по комнате — три шага в одну сторону, разворот, три шага обратно — его движения были резкими, выражая глубокую внутреннюю борьбу и размышления. Из его рта доносилось неразборчивое, сердитое бормотание. Бетси же стояла с нахмуренным лицом, её взгляд был прикован к полу, словно она видела там сложную юридическую схему. Наконец, она подняла голову и посмотрела прямо на Эндрю. — Знаешь, твои слова и вправду правдивы, Эндрю, — произнесла Би, в её голосе не было и тени прежней мягкости, только холодный, профессиональный анализ. — Законно никто не смог бы так быстро перевести его — особенно из психиатрической больницы в Истхейвен. Это сложная бюрократическая процедура, которая занимает дни, даже недели, при таком состоянии как у Нила. — Она провела рукой по лбу. — Скорее всего, кто-то кого-то подкупил, и поэтому Нила так быстро отправили в центр. Но вопрос: зачем? Она согласно кивнула его второму аргументу. — Но и вправду, чем дольше времени мы тратим, пытаясь действовать по правилам, тем больше времени даём им на подделку документов. Если документы легализируют, вернуть его станет почти невозможно. Мы будем связаны по рукам. Ваймак тяжело выдохнул, остановившись посреди кабинета. Воздух вышел из него с таким звуком, будто он тащил на себе что-то невыносимо тяжёлое. Он знал, что им как можно скорее нужно забрать Нила оттуда, пока он не превратился из заложника в официального пациента. Эндрю некоторое время безмолвно наблюдал за тренером и Би. Его взгляд, обычно пустой и безразличный, сейчас был скорее анализирующим, фиксируя их движения, интонации – или, точнее, их отсутствие. Убедившись, что всё так, как он и предполагал, он медленно, без лишней спешки или шума, развернулся на месте. Это было движение, лишённое суетливости, характерное для человека, который всегда знает, куда идёт и почему. Его шаги, едва слышимые, вели его через коридор прямиком в комнату отдыха — не столько место для расслабления, сколько их общая "точка сбора" и буферная зона. Когда он толкнул дверь и вошёл внутрь, картина, представшая перед ним, была типичной для "Лисов", но имела свои нюансы. Кевин и Аарон уже заняли места. Они сидели на диванчике, каждый в своём углу, разделенные невидимой, но ощутимой стеной. Кевин, вероятно, был погружён в изучение какой-то схемы или заметок о противнике, его поза была напряжённой и целеустремлённой. Аарон же, напротив, мог выглядеть угрюмым или раздражённым, возможно, просто пытаясь игнорировать окружающий хаос. Ники же вносил элемент движения и звука. Он бегал по комнате — не неистово, а скорее мелкими, нервными шажками. Его губы двигались, а бормотание было тихим и прерывистым, вероятно, он повторял какие-то ободряющие фразы, ругал себя за промах, или просто пытался справиться с собственным беспокойством. Это был его способ сбросить напряжение. Взгляд Эндрю автоматически скользнул выше, оторвавшись от этих привычных фигур. Он остановился на расписании, приколотом над телевизором. Это был кусок бумаги, напечатанный умышленно крупным, жирным шрифтом, чтобы никто не мог "забыть" или "не заметить". Там, прямо в глаза, била дата: Пятница, тринадцатое октября. И рядом с ней — зловещее сочетание: «Лисы» против «Воронов». В этом простом объявлении заключалась вся тяжесть их положения. «Лисы» — аутсайдеры, синоним хаоса, сборище сломленных и неуправляемых игроков. Против них — «Вороны», не просто сильная команда, а сильнейшая в первом дивизионе, отшлифованная машина из Университета Эдгара Аллана. В голове Эндрю эта мысль оформилась в одно, резкое, безжалостное суждение: «Это будет полный пиздец». Никаких прикрас, никаких надежд. Просто констатация факта неизбежной, тотальной катастрофы. Всё, что ему оставалось, это молиться — или, скорее, его циничный эквивалент молитвы — чтобы их единственный действительно одержимый игрок, Дэй, не слетел с катушек. Эндрю знал, как важна эта игра для Дэя, насколько лично он воспримет встречу со своей бывшей командой. Страх был не в поражении, а в том, что Дэй, гонимый своим демоном, будет рваться на корт каждый грёбаный час, не давая ему покоя, превращая и без того натянутую обстановку в невыносимый, нескончаемый ад ещё задолго до самой игры. Эндрю молча шагнул дальше в комнату, готовясь к неизбежному. Он уже ощущал, как надвигается это чёртово тринадцатое октября. С самими гнитущеми мыслями о том, как Кевин Дэй будет выедать ему мозг, Эндрю сел на диван. Дверь в кабинет Ваймака внезапно распахнулась, являя взору тесное, загромождённое пространство и, вероятно, самого тренера, застывшего в нерешительности. Однако звук, который разорвал тишину коридора, был другим: резкий, настойчивый звонок телефона. Ваймак, человек, чья терпеливость давно была на исходе, не стал тратить драгоценные секунды на закрытие двери. Вскоре ответы тренера начали доноситься в коридор. Из отрывочных фраз и интонации Эндрю безошибочно понял суть разговора: кто-то на том конце провода капал ему на мозги урезанной линией нападения — о проблемах с составом, о нехватке игроков, о том, что "Лисы" работают на пределе возможностей, а точнее, ниже критического минимума. Раздраженный тон Ваймака был очевиден. Он звучал так, будто он пытался убедить самого себя в том, что всё под контролем, что он справится, но его заверения, полные усталой ярости, совершенно не придавали им убедительности для внешнего наблюдателя. Однако Эндрю видел, что Ваймак совершенно искренен в своих обещаниях и защите. Для этого человека неважно, сколько «Лисов» в команде — девять или двадцать пять, полный состав или огрызок. Ваймак был другим. Он был безоговорочно предан им. Он продолжит биться за них до самого конца, цепляясь за каждый шанс, каждый проигрыш, как за личную победу. И этот конец, как часто представлялось Эндрю, мог быть горьким и кровавым — метафорически или буквально, учитывая их прошлое. Но Ваймак будет стоять до последнего. Тренер всё ещё продолжал свой напряжённый разговор по телефону — его голос был фоновым гулом беспокойства. Именно в этот момент из его кабинета вышла Бетси, психолог команды. Она двигалась спокойно, но с целенаправленной энергией. Войдя в комнату отдыха, Бетси тепло поздоровалась с присутствующими, не нарушая их хрупкое равновесие, и устроилась в кресле. Ники, всегда жаждущий излить свои тревоги, немедленно ухватился за возможность. Он начал быстро и сбивчиво жаловаться, вероятно, на счёт Нила и его ситуации или на несправедливость Кевина. Однако ему не суждено было закончить. Не успел он произнести и трёх предложений, как дверь комнаты отдыха распахнулась с тихим, но уверенным стуком. Первой вошла Даниэль Уайлдс, капитан команды. Сразу за ней, словно верная тень, появился её парень, Мэтт Бойд. Замыкала процессию Рене Уокер — её присутствие всегда приносило ощущение тихой ясности и уравновешенности. Вся троица сделала несколько шагов вперёд и, увидев нестандартную компанию застыли как вкопанные. В их глазах читалось лёгкое замешательство. Первой, кто нарушил повисшую паузу, стала Рене: – Здравствуйте, Би, привет, Эндрю, – она поздоровалась, обращаясь к психологу, используя уважительное, но неформальное обращение, и к Эндрю — с той же невозмутимой вежливостью, которую он обычно пропускал мимо ушей, но не от Рене. Эндрю просто кивнул и приподнял ладонь в приветствии. – Привет, – Бетси улыбнулась в ответ, тепло и ободряюще, но её глаза оставались серьёзными. – Переезжаете назад? – поинтересовался Эндрю. – Я видел, что вашу комнату уже сделали. – Уже загрузили вещи в фургон Мэтта, – ответила Рене. Дэн, быстро придя в себя, выразила общее удивление: – Вы тоже будете с нами? Бетси кивнула, поясняя своё присутствие с непоколебимой профессиональностью, смешанной с глубоким личным участием: – Конечно. Это дело напрямую касается моей деятельности — как психолог команды я обязана обеспечивать эмоциональную устойчивость в стрессовых ситуациях. И к тому же я его лечащий врач. Она закончила фразой, которая обнажила её материнскую, человеческую боль, выходящую за рамки должностных инструкций: – ...и кроме этого, моё сердце разрывается от осознания того, что с ним могут там делать. Напряжение в комнате стало плотнее. Дэн, Мэтт и Рене теперь не просто стояли, а полностью погрузились в осознание предстоящего кошмара. Мэтт, очевидно, пытаясь найти хоть какой-то рациональный луч света в этой тёмной ситуации, шагнул к другому диванчику и опустился на него. – Это ведь реабилитационный центр, – сказал он, глядя на Бетси с некоторой надеждой. – Разве ему не должны там помочь? Его вопрос, простой и наивный, словно спустил курок. Аарон, до этого угрюмый и молчаливый, резко взорвался. – Боже, да не будьте такими идиотами! – вскрикнул он, его голос был пронзительным и полным нескрываемого презрения. Это была вспышка, которая выбивалась из его обычного пофигизма. Тот факт, что даже Аарона начало выбешивать это общее неведение и, по его мнению, глупость, было довольно сильно удивительно для Эндрю. Это значило, что ситуация перешла некий критический порог, задевая его личные струны цинизма. Внешне, впрочем, это почти никак не отразилось на лице Эндрю: только глаза немного расширились. Бетси, привыкшая к эмоциональным срывам своих подопечных, тут же попыталась разрядить обстановку, обращаясь к Аарону мягким, но твёрдым голосом: – Аарон, прошу, не нужно кричать. Мы сегодня и собрались для того, чтобы разобраться в этом. Но Аарон уже был на грани. Он отмахнулся от её попытки успокоить его, продолжая свой гневный монолог, адресованный всем и никому конкретно: – Что не нужно? Они ведь даже понять не могут, что это всё подстроено! – Он презрительно обвёл взглядом собравшихся. – Даже если ему пытаются там помочь, то точно не самыми адекватными методами! Его голос стал более резким и обвинительным, когда он перешёл к юридическим и практическим деталям, которые, очевидно, хорошо обдумал: – Максимум, что они будут делать там нормально, это наблюдать за ним. Наблюдать, как за лабораторным животным, а не лечить. Иначе, они бы не стали так быстро переводить его, да и то, законно это не возможно! Последние слова Аарона прозвучали как железный аргумент, ставящий под сомнение всю официальную версию происходящего и указывающий на незаконность или, как минимум, теневую природу перевода их друга в этот "реабилитационный центр". Слова Аарона, наполненные логикой и циничным знанием системы, возымели мгновенный, оглушающий эффект на Даниэль и Мэтью. Они замерли на диване, их тела, до этого слегка расслабленные, внезапно стали напряжёнными и неподвижными. На их лицах читалось тяжёлое, мрачное осознание. Всё это время они упорно, отчаянно отрицали подобный вариант развития событий. Их мозг генерировал тысячу и одну причину, любой рациональный или иррациональный повод, лишь бы не принимать простую, жестокую правду, пока кто-то не скажет им это прямо в лицо. Им до последнего не хотелось верить, что косвенно, именно из-за них Нил сейчас находится там. Эта ноша вины, которую они чувствовали за своё бессилие и за то, что стали частью его раскрытия, была слишком тяжела. Тишину, наступившую после откровений Аарона и ступора старшекурсников, нарушила Бетси. Её голос был тихим, но веским, полным авторитета, который не нуждался в крике. – Аарон, ты действительно прав, – молвила она, безоговорочно подтверждая самые страшные подозрения. – но эту информацию можно было донести в более мягкой форме. Она тут же перешла к анализу эмоций и перспектив, используя свою профессиональную проницательность, чтобы сгладить конфликт: – Вы, как и я, узнали про всю ситуацию по телефону, в другом городе, и отреагировали по-своему. – Затем Бетси показала рукой на старшекурсников — на Дэн, Мэтта и Рене, — делая акцент на их "уникальном" опыте: – Они же находились в эпицентре всей ситуации, и видели всё собственными глазами. У них не было роскоши дистанции, чтобы спокойно обдумать факты. Она подытожила, призывая к терпимости и сплоченности: – У каждой из сторон своё зрение ситуации, и мы не вправе осуждать какое-либо. Мы не можем судить их за надежду, равно как и Аарона за подозрительность. И мы собрались здесь именно для того, чтобы разобрать эту ситуацию, и понять, что делать дальше. Последняя фраза прозвучала как призыв к действию, мгновенно смещая акцент с вины и эмоций на планирование и стратегию. Время для отрицания и споров закончилось. В комнате отдыха повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слова Бетси, подтвердившие худшие опасения и призвавшие к единству, словно вытянули из всех энергию. В этой паузе единственным слышимым звуком стал резкий, громкий грохот: Ваймак грохнул телефонной трубкой о корпус аппарата. Это было сделано с такой силой, что не оставляло сомнений — неприятный разговор окончательно завершён, либо он просто использовал сбор всей команды как идеальный повод, чтобы наконец бросить трубку и сбежать от докучливого собеседника. Через мгновение тренер вошёл в комнату отдыха. Он проследил взглядом за общим напряжением в комнате: застывшие лица Дэн и Мэтта, раздражённого Аарона, нервного Ники и абсолютно невозмутимого Эндрю. Затем он предпринял характерное для него действие: с особой тщательностью осмотрел Мэтта. Его взгляд скользил по крупной фигуре защитника, ища наличие травм — привычка, выработанная годами работы с "Лисами", чья жизнь редко обходилась без драк. Убедившись, что Мэтт, по крайней мере внешне, цел, Ваймак снова перевёл взгляд на Эндрю. Он остановился на нём, и в его голосе прозвучала странная смесь наблюдения и прямоты: – Вроде бы еще совсем недавно ты не испытывал к Нилу симпатии, – заметил он, подразумевая, что очевидное присутствие Эндрю на этом "военном совете" является доказательством обратного. – И до сих пор не испытываю, – бесстрастно ответил Эндрю, не сдвинув ни единой мышцы на лице. Однако, несмотря на внешнее спокойствие, внутри что-то щёлкнуло. Это было едва уловимое, раздражающее признание того, что Ваймак уловил нить, которую сам Эндрю старался игнорировать. Его действия говорили громче, чем его слова, и тренера это зацепило. – Интересно, – Ваймак не стал настаивать на ответе, его интерес был скорее философским, чем обвинительным. Он ненадолго задержал на нём взгляд, давая понять, что не верит, но принимает ответ. Затем он повернулся к старшекурсникам, его голос обрёл привычные командные нотки, призывая к порядку: – Нам всем надо поговорить. И, что самое главное, без драк. Это "без драк" было адресовано всем, но в первую очередь, конечно, Эндрю, напоминая, что в прошлый раз всё сорвалось из-за него. Ваймак, приняв свою роль лидера и модератора, медленно переместился к телевизионной тумбе. Он прислонился к ней спиной, создавая ощущение устойчивости и готовности выдержать давление. Он выждал, пока все собравшиеся устроятся и займут свои места, формируя плотный круг обеспокоенных лиц. Затем он скрестил руки на груди — жест, который мог означать как защиту, так и абсолютную решимость. Тренер по очереди изучил каждого «Лиса», его взгляд был цепким и оценивающим, словно он проверял их готовность к бою. – Сегодня ни Сет, ни Элисон не придут. Но я обязательно всё им передам, – начал он, устраняя потенциальные вопросы. Ваймак сделал глубокий вдох, собираясь с силами, чтобы озвучить главное: – Я собрал вас здесь по всем известной причине: место пребывание Нила. То, что он в реабилитационном центре незаконно, думаю, вам ясно, так ведь? Тренер посмотрел на пустые кресла. Два незанятых места — Сета и Элисон, но его взгляд задержался на том, которое по негласному правилу всегда принадлежало Нилу. Эндрю проследил за его взглядом, и в этой секунде общей тишины осознал: Нил Джостен, за эти месяцы, стал чем-то неотъемлемым. Он был частью фона, частью хаоса, частью их искалеченной, но существующей команды. Даже Эндрю чувствовал странную пустоту без этого придурка, который вечно бесил его своей идиотской и химической улыбкой. Это было признание, которое он никогда не озвучил бы, но которое существовало. Бетси, понимая, что Ваймак пропустил часть дискуссии, подтвердила его догадку: – Мы как раз это и обсуждали до твоего прихода, – сказала она, её голос был ровным. Ваймак устало посмотрел на неё, его взгляд был немым вопросом: «Они всё поняли? Или мне нужно разжевывать?» На его немой вопрос она ответила кивком. Это был молчаливый обмен, подтверждающий, что самая сложная часть — осознание факта мошенничества и незаконности — уже позади. Теперь можно переходить к плану действий. – Слушайте сюда. – Ваймак тяжело выдохнул. Его взгляд, обычно суровый, сейчас был отягощён усталостью и раздражением. – Дерьмо случается. Дерьмо будет случаться и дальше. Жизнь не станет легче, как бы мы ни надеялись. Вам лучше меня известно, что она, – он сделал паузу, обводя команду мрачным взглядом, – штука несправедливая. Собственно, потому-то вы и здесь. Вы не ждёте справедливости, вы знаете, как выживать в её отсутствие. Он выпрямился, и в его голосе появилась сталь. – Но сейчас ситуация не просто дерьмовая. Она требует немедленного вмешательства. Это дерьмо нужно не оплакивать, а разгребать. И чем больше мы сидим тут, обмениваясь паническими догадками, тем больше времени мы даём тем, кто его создаёт. «Мгновенный» перевод Нила за пятнадцать минут – невозможен законно, – Ваймак подчеркнул последнее слово, чеканя его. – Вытащить его через подкуп? Маловероятно, это слишком громкое дело, но, чёрт возьми, возможно. Если они действуют по заранее подготовленным документам и в сговоре с нужными людьми. А мы все знаем, что это почерк... – Он сжал руки кулаки – ...Рико. Если, как мне клялись Элисон и Сет, это дело его грязных рук, то каждая секунда, которую мы варимся в этих догадках, сокращает наши шансы. Чем дольше мы ждём, тем меньше времени у нас есть, чтобы вытащить Нила. Если они до сих пор ничего не подделали, – в голосе тренера мелькнула призрачная надежда, – мы можем забрать его у них силой. Прорваться, забрать и плевать на последствия. Но если хоть один чёртов документ уже готов, нам его тут же предоставят и пригрозят свиньями. А все мы, – Ваймак снова окинул взглядом команду, – знаем, какие они продажные и с какой готовностью выпишут ордер на арест любого из вас. По комнате, словно подтверждая его мрачное пророчество, разнёсся недовольный, тяжёлый гул – приглушённое, хриплое согласие. Даже его неудачная копия, сидевшая от него через Ники, казалось, согласно кивнула, что Эндрю отметил с присущей ему едкостью. И он думал так же, как и его брат. В грудь Эндрю будто влили расплавленный свинец; он тяжело, вязко боролся с этой внезапно нахлынувшей тяжестью. Это был не просто страх, а омерзительное, знакомое ощущение бессилия. Неведомо откуда взявшееся, но стремительно нарастающее желание убить Рико, которое становилось всё больше и больше заманчивым с каждым словом тренера, казалось теперь единственно верным, логичным выходом. Эта дрянь знала, что делает, и наслаждалась властью, которую давал ему этот грязный, закулисный сговор. Ну что ж, подумал Эндрю, сжимая свои предплечья, чувствуя под ними сталь. Эндрю тоже будет знать, что делать, когда снова увидит его наглое, самодовольное лицо. Он не просто разукрасит его физиономию – он вырежет на ней, как на холсте, картину своей ярости, чтобы тот никогда не забыл, кому посмел переступить дорогу. Он уже представлял этот хруст костей, этот всплеск крови – и это было сладким, почти наркотическим обещанием. – Но вы должны понимать, что если это реабилитационный центр, то его будут снимать с препарата. И это то, чего мы должны бояться больше всего, – напряжение в голосе Ваймака было таким плотным, что казалось, можно его потрогать. Он говорил медленно, чтобы каждое слово врезалось в сознание команды. Эндрю вновь посмотрел на своего брата-близнеца. Лицо Аарона, всегда настороженное, теперь было бледным, как мел. Их взгляды встретились на мгновение. Они оба, как никто другой в этой комнате, понимали, к чему клонит тренер. – Но разве это не к лучшему?.. – в голосе Дэн не было обычной уверенности, только надломленная, почти детская надежда. Она отчаянно цеплялась за мысль, что за этим фасадом может скрываться хоть что-то хорошее, и даже Эндрю начало это выбешивать. Эта наивная попытка видеть свет там, где только гниль. – Если бы ему хотели сделать что-то хорошее, его бы перевели законно и с уведомлением врача, – ледяным, не терпящим возражений тоном произнёс Ваймак, обрубая эту тонкую нить надежды. Тренер озвучил то, чего боялся каждый, – страшную и леденящую правду о том, что ничего хорошего Нила не ждёт. Ярость внутри Эндрю подскочила, как ртуть, достигая точки кипения. Он сильнее сжал своё предплечье, ощущая острые, успокаивающие контуры ножей в повязках. Он перевёл взгляд на Би, которая сидела, сцепив руки на коленях. Психолог медленно, тяжело кивнула, подтверждая слова тренера. – Скорее всего, они не будут ждать. Они будут просто резко уменьшать дозировку, – с невероятной, почти физической печалью произнесла Бетси. Её профессиональный тон был пробит глубокой личной обеспокоенностью. – И то, если им нужно делать всё быстро, чтобы избавиться от него или просто сломать, дозировка будет уменьшаться сразу по целой таблетке. Это очень опасно, это шок для организма. К тому же, Нил принимал ещё и антигаллюциногены… и я уверена, что их просто перестали давать с первого же дня. Без постепенной отмены, – она покачала головой, – это может спровоцировать серьёзные психозы и неконтролируемые реакции. Аарон провёл рукой по лицу. Жест был медленным, почти болезненным, как будто он пытался стереть с себя эту информацию. Эндрю прекрасно знал, почему у его брата такая реакция. Аарон отдалённо понимал, что такое синдром отмены и что происходит, когда мозг лишают опоры. Только в его случае это был просто наркотик, а в случае Нила – очень сильный, жизненно важный препарат, контролирующий его психическое состояние. – Насколько сильно всё плохо?.. – спросила Рене. Впервые за долгое время на её лице не было даже тени улыбки. Её тон был очень обеспокоенным, лишённым обычной мягкости, став жестким и прямым. Голос Бетси, обычно мягкий и успокаивающий, сейчас звучал ровно, научно, но от этого ещё более зловеще, как диагноз, не подлежащий оспариванию. – Когда человек резко снижает дозу препарата, который глушил эмоции, сенсорную чувствительность и лимбическую активность, мозг впадает в хаос. Это похоже на то, как если бы после долгой, звенящей тишины внезапно включили все микрофоны на полную громкость. Звуки, запахи, свет – всё бьёт в голову, словно удары, – она говорила, внимательно следя за реакцией каждого члена команды. – Дофамин, серотонин, норадреналин выбрасываются неравномерно. Мозг, лишенный привычного химического баланса, если так можно выразиться, кричит. Любой сигнал кажется ему угрозой. Любое движение тени, любой шорох воспринимается как нападение, – объяснила она, рисуя в воздухе невидимую схему. – Так рождается сенсорная гиперреактивность – состояние, когда мозг, уставший от глухоты без шума таблеток, сам начинает создавать звуки и движения, лишь бы не чувствовать пустоту. Он заполняет тишину фантомами, создаёт иллюзию дыхания у неподвижных предметов… – Бетси глубоко вздохнула, – В случае Нила – его память становится спусковым крючком. Мозг не отличает воспоминание от настоящего. Если в памяти когда-то жила опасность – рука, тень, голос – она вернётся, как только химическая защита ослабеет. Он может видеть, как тень шевелится, потому что когда-то тень действительно означала боль. Чувствует фантомное прикосновение, потому что тело запомнило страх быстрее, чем разум. Мозг вытаскивает прошлое наружу и проецирует его. И тогда невозможно понять, что реальнее – комната или память о ней. Визуальная кора откликается на внутренние образы так же, как на реальное зрение. Он будет находиться в непрерывном кошмаре наяву. Тишина, повисшая в комнате, была тяжелее свинца. Это было не просто медицинское объяснение – это была инструкция по уничтожению личности. Только сейчас, когда Бетси озвучила это с такой холодной и жестокой ясностью, Эндрю по-настоящему понял, под каким препаратом Нил жил всё это время. Это была не просто какая-то таблетка; это была химическая тюрьма, заключавшая его разум. Тюрьма, из которой не было выхода, кроме смерти. Эта постоянная, почти навязчивая улыбка Нила, вызванная препаратом, въелась в его кожу и, как теперь ясно, стала частью его болезни, а не исцеления. Эндрю осознал, что даже после снятия с этой дряни, Нил будет не «исцелён», а брошен на растерзание своему собственному, искаженному сознанию. У него будет только больше проблем, больше боли, больше фантомов. И мысль о том, что Рико сделает это намеренно, чтобы сломать его, вызвала в Эндрю волну чистого, ледяного бешенства. В комнате наступила тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только сдавленными выдохами. Диагноз Бетси эхом отдавался в головах. – Это ужасно... – только и смогла выговорить Рене, и её обычно мягкий голос звучал как сухой, надломленный шепот. В её глазах, которые видели так много зла, промелькнул неподдельный страх за Нила. – Как он с этим живёт? Как он вообще... – выдавил из себя Ники. Он нервно скрестил руки на груди, пытаясь обнять себя и найти хоть каплю утешения в этой безрадостной реальности. – Не знаю, – ответил Ваймак, его голос был низким и хриплым. Он сжал кулак на столе. – Но знаю, что сейчас ему хорошего ничего не делают. Там не лечение. Там, судя по всему, ускоренное уничтожение. – Как мы собираемся его забрать оттуда? – спросил Мэтт. Тишина. Затем, неожиданно для многих, заговорил Эндрю. – Законно – слишком долго. Не законно – быстро, но рискованно. Эндрю не просто ответил. Он отсек все лишние, сентиментальные пути. Для него существовали только эффективность и скорость. Он чувствовал, как чистая, холодная ярость начинает вытеснять свинец из его груди – ярость, требующая движения. Бетси и Рене обменялись быстрыми, едва заметными улыбками. Они оценили его прагматизм и вливание в разговор. Эндрю заметил эти улыбки и недовольно закатил глаза. Что тут такого? Так просто быстрее, а они начинают. – Всё равно на риск, – уверенно, без тени сомнения, сказала Дэн. Она резко подалась вперед, словно готовая прямо сейчас бежать. – Мы вытащим его. Мы его не оставим. – Нет... – промямлил Кевин. Это был первый его осмысленный звук за долгое время, и он был похож на заглушенный стон. Эндрю немедленно перевел на него взгляд, регистрируя каждую мельчайшую деталь его реакции. Дэй был бледен и шокирован новостями о Ниле, но страх в его глазах был вызван другим – тем самым, застарелым, животным ужасом перед Рико. – Нам всё равно на пташку, – с ноткой холодной, расчётливой злости произнёс Эндрю. Какая разница на Рико и его злость, если он перешёл границу, прикоснувшись к тому, кто теперь был лисом. – Вы не понимаете! – вскрикнул Кевин, срываясь. Эндрю закатил глаза – ну не идиот ли? – Он не потерпит того, что вы вытащите Нила! Он уничтожит нас всех! Он не остановится! Внезапно с места вскочил Аарон. – Завались! – взревел он на Дэя, и тут даже Эндрю на мгновение оторопел. Ярость его брата-близнеца была столь же внезапной, сколь его интерес к Нилу. – Ты истерику закатил из-за того, что он может быть мёртв и готов был бежать туда из Колумбии, а сейчас говоришь ничего не делать?! Перестань, блять, бояться этого недо-короля! Аарон шагнул к Кевину, схватил его за воротник и резко дёрнул. Кевин задыхался возмущением. Эндрю не пошевелился, только внимательно, почти с любопытством следил за сценой. Может быть, его копия наконец сможет вставить Кевину мозг на место. – Ты не боишься этого мелкого психа на таблетках, который в любой момент может перерезать всю команду и сломать тебе вторую руку, – Аарон тряхнул его, – но ты, блять, боишься этого Рико, который находится в Западной Вирджинии! Какого хрена с тобой не так, Кевин?! – Слова Аарона били, как хлыст, – Он уже сломал Нила, он пытается его убить! Какая разница, что сделает Рико после! Эндрю почувствовал, как удовлетворение разливается по его венам. Его брат высказал самую суть. Эта внезапная, неконтролируемая вспышка Аарона была единственной эмоциональной реакцией, которую Эндрю мог признать обоснованной. Он не стал вмешиваться – Кевин Дэй заслужил этот крик. Пока Эндрю смотрел на Аарона, который продолжал испепелять Кевина взглядом, на его губах появилась едва заметная усмешка. Не широкая, не злорадная, а просто приподнятые уголки губ – жест, который длился от силы двадцать секунд, но был достаточно ясным для тех, кто знал его лицо. Этого хватило, чтобы Ваймак, который внимательно следил за его реакцией на действия Аарона, замер. Тренер, кажется, впервые увидел на лице Эндрю что-то, кроме скуки или ярости. Но Эндрю не обратил внимания на этот стопор. Он лишь отметил про себя, что Аарон говорил сейчас почти так же, как и Нил – даже слова были направленны против Рико. Надо же. Это забавно. Эндрю перевёл взгляд на Би. Та лишь мягко кивнула, словно подтверждая его мысли или одобряя реакцию Аарона. Где-то в глубине Эндрю, в том закутке, который ещё помнил, что такое "приличие", он думал, что кто-то из тех, кто заметил его улыбку – Бетси, Рене или Ваймак – сделает ему выговор за то, что это не уместно в такой ситуации. Но ничего. Только удивление, смешанное с тревогой, у тренера и теплота в глазах Рене и Би. Эндрю закатил глаза. Бесят. Он снова посмотрел на Кевина. Глаза Дэя были размером с орбиту, а его тело всё ещё было сковано страхом, даже после того, как Аарон его отпустил. Эндрю про себя отметил, что Аарон отлично действует на Кевина. Ему не нужны угрозы ножом, чтобы заставить Дэя замолчать; достаточно было просто словесно его унизить. Аарон, очевидно, был удовлетворен произведенным эффектом. Он резко отступил и вернулся на своё место с другого края дивана. Никто ничего не говорил. Все смотрели то на Аарона, то на Кевина, то обратно. Кажется, они забывают, что он и Аарон близнецы, и ярость у них – семейная черта, – едко подумал Эндрю. Нил бы посмеялся над остальными. Если бы был тут. Стоп. Почему он вообще думает о Ниле в категориях "посмеялся бы"? Это была чужая, навязанная ему проблема. Он должен думать о том, как наиболее эффективно использовать ножи. Эта сентиментальная чепуха должна прекратиться. Ему срочно нужно поговорить с Би – выбить из головы эти странные, ненужные мысли. – Раз никто не возражает, – Ваймак прервал гнетущую тишину, его голос был теперь твёрдым и деловитым, – То я позвоню своим знакомым. Мы начинаем копать. Не обещаю результаты сразу, но они частные детективы и тоже имеют хорошие связи. Каждая зацепка, каждый документ – сейчас всё в цене. – Но... – снова начал говорить Кевин, его голос всё ещё был надломлен страхом. Он хотел предупредить, что привлечение сторонних лиц только разозлит Рико. – Заткни пасть! – рявкнул Аарон, не давая ему сказать и слова. Он даже не повернул голову, но сила его приказа на Кевине была абсолютной. Эндрю громко хмыкнул. Довольно громко, чтобы это звучало не как насмешка, как самое настоящее одобрение. Это был лучший аргумент, который можно было привести. Кевин снова сжался, наконец, замолкнув. План Ваймака начал обретать форму. В комнате повисла напряжённая, многозначительная тишина. Аарон широко открытыми глазами смотрел на Эндрю. Это был взгляд, полный внезапного, невысказанного вопроса: Ты что, смеешься? Эндрю просто выдержал его взгляд, позволяя своим губам снова опуститься. Ники, который сидел рядом с ним, засиял улыбкой, словно только что стал свидетелем лучшего шоу. Кевин, в свою очередь, не сказал ни слова. Он был сгорблен, его взгляд уперся в пол, и его молчание было тяжелым. Эндрю всё же не смог определить, почему именно Дэй заткнулся: то ли из-за ярости Аарона, то ли из-за его собственного, пусть и мимолетного, одобрения действий близнеца. Но, впрочем, он и не стал интересоваться. Это не имело значения. Важен был результат. Дождавшись, пока его подопечные пройдут фазу шока и слегка успокоятся, Ваймак резким жестом указал на коридор. – Так, взяли друг друга за ручки и марш в раздевалки, – прорычал он, возвращаясь к своему привычному, ворчливому тону. – Я плачу за электричество не для того, чтобы вы тут языками чесали. – Я думаю, что мы сошлись на том, что делаем всё возможное, но так, чтобы сами не пострадали, так? – Би уточнила, обводя всех спокойным, профессиональным взглядом. Она говорила о законных последствиях, о необходимости контроля. На ее слова все, кроме Кевина, энергично кивнули. – Отлично. Тогда думаю, что мне пора, – произнесла Бетси. «Лисы» попрощались с ней, и так Би ушла, но все продолжили сидеть на своих местах. Никто не двинулся. – Чего вы сидите? У нас... – Ваймак не договорил. Его взгляд метнулся к коридору: оттуда, прорезая тишину, послышался резкий, настойчивый телефонный звонок. Тренер раздраженно почесал затылок. – Эти пиявки меня доконают! Давно пора нанять секретаршу! По комнате пронеслись нервные, облегченные смешки. Звонок разрушил гнетущую паузу, дав «Лисам» сигнал к действию, и все начали спешно расходиться. Эндрю, не тратя времени, поднялся и пошел к двери раздевалки вслед за остальными. Он почти успел скрыться, когда Ваймак, взявший трубку, снова высунулся. Тренер вышел в коридор с переносной трубкой в руке, его лицо было искажено гримасой гнева. Нажав большим пальцем на кнопку отключения микрофона, чтобы его собеседник не слышал криков, Ваймак ногой распахнул дверь в мужскую раздевалку. – Эндрю Джозеф Миньярд! В какое дерьмо ты вляпался на этот раз?! – Его голос был низким, рычащим, полным неконтролируемой угрозы. – Если я сейчас узнаю, что ты уже пытался вытащить Нила самостоятельно и без моего ведома, я убью тебя! Медленно! Эндрю, который уже сунул руку в шкафчик, чтобы вытащить свои вещи, почувствовал всепоглощающее, мировое раздражение. Ну, конечно. Кто же ещё. Почему всегда он? Никто не мог поверить, что он может не быть причиной хаоса. Он резко запихнул форму обратно в шкафчик, лязгнув металлической дверцей. – Это не я, это однорукий! – прикрикнул он, не поворачиваясь, в надежде, что от него отстанут. Он знал, что Ваймак подозревает его в любых незаконных действиях по умолчанию. Но тренер был неумолим. – Немедленно тащи сюда свою задницу! – прорычал Ваймак. – И попробуй только сказать, что ты ничего не знаешь! Эндрю, на лице которого застыло выражение глубочайшей скуки и отвращения, медленно повернулся. Он понял: звонок, очевидно, был о чём то, что вообще никаким боком его не касалось, но тренер уже был уверен, что за этим стоит его, Эндрю, несанкционированное вмешательство. В воздухе зависло предчувствие неминуемой катастрофы. Эндрю вышел, и дверь в раздевалку громко захлопнулась за его спиной. Он, ещё не успевший переодеться, быстро дошел до фойе, где Ваймак ждал его с телефоном в руке. Тренер продемонстрировал ему трубку, и в его глазах читалась неприкрытая угроза. – Тебя спрашивают из полиции. – рявкнул Ваймак. – Лучше сам всё выкладывай, пока копы не изложили мне полную версию! Эндрю окинул тренера взглядом полным скуки. – Не, это не я. Я вообще не способен на зло. Вы не видите? – Эндрю изобразил невинность, что выглядело на его лице как изощрённое издевательство. Ваймак бросил на Эндрю испепеляющий взгляд, убрал палец с кнопки отключения микрофона и приложил трубку к уху. – Не могли бы вы объяснить, в чем, собственно, дело, офицер… как вы сказали? Хиггинс? – Твою мать, – прошипел Эндрю. Имя прозвучало для него как сигнал тревоги. Он знал, кто такой Хиггинс. – Тренер, не надо. Ваймак жестом велел ему умолкнуть, слушая собеседника. Но было слишком поздно. Эндрю резко схватил тренера за запястье и выдернул у него трубку. Убежать с трофеем у него, разумеется, не вышло – Ваймак слишком хорошо его знает. Тренер сгреб его за шиворот толстовки. Эндрю не обратил внимания на это. Он лишь внимательно, сфокусированно разглядывал телефонную трубку в своей руке. – Не заставляй его ждать целый день, – поторопил Ваймак, в его голосе теперь смешались гнев и растерянность. Эндрю резко вырвался из хватки Ваймака. В этот момент из раздевалки, услышав крики, пулей выскочил Аарон. Его лицо было перекошено тревогой, он, видимо, решил, что Эндрю ввязался в драку с тренером. Эндрю не смог сдержать порыв закатить глаза. Ну, конечно. Спектакль для зрителей. – Кабан Хиггинс, ты ли это? – лениво, почти с показной скукой, протянул Эндрю в трубку, не обращая внимания на испепеляющий взгляд Ваймака, который всё ещё стоял рядом. Из трубки послышался знакомый, слегка раздражённый голос: «– Да, Эндрю. Неужели удивлён?» – Точно, ты, – подтвердил Эндрю. Его глаза сузились, а рот скривился в лёгкой гримасе отвращения. – Да, удивлён. Я не люблю сюрпризы, забыл? Давай, не тяни. Ты не стал бы искать меня спустя столько времени, просто чтобы поболтать. Что тебе надо? «– Нам нужны доказательства. Только ты можешь нам их дать, – Хиггинс перешёл к делу. – Это помощь следствию. Мы знаем, что ты был там. Так что...» – Нет. – Бросил Эндрю..Он даже не дал Хиггинсу закончить фразу. С силой нажав на кнопку отбоя, он завершил разговор. Телефон почти сразу же зазвонил снова. Это была настойчивость, граничащая с наглостью. Позабыв про переодевания, «Лисы» теперь в открытую следили за происходящим. Никто не двинулся с места. Поскольку Ваймак был слишком занят, пытаясь осознать, что только что произошло, Мэтт уселся на одну из скамеек, чтобы понаблюдать за этой странной сценой в качестве зрителя. Это было лучшее шоу, чем их тренировки. Эндрю отошёл от тренера, прислонившись к стене. Он снова поднял трубку, прижав свободную руку к уху. Сороки. Подумал Эндрю, оглядывая собравшихся сокомандников, которые теперь глазели на него без всякого стеснения. «– Эндрю, не бросай трубку!» – Нет, я не бросал трубку. Зачем бы мне это делать? Я... – Эндрю намеренно затянул паузу, позволяя Хиггинсу помучиться. «– Ты здорово поможешь нам, если дашь показания. Это старое дело, но мы можем его закрыть, если ты...» – Нет. Заткнись. – Яростно прошипел Эндрю. В его голосе зазвучал настоящий, неприкрытый гнев. Дело было не в Хиггинсе, а в том, что его прошлое снова вмешивалось в его настоящее. Это было неуместно и отвратительно. Он снова нажал на кнопку отбоя, чувствуя, как адреналин, вызванный внезапной угрозой из прошлого, смешивается с яростью. Однако Хиггинс оказался невероятно настойчив и набрал номер в третий раз. Затем в четвёртый. Эндрю стоял, неподвижно прислонившись к стене, позволяя телефону звонить и бесить всех вокруг. Ваймак открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать, но не мог. После пятого звонка Эндрю понял, что этот Хиггинс не отступит. Он снял трубку. – Говори, – сдался он. Голос его был низким и хриплым. Его взгляд, полный угрозы, был прикован к стене. Он слушал, но вся его поза говорила о том, как сильно он хочет придушить собеседника. Монолог Хиггинса длился почти две мучительные минуты, и новости, которые он сообщал, явно были не самыми приятными. С каждой секундой, по мере того как напускная апатия Эндрю угасала, менялось и выражение его лица. В начале разговора он был просто раздражён, но примерно по середине его бровь дёрнулась, а уголки губ поползли вниз – на лице Миньярда можно было увидеть вспышку чистой, холодной ярости. К концу монолога Хиггинса, Эндрю окончательно помрачнел. Словно тяжелый занавес опустился на его эмоции, скрывая всё, кроме опасности. Он отвёл взгляд от Аарона, который продолжал смотреть на него в напряженном молчании, и принялся изучать потолок, ища там выход из ситуации. – Погоди, – наконец прошипел он. – Кто пожаловался? Эй, Кабан, хватит мне зубы заговаривать, – Эндрю знал, как работает его собеседник. – Я прекрасно знаю, где и с кем ты работаешь. У нее дома ребенок, а значит, она не... – Эндрю резко оборвал себя. Он услышал что-то, что его шокировало. – Что? Нет. Даже не проси. Я сказал «нет». Отвали. Слова Хиггинса, видимо, касались той области его жизни, которую Эндрю считал замурованной и похороненной. – Слушай, – слегка повысил голос Эндрю, в нем появилась стальная, не терпящая пререканий нотка, но его опять перебили. Он сжал трубку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он хотел снова бросить трубку, прекратить этот бред. Но следующие слова Хиггинса заставили его широко раскрыть глаза. Глаза Эндрю, обычно безразличные, теперь были полны неверия и шока, он слушал и по его лицу можно было понять, что он не верит в услышанное. Он замер. Его терпения, однако, не хватило надолго. – Если ты ещё раз сюда позвонишь или будешь пытаться дозвониться ему, – в голосе Эндрю не было угрозы, только холодное обещание, – Я закопаю тебя заживо. Эндрю не просто бросил трубку – он резко, с силой размахнулся и разбил телефон вдребезги об стену. Пластик и стекло разлетелись с оглушительным треском, осколки усыпали пол фойе. Это был чистый, неконтролируемый акт ярости, который окончательно рассеял остатки напряжения в команде и заменил его шоком. – Эндрю! – рявкнул тренер. Он был в ярости, но под ней читалась паника. – Что ты, мать твою, делаешь?! Этого дерьма нам не хватало! Звонка больше не было. Эндрю выждал несколько секунд, прислушиваясь к тишине, удостоверяясь, что угроза, исходящая от Хиггинса, действительно отступила. Только после этого он глубоко вдохнул и накрыл глаза ладонью. Нил... Нет. Он не мог... Это просто невозможно. Мысль, которую он услышал, была ужасающей, немыслимой. Она пробила броню его равнодушия, ударив по самому чувствительному месту. То, что он только что услышал от Хиггинса, напрямую касалось Нила, и это было хуже, чем все угрозы Рико. Эта информация, которую он не мог сейчас озвучить, жгла его изнутри. Эндрю с силой ударил кулаком об стену. Глухой, страшный звук пронёсся по фойе. Этот удар, казалось, был в разы сильнее прежнего, когда он кинул телефон об стену. Он накрыл глаза рукой. В этот момент, привлеченный грохотом и криками, в коридоре появился Ники. – Что за грохот и крик? Что я пропустил? О боже, Эндрю! – Улыбка тут же слетела с лица Ники при виде рассыпанных осколков и, главное, при виде самого Эндрю, прислонившегося к стене, испещрённой свежими вмятинами. – Ничего, – прошипел Эндрю, отнимая ладонь от глаз и демонстрируя своё лицо, на котором гнев смешался с холодной пустотой. Ваймак, отойдя от первого шока, перевел взгляд с Эндрю на Аарона, потом обратно, но уже на окровавленную руку Эндрю. Кровь медленно сочилась из разбитых костяшек, пачкая стену. – Так что ты натворил? – Ваймак звучал устало, но смертельно серьёзно. Он уже не спрашивал о причине звонка, он спрашивал о причине разрушений. – И бегом в кабинет Эбби! Сейчас же! Эндрю посмотрел на тренера пустым взглядом. Он не собирался идти к Эбби. По крайней мере сейчас. – С чего вы взяли, что я что-то натворил? – В его голосе не было иронии, только чистое, невинное отрицание. – Надеюсь, это риторический вопрос, – Ваймак покачал головой, его терпение было на исходе. Он указал на мэд-кабинет. – Бегом. И хватит мне морочить голову. Зачем тебе звонили из полиции Окленда? И что это за "Кабан"? – Мы с Кабаном давно знакомы, – ответил Эндрю. Он выпрямился, оторвавшись от стены. – Он просто решил меня взбесить. Получилось, как видите. – Ещё раз нагло соврешь мне – сильно пожалеешь. Я это и так узнаю, – Ваймак пригрозил ему пальцем, его взгляд был проницательным. Он знал, что Эндрю что-то скрывает. – Я почти не соврал, – Эндрю пнул ногой остатки телефона через всю комнату; – Хиггинс работал по программе Полицейской атлетической лиги – думал, что наставит трудных подростков на путь истинный. Типа вас. Такой же упёртый идеалист, как и вы, тренер. – Ты уехал из Окленда три года назад. Это слишком долго, чтобы тебе звонили по программе для подростков, – сказал Ваймак. – Ага. Даже приятно, что он меня до сих пор помнит, – Эндрю посмотрел на свою руку, на медленно набухающие раны. Не только его помнит и знает. Но пока Нил сам ничего не скажет и не подтвердит, тренер обойдется без этой информации. Эндрю не собирался добровольно раскрывать чужие грязные секреты, даже если это было бы к лучшему. Он должен был разобраться с этой информацией сам. – Ну, до завтра. Эндрю развернулся и собирался уйти, но Ваймак, словно стена, преградил ему дорогу, блокируя выход из фойе. Его взгляд был жёстким, но в нем проскользнула доля беспокойства. – Руку обработай. Сейчас же. И без "нет". Эндрю даже не посмотрел на него. Он молча и бесцеремонно прошел мимо Ваймака, избегая физического контакта. Он был настолько погружен в только что полученную информацию, что тренер для него был не более чем досадным препятствием. – ... чтобы потом показал мне! – крикнул Ваймак ему вслед. Эндрю просто быстрым, почти маршевым шагом прошел мимо мэд-кабинета Эбби. Он слышал крики Ваймака, возможно, даже голос Аарона или Ники, но не обращал на них никакого внимания. Эти звуки были далекими, неважными. Сейчас имел значение только тот голос, который звучал в его трубке. На улицу он почти выбежал. Воздух ударил в лицо, но не смог остудить внутренний пожар. Внутренняя борьба достигла апогея. Он остановился у глухой стены здания, словно ища в ней опору, и резко развернувшись, снова ударил в стену кулаком. На этот раз удар был яростным, отчаянным. Костяшки разбились ещё сильнее, кровь хлынула, смешиваясь с грязью на кирпичах. Боль была острой, но она не заглушила мыслей, она только подтвердила их реальность. Нил... Ну нет... Это же не правда?... Его мозг отказывался принимать услышанное. Эта информация рушила всё, что он, с таким трудом, построил за последние месяцы. Она делала Нила не просто жертвой, а жертвой гораздо более изощрённой и близкой ему ситуации. Вся его защитная стена, вся его логика рушилась под весом этого нового, чудовищного факта. Эндрю почувствовал себя так, словно его снова окунули в грязь прошлого, и он отчаянно пытался выбраться, используя только боль.

***

Рейли. Северная Каролина. Они сидели в частной комнате дорогого, но неприметного ресторана в Рейли. За столом, расположенным вдали от посторонних глаз, царило напряжение, которое, казалось, можно было резать ножом. Сет пристально смотрел в голубые глаза напротив. Его взгляд был твёрдым, обвиняющим, лишенным всякого уважения. Элисон сидела рядом с ним, её поза была напряжена, как струна, а её голубые глаза сверлили карие напротив. – Вы говорили, что будете защищать его. Вы клялись в этом, – зашипела Элисон, её голос был низок и полон скрытой угрозы. Она чувствовала себя обманутой, и это бесило. – И не вы ли говорили, что сразу устраните Рико, как только он что-то сделает? – с не меньшей яростью поддержал свою девушку Сет. Он навалился на стол, его голос был громче, но он говорил сквозь стиснутые зубы. – Вы обещали, что ничего не случится, что он будет в безопасности! Хелен Фрея Хэтфорд, при рождении Хелен Фрея Веснински, чья внешность пугающее сходство с настоящей внешностью Нила, обречённо вздохнула. Это был глубокий, горький вздох, в котором слышалась многолетняя усталость от бегства от правды и лжи. Рядом сидящий Стюарт Хэтфорд, её дядя, повторил за своей племянницей этот жест обречённости, медленно выдохнув. Хелен вновь посмотрела на Сета. В её голубых глазах – таких же, что и у Нила, – была вина, тяжёлая, почти осязаемая. Но в глазах Сета она увидела не только ярость, но и знание. Это знание было острым и опасным. Она потеряла лицо руками, пряча его в ладонях. Он знает. Значит, Натаниэль рассказал. Стюарт Хэтфорд, тем временем, неотрывно наблюдал за Элисон. Его карие глаза были полны сожаления – он действительно чувствовал свою вину за то, что не смог защитить своего мальчика, но в глазах Элисон была лишь ярость и... маленькое знание. Он тоже нахмурился. Она что-то знала, что-то, что Натаниэль должен был скрывать. Стюарт со вздохом закрыл глаза. Она что-то знала. Значит, Натаниэль что-то рассказал. Оба Хэтфорда поняли: разговор будет не о том, как спасти Нила, а о том, как им придётся заплатить за своё бездействие и за правду, которую Нил, похоже, раскрыл.