Солнечные блики в твоих медовых глазах

В Такэру, находившемся на некотором отдалении от центра Кайто, царила благостная тишина. Никаких широких магистралей, бесконечного потока проезжающих машин, на чистых опрятных улицах ни души. Такэру считался элитным районом. Аккуратные асфальтированные дорожки вели вверх по склону, к не менее аккуратным улочкам, по бокам от которых высились дома. Дома разительно отличались от тех, что были в моём районе. Я бы даже сказал, что это были особняки — большие, многоэтажные, с высоким забором и в ультрасовременном стиле. Ориентировался я благодаря табличкам с выгравированными на них фамилиями жильцов, но, сколько ни поднимался в гору, никак не мог найти ни дом Тачибаны, ни дом Амано. Мимо проехала чья-то блестящая серебристая иномарка, где-то за забором лаяла собака. Солнце стояло в зените и пекло макушку. Я весь вспотел. Пакет с апельсинами, купленными для Амано, врезался в пальцы. С каждой табличкой росло беспокойство — что, если Тачибана солгал, и Амано вовсе не в Такэру живёт? Вдруг решил поиздеваться? Но я всё равно продолжал идти, намереваясь подойти к каждому дому в округе, надеясь, что тревожная догадка о замыслах засранца не окажется верной. Наконец, добравшись до тупика, измождённый жарой и долгой ходьбой, я нашёл то, что искал — перед глазами предстал высоченный забор из белого кирпича, а табличка с фамилией указывала на то, что за ним скрывался тот самый дом. Женский голос в динамике домофона отозвался почти сразу после звонка: — Да? Я, прокашлявшись, поздоровался, представился и обозначил цель своего визита. На пару секунд воцарилась тишина, затем дверь отворилась, и я впервые ступил на территорию семьи Амано. Вымощенная булыжником подъездная дорожка вела прямо к крыльцу величественного особняка, возвышавшегося надо мной тремя этажами. Особняк выглядел потрясающе: современно, но одновременно с этим по-классически. Никаких огромных окон во всю ширину стен, непонятных геометрических форм, замашек на футуризм — этого всего я насмотрелся, пока изучал Такэру. Светлый облицовочный кирпич, обычная, невычурная планировка, просторная веранда с подвесным креслом из ротанга. Дом не казался холодным и негостеприимным, меня, вторженца, это успокаивало. Сам участок не уступал в размерах. Меня особенно удивило наличие бассейна шезлонгами и многочисленные цветущие клумбы. Около гаража был припаркован тёмно-красный вычищенный до блеска Lexus, вроде бы модель RX350. В моделях авто я разбирался несильно, но знал, что дядя хотел себе машину именно этой марки. Готов поспорить, он бы убил за такую тачку. Я и сам смотрел на всё это великолепие с открытым ртом, мысленно прикидывая, кем же нужно работать, чтобы позволить себе такой огромный дом и такой автомобиль. Я подошёл ко входу, и дверь передо мной открыла женщина. Старенькая и морщинистая, с большими выпуклыми глазами и очень смуглой кожей, она совсем не была похожа на Рина, ни капли. Догадка о том, что эта женщина могла быть его бабушкой, тут же исчезла, стоило женщине заговорить и поприветствовать меня — по речи и акценту я понял, что она даже не японка. Чтобы выказать уважение, я поклонился, и женщина поклонилась в ответ. — Проходите в гостиную, я предупрежу молодого господина о вашем визите, — вежливо проговорила она, приглашая меня в дом. Я немного опешил от такого формального приветствия, но всё же за женщиной последовал. — Простите, а вы…кто? — спросил я. — Канья, — просто ответила женщина. — Я помощница госпожи Амано. Присаживайтесь. С этими словами Канья исчезла, оставив меня на пороге гостиной. Той самой, что я потом вспоминал многие годы, поскольку в первый мой визит она, можно сказать, запала мне в душу. Это была прямоугольная комната, находившаяся на солнечной стороне, светлая, просторная и тёплая. Диван и кресла были обтянуты светло-серой однотонной тканью, на них лежали симпатичные пухлые подушки с красивой вышивкой в синих и серебристых тонах. Я присел на диван, стараясь ненароком не задеть стоявшие на кофейном столике многочисленные рамки с фотографиями, и продолжил осматриваться. Я вбирал в память каждую деталь вокруг. На противоположной от дивана стене — внушительного размера плазменный телевизор (за такой дядя тоже бы убил), под ним — низкий стеллаж с установленным на нём видеопроигрывателем, полки стеллажа забиты бесчисленным количеством компакт-дисков, а у окна музыкальный центр. На выкрашенных в приятный серый цвет стенах — несколько картин с яркими абстрактными изображениями, которые я тогда принял за обычный декор. В гостиной, как и на территории участка, как и в самом Такэру, стояла приятная умиротворяющая тишина, из приоткрытого окна слышался только шум садового опрыскивателя. Всё это в сумме действовало на меня, как медитация, и переживания начали утихать. Вскоре в гостиной появилась женщина и, взглянув на неё, мгновенно подумал: это Амано Рин, только в женской версии. Потому что сходство считывалось моментально: те же цвет и разрез глаз, такая же форма лица, такой же изящный ровный нос. Красивая, молодая, пышущая жизнью госпожа Амано. На вид — лет тридцать пять, ведь я не знал, что на самом деле тогда ей было сорок восемь лет. Увидев меня, она широко улыбнулась и бодрым шагом подошла ближе. Я же вскочил с дивана, и, из-за того, что я волновался и из-за её безумного сходства с Амано, так получилось, что я крепко врезался коленом в кофейный столик. Рамки на нём с громким треском попадали плашмя. От стыда я зажмурился, мысленно взмолился, как бы не оказалось, что они все разбились. — Простите, госпожа, — поспешно извинился я, попутно кланяясь и дрожащими руками устраняя образовавшийся беспорядок. К счастью, рамки не разбились. — Ничего страшного, — успокоила меня госпожа Амано. Голос у неё был мягкий и мелодичный, тон — лёгкий, без тени высокомерия. Она изящно опустилась в кресло напротив, а я, сгорая от стыда, снова уселся на диван. — Это…это для Рина, — пролепетал я, протягивая ей пакет с апельсинами. Госпожа Амано к пакету не притронулась. — Меня зовут Амано Рёко, — пристально глядя на меня, представилась она. — Я мама Рина. Рада знакомству. И в довершение лишь слегка склонила голову. Мысленно мне хотелось убиться — вот с чего нужно было начинать, а не с дурацких апельсинов! Извинившись снова, я представился ей, как одноклассник и приятель Рина. Когда с приветствиями было покончено, только тогда госпожа Рёко взглянула на злосчастные апельсины. — Мне жаль, но у Рина на них аллергия. Чувствуя себя идиотом и всё ещё протягивая пакет, я выпалил: — Тогда это вам. Госпожа Амано тепло и несколько снисходительно улыбнулась мне. Должно быть, именно в тот момент она впервые подумала о том, какой же я хороший мальчик. Вошла Канья с подносом и принялась ставить на краешек кофейного столика графин с лимонадом, стаканы и тарелочки с конфетами, печеньем и прочими угощениями. Пока госпожа Амано наблюдала за ней с задумчивым выражением лица, я украдкой её оглядел. Несомненно, госпожа Амано обладала безупречным стилем. Даже в домашнем облачении — свободного кроя кардигане и брюках бежевого цвета — виднелась дороговизна и тонкий вкус. Украшения — неброские серьги и подвеска из белого золота — прекрасно сочетались с её красотой. А ещё меня восхищало то, как она держала себя — сидела ровно, двигалась плавно и грациозно, прич      ём без любого рода манерности. Во всём её облике сквозили некая сдержанность и тихое благородство — Рин определённо унаследовал эти черты от своей матери. Чем больше достоинств я замечал в облике госпожи Амано, тем более жалким чувствовал себя. Неказистый, не особо опрятный, вспотевший в своём жёстком полиэстеровом пиджаке — самый обычный пацан, деревенщина, грубо говоря. Хорошо хоть свои стоптанные кроссовки оставил у порога. В идеальной обстановке гостиной, рядом с безупречной госпожой Амано, я ощущал себя, как пыль с дороги. Казалось, прикоснусь к чему-нибудь и обязательно запачкаю. — Рин скоро освободится, и Канья тебя к нему проводит, хорошо? — доброжелательно произнесла госпожа Амано, когда Канья вышла за дверь. — Угощайся. Ободряющие нотки в её голосе снизили градус моей тревожности. — Давно вы с Рином дружите? — поинтересовалась госпожа Амано, гостеприимно пододвигая ко мне тарелку с печеньем. — Мы…не так часто общаемся в школе, но всё же мы в хороших отношениях, — уклончиво ответил я, решив, что нагло врать матери Амано не стоит. Госпожа Амано понимающе кивнула и тут же завалила меня вопросами обо мне самом и о моей семье. Я честно рассказал, что раньше жил в Сендае, что сейчас живу с тётей и дядей, так как моих родителей нет в живых. Госпожа Амано пила лимонад и внимательно слушала меня. Ничто в её лице не дрогнуло, когда я коснулся темы родителей, как это обычно бывало — ну, всякие дядины родственники, зная мою историю, всё норовили меня пожалеть, а это только бесило — и этим госпожа Амано понравилась мне в том числе. Я видел в её глазах живой интерес и не считал её расспросы странными — конечно, ей хочется знать, с какими людьми общается её сын. Единственное, о чём я умолчал, так это об отношениях с семьёй Мацуда. Вываливать подробности своей несчастной жизни отшельника я не хотел. — Твои тётя и дядя хорошие люди, — заключила госпожа Амано с теплотой в голосе, когда я кратко поведал ей о них, конечно, без нелицеприятных деталей. — Да, это точно, — просто кивнул я, невольно вспоминая, как ощущается дядин кулак на моей скуле. — Госпожа Амано, могу я спросить, где было сделано это фото? На самом деле, я хотел сменить тему. Но и узнать ответ на свой вопрос тоже. А указывал я на одну из фотографий на кофейном столике. На ней — госпожа Амано с маленьким Рином на руках, а рядом широкоплечий мужчина с каштановыми волосами обнимает её за талию, на фоне — какой-то водопад, явно за пределами Японии. Почти каждая фотография была в таком же ключе: мать, отец и сын — красивая образцовая семья. Отличались они, в основном, декорациями на фоне и возрастом Рина. По фотографиям я понял, что у Рина нет братьев и сестёр. — А, это… — Госпожа Амано ни миг замешкалась, её губы дёрнулись, и она несколько нервно провела рукой по зачёсанным в гладкий хвост волосам. Она взяла фотографию в руки. Дорогая увесистая рамка прекрасно смотрелась в её женственных руках с пудрово-розовым маникюром. — Это Ниагарский водопад, — объяснила она. — Нам с супругом и Рином удалось побывать там, когда Рин был совсем маленький. — Понятно, — кивнул я, от моего внимания не скрылось то, с какой интонацией госпожа Амано произнесла слово «супруг» — было в этом что-то отстранённое, будто она говорила о ком-то постороннем. Тогда я вспомнил о припаркованном на улице Lexus — сложилось стойкое ощущение, что машину водила сама госпожа Амано и что сам глава семьи либо бывал дома редко, либо вообще там не жил. Но времени размышлять об этом не было, поскольку вошедшая в гостиную Канья сообщила, что проводит меня к Рину. Я поблагодарил госпожу Амано за угощения. — Если что-то понадобится, позовите Канью, — сказала она мне напоследок, а я кивнул и позволил горничной увести себя наверх. Канья разговорчивостью не отличалась, поэтому путь от гостиной до комнаты Амано мы проделали в полной тишине. Пока мы шли, я мог беспрепятственно оглядываться и пришёл к выводу, что весь дом, помимо гостиной, был идеален. Всё в светлых тонах, ни одной портящей вид детали и, ко всему прочему, безупречно чисто. Комната Амано находилась в конце коридора на втором этаже. Канья, улыбнувшись мне напоследок, молча удалилась, так и не подсказав растерянному мне, можно ли сразу войти или предварительно постучать. Всё-таки я ступил на чужую территорию без приглашения, поэтому решил на всякий случай постучать. С замиранием сердца ждал ответ и повернул ручку только, когда услышал за дверью приглушённый голос Амано: — Входи. Его комната понравилась мне сразу, даже больше, чем всё то, что я уже видел по пути. Она оказалась просторной, в два, даже в три раза больше моей. По обустройству и интерьеру она сильно отличалась от общего интерьера: всё в тёмных приглушённых оттенках и лёгкий беспорядок. У окна небольшой столик с компактным виниловым проигрывателем и целой коллекцией пластинок. На столе стопка учебников, массивные чёрные наушники, рядом примостился горшочек с миниатюрным кактусом. Книжный стеллаж и кресло-мешок, в который небрежно повалена груда одежды. Амано сидел на кровати по-турецки с ноутбуком на коленях, в домашних штанах и футболке. На фоне тёмной одежды белым пятном выделялся гипс на левой руке. Когда я захлопнул за собой дверь, он поднял на меня взгляд, и меня пронзила лёгкая дрожь. — Привет, — сказал он и снова стал смотреть в экран. Я ждал, пряча потные ладони в карманах брюк и пытаясь прочесть выражение его лица — что он чувствует по поводу моего визита? Раздражён? Зол? Или ему всё равно? Решив, что первым делом следует объясниться, я начал говорить: — Мне сказали, что ты болеешь. Хотел тебя навестить. Ну, вдруг нужна помощь с домашними заданиями…Или вдруг тебе скучно. Я ещё апельсины принёс, но твоя мама сказала, что у тебя аллергия, так что…Извини, что так внезапно. Если помешал, могу уйти. Я просто…ну… Заткнуться было неимоверно сложно. Меня несло, слова сами вырывались изо рта. Казалось, что если умолкну, то это будет полный провал. А так Рин молча слушал, и у меня была надежда на то, что если я объясню всё от и до, он меня точно поймёт правильно. Каждой клеточкой своего тела я чувствовал его внимательный взгляд, и всё больше внутри меня росло сожаление: зря я приехал, надо было развернуться и уйти, ещё тогда, как только из дверей дома показалась Канья. Когда я умолк, поскольку не знал, что говорить дальше, Амано улыбнулся. Прямо, как тогда, в магазине, когда сказал, что знает меня. Затем он захлопнул крышку ноутбука, встал с кровати и, подойдя к окну, поманил меня к себе. — Давай покурим, — предложил он, открывая створки. — Но внизу твоя мама, — обомлел я. — И Канья. — И что? — Рин безразлично пожал плечами, и щелчком вытащил из пачки две сигареты. — Они сюда не заходят без стука, не беспокойся. Помешкав, я всё же отказался. Тётя меня бы просто убила за такое. Неужели он совсем не боится? — Не поможешь мне? — спросил он с зажатой в зубах сигаретой, кивнув на зажигалку. — Подкури мне. Я повиновался, хотя не совсем понял, зачем он меня об этом просит — его здоровая рука была свободна. Это что, проверка такая? Я щёлкнул зажигалкой, но не успел поднести его к сигарете. Амано сам приблизился, прилично сократив расстояние между нами. Подавшись вперёд, он погрузил кончик сигареты в подрагивающее пламя, а я, как завороженный, наблюдал за тем, как красиво огонь отражается в его глазах, как сияют ресницы. От Рина исходил аромат шампуня, а волосы были влажные — он только недавно вышел из душа. Пока я смотрел на него, держа зажигалку, пока вдыхал этот аромат свежести, где-то на задворках сознания промелькнуло: зачем, чёрт возьми, он меня об этом попросил?! Вскоре он отстранился, глубоко затянулся и выдохнул в окно густой сизый дым. Затем снова взглянул на меня, опять с той же самой улыбкой, но ничего не говорил. Я не мог больше выносить молчание. — Что…случилось? — выдавил я, имея ввиду загипсованную руку. Рин ответил так, будто речь шла о пустяках: — Я был на каникулах на Окинаве, занимался сёрфингом. Неудачно приземлился на доску, и вот. Ещё три месяца ходить с гипсом. Оперевшись локтями о подоконник, он бесцеремонно стряхнул пепел в открытое окно. Я посмотрел вниз, на клумбу во дворе — если он вот так стряхивает пепел из окна каждый день (а если ещё и окурки бросает), то цветочки остаётся только пожалеть. — Надеюсь, ты скоро пойдёшь на поправку, — сказал я. — А как твои каникулы прошли? — спросил Амано, но, как мне показалось, без особого интереса в голосе. — Ничего интересного, — честно ответил я. — Работал. Он несколько безучастно кивнул. — Точно, мы же виделись. Разговор сам собой завершился. Рин докурил сигарету и, как я и догадывался, просто выбросил окурок в окно. — Спасибо, что навестил, — сказал он. — Да не за что. — Я немного стушевался. Не был ли этот жест попыткой меня спровадить? Этакая фраза из разряда «спасибо, что пришли, а теперь проваливайте», какие говорят, когда гости совсем засиделись. — Есть за что, — невозмутимо возразил Рин и уселся на край кровати. — Ну, я пойду, — неуверенно сказал я. Но Рин взглянул на меня удивлённо. — Ты же только что пришёл. Побудь ещё. Жестом он снова поманил к себе, приглашая сесть рядом. — Что слушаешь? — спросил он, кивком указав на мои наушники. — Ну, разное… — Я сел рядом и протянул наушники ему, Амано надел только один, а второй дал мне. Заиграла бодрая и зажигательная What Difference Does It Make от The Smiths. Я вспыхнул — что может быть более смущающим, чем включать кому-то свои любимые песни? Но, к моему удивлению, Амано стал легонько отбивать ногой ритм. — У тебя отличный вкус, — сказал он, и я тогда подумал, что The Smiths, чёрт возьми, лучшая группа в мире. — Тебе нравится? — с едва скрываемой надеждой в голосе спросил я. Такое вообще мало кто слушал. Мабучи, например, мой музыкальный вкус считал странным, говорил, что я любитель заунывного британского дерьма. — Люблю эту группу, — признался Амано. — Но именно этот альбом не слушал. — А как тебе эта? — И я принялся листать плейлист в поисках нужной песни. Так мы где-то полчаса проболтали о музыке. Оказалось, что общего у нас больше, чем кажется. Помимо The Smiths, мы оба обожали Deftones, The Cure и Radiohead. Любимая певица Амано — Shiina Ringo. Он вообще оказался большим меломаном, впрочем, это стало понятно, едва я увидел винил. Ведь ну кто вообще ставит себе винил, не являясь ценителем музыки? Амано, заметив, что я смотрю на проигрыватель, сказал: — Это Crosley Voyager. Я хотел купить здесь, но папа прислал из Штатов. Там на обратной стороне гравировка с моим именем. Это было произнесено без капли хвастовства, скорее с неким восхищением и теплотой — Амано явно ценил красивые памятные вещи. — А чем…твои родители занимаются? — спросил я осторожно, не сумев удержаться от любопытства — желание узнать больше перевесило. — Ну, мать не работает, — ответил он несколько скучающим тоном, будто эта тема не то что была слишком личной, скорее просто его не интересовала. — У папы своя студия в Токио, филиалы в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, поэтому он практически живёт на три города. Он продаёт всякие картины, скульптуры, выставки организовывает. Это, кстати, его работа. Он кивнул на постер на стене, на который я сначала не обратил внимания. В абстрактном геометрическом рисунке не угадывались никакие узнаваемые очертания. Похожие висели внизу, в гостиной — выходит, всё это были работы отца Рина. — Амано Рюсэй, — добавил Рин. — Ты, наверное, про него слышал. — Не слышал, — ответил я, но имя тут же запомнил: если он знаменит, то наверняка в интернете найдётся какая-то информация. Раздался стук в дверь, а затем за дверью послышался голос госпожи Амано. Она спросила, можно ли ей войти. Рин спокойно ответил согласием, несмотря на то, что в комнате всё ещё стоял запах сигарет. Вошедшая госпожа Амано будто этого не заметила. С собой у неё был поднос. Пройдя к столу, она опустила его на поверхность и принялась выкладывать многочисленные лакомства. — Принесла вам десерт, — улыбнувшись мне, произнесла она. — Это могла сделать Канья, — прохладно отозвался Рин. Он скрестил руки на груди и на мать не смотрел, изучая отцовскую картину на стене. Госпожа Амано на замечание отреагировала нейтрально и проговорила абсолютно спокойно: — Мне не сложно. К тому же, сейчас она работает в саду. Кстати, было бы прекрасно, перестань ты бросать из окна мусор. Рин промолчал. Госпожа Амано, закончив с угощениями, внимательно посмотрела на меня: — У вас всё хорошо? — Да. — Рин ответил таким тоном, будто она спрашивала самую очевидную вещь на свете. Выражение лица госпожи Амано не изменилось, только голос стал слегка поникшим. — Ладно. Тогда веселитесь, я пойду. — Спасибо, — поблагодарил я, после чего дверь за ней закрылась. — Угощайся, — как ни в чем ни бывало предложил Амано, неопределенно взмахнув в сторону стола. Я съел одно небольшое пирожное, только из вежливости — вообще-то кусок в горло не лез. Несмотря на то, что короткий разговор между матерью и сыном произошёл на спокойной ноте и с самым доброжелательным выражением лица — по крайней мере, со стороны госпожи Амано — не покидало ощущение, что я невольно стал свидетелем ссоры, которую не должен был наблюдать. Я засобирался домой — понял, что засиделся. К тому же, я вспомнил, что Тачибана должен зайти к Амано по поводу проекта по истории. Не хватало ещё столкнуться с ним в дверях. На этот раз Рин не предложил задержаться, но у двери вытащил свой мобильник. За время каникул его привычная серебристая раскладушка сменилась на компактный белый смартфон. — Скажи мне свой номер, — спросил он. Пока я диктовал ему цифры, сам не мог в это поверить. А когда записывал его номер в свою телефонную книжку, задавался вопросом: это очередной жест вежливости, или я и вправду теперь могу ему написать? — Вот и отлично. — Амано заблокировал телефон и убрал его в карман, посмотрел на меня с улыбкой. — В следующий раз перед тем, как прийти, позвони или напиши мне, хорошо? — Хорошо, — ответил я машинально. В голове уже застучало: в следующий раз. — Я начну ходить в школу со следующего понедельника, — продолжил Рин. — Вообще-то, я и так могу, но мама настаивает, чтобы я немного отлежался дома. — Хочешь, буду приносить тебе домашнее задание? — выпалил я прежде, чем успел подумать. Хотелось быть полезным. Уж лучше так, чем приходить бесцельно — Рин наверняка от такого быстро устанет. В ответ Рин усмехнулся. — Не беспокойся об этом, мне помогает Тачи. Кстати… Я уже держался за дверную ручку. Амано подошёл ближе. — Я тут подумал, — медленно произнёс он, и на долю секунды на его лице мелькнуло смущение. — Ты ведь хорошо рисуешь… Я вспомнил о портрете, что Амано довелось увидеть. Рука сжалась на лямке рюкзака, а сердцебиение участилось. Неужели он хочет об этом поговорить? — Скоро ведь фестиваль, — продолжил Рин. — Наш класс собирается организовать кафе. Как по мне, это довольно заезженно. А вот кафе с художником-портретистом — совсем другое дело. — Что? — опешил я, не совсем понимая, к чему он ведёт. Рин закусил губу, будто ему стало очень неловко. — Ты мог бы сидеть в кафе и рисовать портреты желающим. Так мы и побольше посетителей привлечём, и больше заработаем. Выручкой с фестиваля покроем расходы на бумагу, краски и прочие материалы. А на стенах повесим твои рисунки. Ну, что скажешь? Наверняка ужас слишком явно отразился на моём лице, поскольку улыбка Рина погасла. — Тебе не нравится? По правде, идея показалась мне ужасной. Просто кошмарной. Это ведь получается, что мне не только придётся весь день рисовать разных людей и разговаривать с ними, но и в принципе идти на фестиваль. Любую школьную активность я всячески избегал уже давно, а пристрастие к рисованию прятал от всех, как что-то запретное. И вот мне с восторгом и блеском в глазах описывают замечательную идею — выставить меня на всеобщее обозрение, вместе с моими работами. Ещё и художником-портретистом называют. Попроси меня об этом кто угодно, отказался бы наотрез, даже слушать бы не стал. Но, так как просил Рин, и поскольку просил он с надеждой во взгляде и голосе, отказаться не получилось. Просто исчезла опция «‎сказать нет». — Я согласен, — сказал я, стараясь смириться с тем, что пути назад уже точно нет. Глаза Амано заблестели, а губы растянулись в радостной улыбке. — Отлично! Тогда увидимся в школе. — Увидимся в школе. Эту фразу мы произнесли одновременно и оба засмеялись. Амано сказал, что предложит идею о портретах Тсукасе, которая возглавляла комитет культурного фестиваля в том году, и даст мне об этом знать. Обсуждать было нечего, и я отправился домой. — Рад был повидаться, — напоследок сказал Рин, слабо улыбнувшись. Амано Рёко сама, не привлекая Канью, проводила меня до ворот, предварительно вручив мне с собой огромный пакет со сладостями и фруктами, и на прощание радушно предложила заходить почаще. Вот так я впервые оказался в мире Рина. Снаружи — совершенный фасад, ни одного изъяна. А внутри… Тогда, возвращаясь домой, я задумался. Тон госпожи Амано, едва прикрытая дерзость Рина в отношении матери, незримое присутствие господина Рюсэя, которого нет физически. Семья Амано таила в себе что-то сложное, может быть, даже болезненное. Что именно — я тогда не знал, да и не имел права туда соваться. Решил оставить эти мысли на потом. В наушниках звучали The Smiths. Я думал о том, как это забавно — что днём, когда поднимался по лестнице в сторону комнаты Рина, у меня от волнения тряслись коленки, а теперь осталось только греющее душу осознание, что мы с ним стали ближе. И удовлетворённость собой, ведь я впервые в жизни сделал что-то по зову сердца, необдуманно и вопреки страху. И результатом стала тонкая незримая нить, соединившая с того дня наши с Рином жизни.