Smoking area

Воскресенье. Солнце в зените, люди снуют вокруг, кто-то с колясками, кто-то с детьми постарше. Площадка заполнена мальчиковыми вскриками и атмосфера неестественно тёплая — совсем не вяжется с мыслями Вадима. Он не знает, что его ждёт, вбивая цифры квартиры в домофон. И не знает, поднимаясь по ступенькам. Кирилл жил в доме Юли, через один подъезд. В том самом, у которого первого сентября разрыдался Паша, закуривая сигарету мальборо. Вадиму казалось, что с того момента прошла целая вечность. И не то, чтобы время тянулось медленно, скорее Уилсон заметался в окружающем мире и потерял осознанность моментов. Лифт жалобно скрипит, голубые металлические стенки трясутся. Реклама ближайшей пиццерии навевает хорошие воспоминания о разговоре с Пашей. Тогда Вадиму показалось, что он узнал Паркова лучше, но каждый последующий день окунал его мордой в толчок, приговаривая "нет, нихуя, мальчик". Ты совсем его не знаешь. Вчера он свалил практически сразу, так и не рискнув покурить гашиш с Костей. Пришлось сидеть с бабушкой и её подружкой, выслушивая, как дядя Серёга из соседнего подъезда вечером нажрался водкой и уснул у неё в подъезде, мешая зайти в квартиру. Вадим замирает у входной двери, не различая ничего кроме тишины. Выходной, но на лестничных проёмах "кладбище", словно сама вселенная возжелала умиротворения. Он звенит, тыкая в несчастную старую красную кнопку и в коридоре квартиры раздаются шаркающие шаги. Кирилл открывает дверь, его вид приятно домашний и спокойный. Никакого притона или безумных подростков. Лишь старый ремонт съемной студии, облезлые обои, грязная плита и древний холодильник с магнитиками. — Это кто? — Маша в коротких белых шортиках и топе, явно для сна, встаёт с дивана и покрывается крупной дрожью. — Вадим? Уилсон за секунду суровеет, отпуская своё хорошее настроение погулять. Вид девушки разжигает чистую ненависть в грудной клетке. — Какого... — он не успевает договорить, а сказать хотелось многое. Про Кирилла долбоёба, про Машу шлюху, которая сидит на квартире друга своего парня, но... Всегда! Сука! Какое-то! Но! Паша сидящий за компьютером, рассматривающий координаты города, вдруг поворачивается, чтобы рассмотреть незванного гостя. "Вот почему Андрею сюда нельзя". Взгляды у всех непонимающие и напуганные, лишь Кирилл радостно скалится, по-животному. — Эй... — Паша взвинченный, застаный врасплох, подрывается с места, закрывая какие-то вкладки в браузере. — Кирюх... — Вы помирились? — Вадим и сам не ожидал, что его голос будет звучать разочарованно, даже обиженно. Да, они с Пашей не друзья. Но факт того, что Уилсон даже не догадался о таком исходе, больно бил по самомнению. Почему не рассказал? Почему он сам не додумался? — Да, помирились... Я... — Паук размахивает руками, его голос чуть дрожит и нетрудно понять, что присутствие Вадима здесь подвергает его стрессу. — Рассказывай ему, — Кирилл делает затяжку с пода, безразлично пожимая плечами. — Он знает про Машу и курит со мной. Ему можно. — Что можно? — Знает про Машу? — голоса Вадима и Паши сливаются. — Откуда? — берёт на себя инициативу Парков. Маша отрицательно машет головой, еле заметно, так чтобы увидел только Уилсон. "Не говори про Кирилла" — ясно различается в её глазах. И Вадим чуть задумавшись, решает прикрыть её. Хотя бы на время. Если он сейчас расскажет, что Кирилл притаскивает Маше порошок, то они снова посруться и вряд-ли Уилсон сможет что-то узнать. Обарин пускай и сучара, но здорово продвинул раздумья Вадима. Пока остальные кормили его хуйнёй, Кирилл сталкивал Уилсона с правдой в лоб и за это, пожалуй, Обарина стоило уважать. — Зрачки заметил, надавил и узнал, — уклончиво отвечает Вадим, и хоть Паша явно улавливает фальш в голосе, принимает объяснение кивком. — Ну и у Кирилла спросил, когда курили вместе. — Ты на траве сидишь? — звучит обвиняюще. — Удивлён? — Вадим усмехается и Паук выглядит пристыженным, усаживаясь обратно на кресло. — А ты тут что забыл? — Уилсон подробнее осматривает обстановку вокруг. Трава и шишки разных сортов расфасованны по пакетикам, и аккуратно разложенны вдоль стола, рядом с ними стикеры с подписями, и даже с дальнего расстояния, Вадим уверенно различает почерк Паши. Да и ручка, которую Паук нервно крутит пальцами, как делал на уроках, укориняет догадку. — Слушай, Уилсон... Блять... — Паша прячет лицо в ладонь, яростно ударяя письменной принадлежностью по столу. — Кирилл... — А чё? Я тебя покрывать должен? — Обарин усмехается, протягивая Вадиму свой под. — Рассказывай, коллега. Уилсон за товаром пришёл так-то. — Я... — думает вклиниться Вадим, но Кирилл быстро присекает его речь, жестом намекнув не болтать. Маша всё это время молчит, руками прикрывая тело. Забавно, что сейчас с Вадимом она чувствовала себя голой, но присутствие Кирилла до этого её не смущало. Паша размышляет, набивая ручкой какой-то неизвестный мотив и психанув, подзывает Вадима рукой. — Иди сюда. Уилсон двигается с места. Ноги ватные, ему кажется, что от происходящего вокруг безумия, он рухнет на пол посреди комнаты. Паша открывает вкладки, которые быстро прятал до этого и Вадим рассматривает карту города с какими-то красными отметками. Слева экрана окно неизвестного профиля телеграмма с кучей переписок, Уилсон различает пару знакомых аватарок, например Хорька. — Это... — Да, — тихо отвечает Паша, скидывая в чат с неким парнем координаты. — Ты закладчик? — Вадим пытается сохранить спокойствие в голосе, но его глаза, напоминающие пятирублёвую монету, заставляют Паркова снова спрятать лицо в ладони. — Мой кладмен — мудак! — с громким хохотом вскрикивает Кирилл, подсаживаясь к обнимающей колени Маше. — Я собирался уволиться... — Паша поникает с каждым произнесённым словом, словно скоро гордость отступит и он спрячется под стол. — Было дело! — перебивает Кирилл, указывая пальцем на свою голову. — Я думал на больничный отъеду, — он не перестаёт смеяться и его склизкий голос действует на Вадима, как красная тряпка на быка. — Ты... — Уилсон чуть дёргается в сторону хозяина квартиры и тот мигом подбирается, почуяв опасность. — Он не при чём, — Паша перехватывает Вадима за локоть, призывая остаться на месте. — Он лишь посыльный. — Да, у нашего Паучка покровитель посерьёзнее. Он кстати вечером заедет. — Кто? — Вадим смотрит только на Пашу, выискивая в чужих глазах ответы. Парков не был похож сам на себя, напоминая мученика на распятии. Некогда храбрый и мудрый человек, который своим присутствием внушал спокойствие и уверенность — трясся, нервно сжимая воротник футболки и стыдливо отводил глаза, боясь агрессии или разочарования от Вадима. Но Уилсон был слишком эмоционально взрослым или просто глупым, чтобы бросаться обвинениями. — Обарин... — и по тому, как безвольной марионеткой голова Паши обречённо упала на грудь, Вадим понял, что речь точно не про Кирилла. — Николай, Николай, Коля-я, — напевает Кирюха, но его взгляд точно также мрачен, печальная тьма полностью поглотила зрачки. Вадим замечает школьную тетрадь на столе. "Обарин К.Н." И осознание, пускай и так ясное, как июльское небо, собирается пазлом окончательно. "Обарин Кирилл.... Николаевич." Лёха Ну типа Но он с пауком близко общается очень Его батёк паука как родного любит Он парковым на сириус подкидывал — Деньги на Сириус... Откуда они у тебя? — Вадим облокачивается на спинку кресла рукой, чуть зажимая Пашу в кожанную обшивку. Парков уже не сопротивляется, полностью повинуясь происходящему и даже расслабляется, будто факт того, что теперь Вадим в курсе, сделает его жизнь легче. — От его отца. — Ты был ребёнком. — Берёт должок. — Какой нахуй должок?! — А что мне оставалось? — Паша шепчет, и Кирилл смекнув, ненавязчиво уводит Машу в ванную. — Когда к тебе приходит взрослый мужик, крышующий наркошоп и намекает, что ты ему должен бабок. — Парков чуть приближается, стараясь держать зрительный контакт с Вадимом и вернуть контроль над ситуацией. — Это не Хорёк, который тебе шишки поджигает, Уилсон. Это пиздец. Я пытаюсь выйти, каждый ебучий день и я близко, — Паша чуть выглядывает из-за спины, удостовериться, что Кирилл не слышит. — Мой дядя, батя Миши, сейчас в ментовке работает... Недавно устроился. Я сегодня надавлю на дядю Колю и дай бог слезу отсюда. — Думаешь получится? — Вадим тоже переходит на шепот, крепче сжимая кресло. Паша неуверенно пожимает плечами. Ситуация пахла таким говном, что захотелось помыться. Унести отсюда Паркова и послать нахуй Обариных, пусть едут за три пизды. — Кирюха Маше наркоту отдаёт. — Знаю, — к удивлению тяжело выдыхает Паша. — Я же не тупой. — Ну как тебе сказать... — Уилсон... — Тебе нужно было изначально матери сказать, отказаться как-то... — Он запугивал, — спокойно кивает Паша. — Пацанов ко мне подсылал... — Драки испугался? Позвал бы своих... — "Отпетушить"... Знакомое слово? — Тебя?... — голос Вадима чуть вздрагивает. — Нет, но могли. Ясно намекнули, что на мою жопу люди найдутся, — Паша истерично хихикает, протирая лицо. — И методы не меняются... Колян... — губы Паркова брезгливо изгибаются. — Странный мужик. Пронюхал, что я водил дружбу с Андреем и предположил, что сможет надавить на мою честь. Про меня тогда слухи ходили... — Паша отмахивается, чуть смущаясь излишнего внимания от Вадима. Уилсон заметив это, оттодвигается, отпуская кресло. — Что я с пидором хожу. — А ты с ним?... — Нет, — Паша отвечает грубо, сам удивляясь своему голосу. — Я вообще не знал. Про Андрея другая история, он здесь не к месту. — Ещё вопрос... — Вадим задумывается, войдя во вкус. — Мне птичка по имени Антон, как ты помнишь, нашептала, что тебя закодировать пытались... — Это щас к чему? — Паша хмурится, облокачиваясь на подлокотник. — Ты торчишь? На тусе ты много пил, но в адеквате был... Я и подумал, может твоя мать перепутала... — Мать просто с припиздоном, — Паша машет рукой у своей головы. — Я пил много, но не бухал. Она... Гиперопекающая. Для неё банка пива на выходных — алкоголизм. — А с наркотой что? — Паук поджимает губы и Вадим придвигается ближе. — Я помочь хочу... — Травка максимум и то по случаям. Тяжёлого я не пробовал, — на почту телеграмма приходит оповещение. — И помощь твоя мне не нужна, Уилсон. Я бы тебе вообще посоветовал с Хорьком и Кириллом дружбу не водить. Нахуй тебе это не нужно. — А с Андреем? — И с ним тоже, — Паша отворачивается, отвечая какому-то парню в мессенджере. — Если не хочешь в заднице оказаться. Не просто так он с ними тусуется. — А с тобой? — И со мной не надо. По крайней мере пока я здесь, — Паша кликает мышкой, отправляя сообщение. — Пашуль, — Маша выходит из ванной, несмотря на то, что Кирилл пытался преградить ей дорогу. — Я кушать хочу. Парков какое-то время, молча смотрит в ответ, а после кивает и встаёт с кресла. — Ты будешь? — неожиданно спрашивает он у Вадима и тот, на секунду обомлев, растерянно кивает. — Чебуреки погреть надо. — Паш! — Уилсону. Мы с тобой авокадо ща порежем, — разочарованно фыркает Парков. И пускает слюни следующие двадцать минут, пока Кирилл с Вадимом уплетают маслянистое тесто. Джавадова чуть расслабилась в присутствии Виленского, стала больше похожа на себя в школе, шутила и смеялась. — Я Пашу на Дайвинчике нашла! Он мне и раньше на глаза в школе попадался, да и с Кириллом я уже была знакома, я думаю "о, судьба" и лайкнула. Он мне первый написал, тоже узнал и закрутилось всё... Быстро довольно. Поцеловал он меня на втором свидании. История не романтичная конечно... — её рот не затыкался ни на секунду, Маша продолжала чуть пихать Паука, рассказывая об их знакомстве. Парков смотрел на неё странным нечитаемым взглядом со смесью теплоты и дискомфорта. Он пару раз распахивал рот, пытаясь вклиниться в диалог, но быстро захлопывал его, не желая перебивать девушку. Никто старался не обсуждать тему наркотиков и Пашиной с Кириллом работы, хотя Вадим и потерял мысль "зачем я здесь?" — его не прогоняли и он не спешил, присматриваясь к людям вокруг. Маша с Обариным будто энергетически подавляли Пашу, мешаяя раскрыться. С Антоном Парков был ярче и счастливее. Между Машей и Кириллом царила лёгкость, их объединяла тяжёлая зависимость, в то время, как Пашу тяготило происходящее. Он периодически поглядывал на часы, видимо отсчитывая секунды до прихода Обарина старшего и Вадим принял решение уйти. Паша чётко сказал, что помощь Уилсона ему может выйти боком и никакого смысла впутываться нет. Покидая квартиру, Вадим ощущал опустошение. Словно все его чувства выкорчевали, заперев в банке. В голове царила непривычная тишина. Да, он получил ответы, но не ожидал, что засрёт свою голову настолько сильно. Тишина длится недолго, стоит Вадиму заметить, что он забыл наушники на компьютерном столе. Приходится идти домой, занимая свои мысли думами. Новая информация неплохо объясняла острую реакцию на гейские шутки. Если Паше угрожали подобными намёками долгое время, неудивительно, что кукуха поехала. Парков просто стал привыкать к Уилсону — вот и внезапная снисходительность. Понял, что для Вадима — это реально шутки, а не попытка унизить. В памяти всплывает вчерашняя игра против Градограда. Вадим неосознанно старался вспомнить всё до мельчайших деталей, найти какие-то подсказки и зацепки. В самой игре естественно не было ничего необычного. Сезон только начинался, второй матч нужно было выгрызать зубами, после позорного поражения против команды Ямычей, чтобы не оказаться внизу турнирной таблицы сразу. Все выкладывались на полную, Паша не был исключением. Вратарь — одна из самых важных ролей в игре, человек которому нельзя отвлекаться и Парков прекрасно справлялся. То ли от мастерства и любви к хоккею, то ли от попытки заглушить мысли о дерьмовой жизни и невольной работе, но Паша абстрагировался идеально, оттого не заметил Обариных на трибуне. Вот именно — Обариных. Рядом с Кириллом был взрослый мужчина, с впалыми скулами и неживыми глазами. Чтобы вспомнить его, Вадиму потребовалось напрячь все извилины, что возможно. Было в этом что-то нездоровое, наблюдать за игрой молодого парня, которому рискуешь сломать жизнь. Чувство вины или низменного превосходства? Ещё и его любимая Джавадова со своей зависимостью. Хотя... Не сказать, что Виленский сильно удивился. Теперь мрачность Паши легко объяснялась, пазл сложился, но Вадиму казалось он упускает что-то важное. Будто не хватало одной маленькой детальки, милипиздрюческой. Но её отсутствие бросалось в глаза и рябило. И эта деталька — сам Вадим. Что ему делать с этими знаниями? Вести себя, как раньше? Делать вид, что он не в курсе, кто такой Паша, и не впутываться в наркошопные разборки? Уилсона душила жалость. Парков совершенно не смотрелся сидя за тем столом. Не его эта жизнь, и не должно так быть. Его жизнь — это неудачные отношения с Машей, где он чуть поиграет в спасателя, хороший аттестат, поступление на вышку, нормальная работа и искренняя дружба с богатеньким Антоном, который в будущем его подтянет. А не скидывать побитым жизнью дворнягам, вроде Хорька, координаты закладок и сесть в тюрячку. А Вадим, в меру своего пускай небольшого, но опыта, знал — закладчики долго на свободе не задерживаются. Наркошопы сливают их при первой же опасности и именно Парков полетит под раздачу. Если Николай Обарин испугается за свою измотанную шкуру, то все "лавры" достанутся Пауку. Но что Вадим мог сделать? Только ждать. Ждать информации, как повернёт диалог Паши и отца Кирилла и просто быть внимательным. Хотя оставаться в стороне Уилсону было противно до скрежета зубов. Юношеский максимализм требовал крови и правосудия. Всё таки Паша его зацепил своими фразами и действиями, рвением к освобождению и нежеланием впутывать остальных. В нём чувствовалась немногим свойственная доброта к миру, даже нежность, а хорошего человека — всегда жалко. Домой идти недалеко. На телефон трезвонит Василиса, но разговаривать Вадим не в настроении. Он отвечает на вызов и виноватым голосом отказывается от встречи. С Асей тоже нужно что-то делать. Взять ответственность и объяснить девушке, что в общении с ней он не нуждается. Искра, искра, искра... Сердце не билось, не болело. "Стерпится, слюбится" — позиция слабаков. Как бы странно не звучало, но по своим родителям Вадим давно усвоил одну простую истину. Терпеть — намного легче, чем воевать. Жертвенных людей нельзя ругать или миловать, они питаются эмоциями спасателей и ненавистью агрессоров. Старая добрая Лиза со своими психологическими книжками... Треугольник Картмана въелся в мозг и накладывался на жизненные события. Это ведь такая простая система, подходившая ко всему. Например, мама — жертва, отец — агрессор, а маленький Вадим с бабушкой — спасатели. Но вот в чём загвоздка, которая приходит страшным осознанием тёмной ночью после очередной поездки к материнской могиле — мама тоже виновата. Агрессор и жертва — это не история о красавице и чудовище. Это история о симбиозе. Жертва не существует без агрессора. Если причина боли исчезает, кем являлся отец Вадима, то жертва сама находит нового агрессора, как и случилось с матерью. И именно поэтому Паук так сильно зацепил Уилсона. Он не был жертвой. Он не питался эмоциями спасателей, а Вадим уверен, ему многие хотели помочь. Вместо того чтобы жаловаться и продолжать терпеть — Паша боролся. И такого человека Вадим неосознанно захотел защитить ещё сильнее, как теперь верный вратарь отстаивал его ворота. Не потому что думал, что Паук не справится, а потому что хотел приблизить, ускорить его победу. — Вадим! — звонкий мальчиковый голос раздаётся за спиной, Уилсона пихают в поясницу. — О, Мишаня, — Уилсон искренне улыбается, оголяя зубы. Печаль отходит на второй план мгновенно, детское лицо пробуждает теплоту в груди. — В футбол пойдёшь? — брат Паши переминается с ноги на ногу, бросая взгляды на своих одноклассников. — Я вас раздавлю, — Вадим хихикает, пряча руки в карманы. Приходилось нехило нагинаться, чтобы слышать, что говорит Миша. — Брата ждёшь? — Нет, он у себя дома наверное, — мальчика окликивают, но он отказывает друзьям, чуть оборачиваясь и отмахиваясь рукой. — Я думал, вы вместе живёте. — С чего вдруг? Мы двоюродные. Последнее время редко общаемся, он со своими взрослыми... — Миша на секунду грустнеет, брови опускаются, а глаза устремляются разглядывать упавшие осенние листья. — У нас с Пашей... — Парков младший оживляется, наравясь завязать диалог. Его быстрая смена настроения казалось Вадиму безумно забавной. —...отцы братья, я говорил. Мой папа Денис, Пашин дядя Рома и ещё дядя Боря, — Миша загибает пальцы. — Во-от... Три брата, — мальчик икает. — У дяди Бори с тётей Мариной детей нет, но мы с Пашей у них росли. Наши родители занятые, особенно у брата. — А как ваших мам зовут? — Вадим, психанув, присаживается на корточки. Шея ныла от постоянных наклонов. — Мою Рита, — Миша очень ярко улыбается, вопросы о маме его радовали. — Она врач! Ой, — он чуть подскакивает. — А папа в полиции! "Я в курсе" — в мыслях усмехается Вадим, но виду не подаёт. — А Пашину маму Маша зовут, как его девушку! — Она тебе нравится? — Уилсон чуть наклоняет голову в сторону. — Я её... всего один раз видел близко, — Миша дует губы, раздумывая. — Она очень милая, киндер мне принесла и красивая очень. Волосы оранжевые, ой, рыжие! — мальчик треплет свою причёску. — Ну и чудесно, — Вадим устало зевает, на улице заметно похолодало, густые облака заслонили дневное солнце. — Сникерс доешь? — Доем! — Миша лыбится, напоминая хитрого грызуна. Вадим выуживает из кармана остаток батончика, от хруста обёртки у ребёнка скапливаются слюни. — На! — Уилсон с размахом впечатывает приз Мише в ладонь. — Он растаял правда. — Плевать, спасибо! — пацан расскрывает упаковку и сразу запихивает в себя половину, измазывая губы. — Я пошол, мефя... — Миша делает паузу, дабы прожевать и шумно сглатывает. —...друзья ждут! — Рот протри, а то, как говна нажрался! — кидает Вадим ему в спину, наблюдаяя, как детская фигура бегом добирается до площадки, перепрыгивая цветной железный заборчик. Телефон звенит в кармане, Уилсон поднимает трубку. До дома осталось лишь перейти дорогу по пешеходу. — Ты в Доту летишь? Через минут десять, ща я пожру, — раздаётся хриплый голос Кости под громыхание посудой. — Мам, а че есть? О-о, слышал? У меня роллы. — Иди нахуй, уебан, — ржёт Вадим, вспоминая сколько у него денег на счету. — Да, в Доту пойду. Хмурый — зараза, разжёг аппетит. Поэтому пришлось скидываться с бабушкой, выбирая из огромного меню, чем удовлетворить свою грешную душеньку. В окружении онигири с крабом и двух чикенбургеров, Уилсон усаживается за компьютер. Чувствует он себя по-истинне прекрасно, даже несмотря на произошедшее днём. Уставшее от жизни лицо Паши до сих пор маячило перед глазами и отвлекало от игры, но Вадим старался утешить себя, развлекая тиммейтов шутками в духе "Отправляйся к моей мамаше, сука", убивая очередного кретина из вражеской команды. Страшно думать о том, что пока он играет, решается чья-то судьба. Парков сейчас срётся со взрослым мужиком, кто знает, возможно на него подняли руку. Нога под столом дёргается, хочется уснуть, чтобы поскорее увидеть Пашу в школе. Спросить как всё прошло, рассказать старшим и друзьям, вытянуть его из болота силком. Вадим набрался неизвестной решимости, смакуя новое чувство. Хочется разболтать о секрете всему свету и Уилсон не сдерживается. Выходит из игры, прощаясь с Костей и набирает номер Лёхи. Они так давно не созванивались, что первые секунды после неловкого "Здарова", проходят в тишине. Разлука даёт знать о себе такими мелочами. Лёгкое шуршание в трубке, неуверенность в том, как и о чём говорить. Это съедает, но Вадим не привык сдаваться. — Я тебе щас такое расскажу, нахуй! — выпаливает он резко и громко, что Лёха на конце провода посмеивается, подбадривая его запал. Вадим пускается в подробный пересказ, не умалчивая ничего. Хромову он доверил бы свою жизнь, что уж говорить о чужих секретах. Рассказать Уилсону = рассказать Лёхе. С редкими исключениями... Он не умалчивает ни единой детали, чтобы друг погрузился в историю целиком, как полноценный участник, тот старается не перебивать, лишь мычит с разной тональностью подстраиваясь под эмоции. Время уже достигло позднего вечера, когда Вадим позволил себе облегчённо выдохнуть, заваливаясь на кровать. — Мы должны помочь, — заключает друг. На секунду захотелось прикопаться к этому глупому неуместному "мы", но язык непослушно прирос к нёбу. Это очень правильное и тёплое "мы". Потому что никогда в жизни Вадим не посмел бы сказать "я", зная, что Лёха стоит за его спиной. Пускай и фигурально. — Я мог бы деду намекнуть, он же дохуя крутой в нарко-отлове. Он Обарина припугнул бы, — Хромов шумно зевает. — Твоего деда бог крайний раз посрать отпустил. Последние морщины доживает плесень. — Да, не варик. Да и для этого мы в городе должны быть, а раньше новогодних я в Марлов не заявлюсь. Да и он своей клюкой нихуя уже не сделает. — Других идей нет? — Подожди кароче пока, а я кое-что нарулить попробую. — Чего удумал? — Филиппу напишу. Старые долги припомню. — Может я с ним побазарю? У меня каждый день его ебальник перед лицом. — Не, не, — голос Лёхи звучит на выдохе, видимо тот устало потянулся. — Это личное. — Ни-ху-я се-бе, — кривит голос Вадим. — Ох, "личное". У тебя только дерьмо в кишках личное, ублюдыш. Че за приколы? — Всё тебе расскажи. Сам-то, небось, ссал мне секрет Пашка рассказывать. — Да это с хуя ли? — С того что про Антона не рассказал. — Откуда? — Птички, малыш Вадик, птички. Они везде. — Петя? — Угадал, сука, — ржёт Лёха и Уилсон краем уха улавливает звуки игры "Block Blast!". — Ты чё, тварь, в кубики хуяришься, пока я тебе душу изливаю? — Да, не ебу куда ебанный квадрат ставить, — ровно отвечает Лёха. — В бочину его прихуячь, я всегда так делаю. — Да у меня тут пирамида Хеопса, куда мне этот квадрат впандюривать? Вечно засрут как всегда, зато как одноклеточный квадратик дать, так хуй мне с маслом. — А ты попробуй игру удалить. — А ты попробуй в окно выйти, вдруг полетишь. — А вдруг полечу и насру тебе на окно. — А вдруг я тебя бычком оплёванным собью, будешь в кустах гнить лежать. — А вдруг я стану крутым зомби и откушу тебе жопу. — Всё заебал, — Вадим слышит, как друг улыбается. — Мне вставать в пять, Диану встречать. — Совсем ебу дал? — А чё у тебя с Асей? Вадим замолкает, не зная что ответить. Благо с Лёхой ничего объяснять не требовалось и тот понятливо хмыкнув, грустно вздыхает. — Ну... Не судьба. — Да сам знаю, — отмахивается Уилсон, принимая сидячее положение. — Брелок мне ещё подарила... А я не ебу, не вставляет меня просто. — Ты не хуй, чтобы тебя вставлять. — Ты понял. — Понял, понял... — Лёха переворачивается на бок, отчего в телефоне раздаются помехи. — Ну ты это... Не загоняйся. Всё ещё будет. — Да я только рад. Не планировал становиться смазливой влюблённой лужей ближайшее время. Мне твоих слёз хватает, утоплюсь скоро. — Любовь любит приходить, когда её не ждёшь, — Вадим готов поклясться, что Лёха коварно улыбнулся. — Я люблю только твою маму. — Фу, блять. — Она никогда меня не предаст. Спрашивает про меня? — Спрашивает... Сказал, что ты весишь две сотки и колешься героином. — Вот паскуда. На новогодних я уведу её, будешь называть меня папой, сынок. — Бля, мне правда пора, — Лёха звучит искренне расстроенно. — Глаза слипаются. Спокойной ночи, папа. — Ложись, сыночка. Хромов отключается, а Вадим не может перестать лыбится. Бабушка зовёт его ужинать и единственное, что продолжает нервировать — отсутствие Паши в сети. Гад ползучий, так и не объявился. Уилсон думает позвонить, задерживая палец на зелёном значке, непозволительно долго, но откидывает телефон в сторону. — Ты нервный, — шепчет бабушка, накалывая на вилку куриную отбивную. — Завтра что-то серьёзное? — Нет, всё в порядке, — Вадим прячет взгляд, рассматривая синий узор на тарелке, и противно скрипит вилкой по керамике. Бабушка что-то неразборчиво мычит в ответ, отправляя еду в рот. — Петя заходил, картошку баб Тамара передала, — она косит взгляд на крупный мешок. — Забыла попросить на балкон отнести. — Поем, отнесу. — Вадим? Её взгляд обеспокоенный, через чур заботливый, что раньше было изредка. Видимо Уилсон и правда палился, взять хотя бы эту грёбанную ногу, которая уже болела от нескончаемых подёргиваний. — Ты раньше меня не допытывала. — Да у тебя всегда на лице написано, потому что ты врёшь так же часто, как дышишь, — она медленно откидывается на спинку стула. — А сейчас ты странный. — Почему же? — Вадим хмыкает, язвительно выгибая бровь. — Ответственный. Уилсон сдерживается, дабы не подавиться едой. — Весь вечер хмуришься, с кем-то споришь. И думаешь, думаешь, думаешь, — она стучит подушечками пальцев по столу. — Не как обычно в облаках витаешь, а будто ограбление банка в головёшке планируешь. — Проблемы у моего... Вадим затихает, вилка прекращает двигаться и противный скрип исчезает, уступая место звону в ушах. Моего знакомого? Товарища? Одноклассника? Сокомандника? Друга? Уилсон не знал, как его обозначить для бабушки. "Чел есть забавный, ну такой вайбовый, я про него инфу нарыл". Но ей так не объяснишь. —...Паука. — У твоего паука? — бабушка вскидывает бровь, как часто делал сам Вадим. — Да, — Уилсон цепляется за эту "соломинку" и придвигается ближе к столу, чуть наваливаясь. — Его окружили ящерицы и планируют сожрать, а он, вместо того чтобы пожаловаться своим друзьям птичкам, которые легко этих ящерок сожрут, хочет решить всё сам, чтобы птички не отравились. — А ты кто? Птичка? — Я стороний наблюдатель...ммм...мимо проходил. — Как же ты стороний наблюдатель, если это твой паук. — Не мой это паук, я оговорился, — отмахивается Вадим. — Это просто прикольный паук, но он не мой. — А ты можешь сам съесть этих ящерок? — Нет, они сильнее. — А вытащить паучка из ловушки? — Не факт, но у меня есть шансы... И свои друзья птички. — Если паучок не хочет звать своих птичек, позови своих, — бабушка жмёт плечами. — Или подожди и увидишь, как паучок сам сбежит. Они умные существа, сколько не пизди всё равно все углы в паутине, — бабушка закатывает глаза. — Хоть спасибо мух жрут. — Спасибо, — кивает Вадим, вставая из-за стола. — Я подумаю. — И хватит лицо такое делать. Правильно Петя говорит, если продолжишь так хмурится, то к тридцати глаз за бровями видно не будет, наползут. Ты своей злой мордой всех девок распугаешь, даже я уже на тебя смотреть ссусь порой. — Ой, не мурчи, — Уилсон хватается за большой мешок, стараясь взяться по-удобнее. — Вы монголо-татарское иго им прокормить хотите? Я столько не сожру. — У Тамарки уже котелок не варит, на пенсии скучно. Насажала все грядки, вот и сбагривает. — Пусть продаёт на рынке, раз скучно. — На твой день рождения сделаем праздник картофеля. — До моего дня рождения ещё дожить надо.

***

Ася Доброе утро) Вот что человек, с которым вы в неясных отношениях, хочет сказать подобным сообщением? Что она сегодня добра этим утром? Или хочет, чтобы добрым был Вадим? Может это утро началось с добрых вестей, или люди кругом подозрительно добрые? Может добро в том, что это утро вообще наступило? Вадим отвечает ей коротким "Доброе" и зевнув, заваливается обратно в постель. Слишком много добра. Понедельник день тяжёлый. Оттого глаза разлепить адски трудно. Трусы скомкались в очке, поэтому приходится с хрустом потянутся животом вверх, чтобы вытащить ткань. С кухни раздаётся грохот, телевизор орёт на полной громкости, вещая, что овнов сегодня ждут неприятности в межличностых вопросах. Вадим рад, что не верит в астрологию, хотя признаться честно, он и сам не ждёт ничего хорошего. Погода ещё на редкость мерзкая. Ночью влил дождь, солнечные лучи тяжело проходят через тучи и улица —оказалась во власти северных порывов ветра и колющей нос прохлады. Берёза у дома старчески склонилась листвой к крыше, отчего разносился режущий слух шелест листвы. — Ты опаздываешь! — кричит бабушка и Вадим, шумно выдохнув, встаёт с кровати. Любимый красный чай воняет на всю кухню и Уилсону становится плохо от ядрёного запаха. В мыслях пустота, а ноги и запястья ломит после неудобной позы сна. Двадцать девятое сентября началось паршиво. Не зря Вадим ненавидел это число. Петя любезно ждёт его у подъезда, наблюдая, как сонная туша Уилсона спускается по ступенькам. Часть сигарет в пачке разломилась пополам, Вадим плаксиво сползает, оседая на корточках. Распутин хоть и старался посочувствовать другу, но вышло излишне плохо. — Здоровее будешь. Дорога до школы проходит в тишине, Вадим никак не может сконцентрироваться на реальности, в мыслях лишь Паша и происходящее с ним дерьмо. Сигарета медленно тлеет в руке, оставляя на кривых пальцах горелый запах. Края ногтей чернеют от скопившейся грязи, когда Вадим пытается разобрать одну из сломанных сигарет. Косяк выходит ломким, но чуть задержавшись и благополучно проебав первый звонок, он умудряется покурить и выслушать крики Пети о развивающемся кретинизме. Школьные коридоры опустели, Вадим уговаривает друга не торопиться и они медленными шагами ступают по кафельным плитам. Тишина оглущающая, Уилсон оттягивает момент до вхождения в класс, боясь увидеть что-то неестественное и странное на лице Паши. Они успешно обходят директрису, наблюдаяя, как рыжая огненная копна проходит в учительскую. Петя шепотом причитает, что Вадим снова нарушает его планы и портит его успеваемость, на что Уилсон взрывается и тихо кричит о том, что Распутин его заебал в край своей правильностью. — Вы что тут делаете?! — за спинами звучит возмущённый возглас Арсения Филипповича. — Почему не на английском? — А сейчас английский? — Вадим удивлённо округляет глаза, строя из себя дурочка. — Распутин, живо в кабинет! — командует классный руководитель. Он следит, как Петя смущённо извиняется, направляясь налево по коридору к своей второй группе и переводит взгляд на Вадима. — Что происходит? — Арсений Филиппович... — Я столько лет отдуваюсь за тебя перед учителями, — классный руководитель выглядит оскорблённым, словно сам факт, что ему приходится объяснять очевидные вещи, приводит его в неудоумение. — Лишь одна просьба... Не создавать проблем. — Простите. — Пошли, — Вадима берут за шкирку, передавая шанс на расправу Анастасии Михайловной. До кабинета они доходят слишком быстро, Арсений Филиппович напрочь забыл о боли в тазу. Учительница лишь насмешливо закатывает глаза, впуская ученика. И к своему искреннему ужасу Вадим обнаруживает пустующую парту на месте Паши. Паук исчез из социальных сетей и школьных будней. И завтра, и на следующей день его лик не предстаёт пред Вадимом. Ни единой весточки. И так до самого октября.