Солнечные блики в твоих медовых глазах

Все последующие дни я всё наблюдал за Амано и Киритани, пытаясь понять, что происходит. Они уже начали встречаться? Или всё не так, как я подумал? Но никаких изменений в их поведении не было. А потом Амано снова не пришёл в школу. Тачи и Имаи сели рядом на уроке — значит, знали, что Рин не придёт. Поколебавшись, я устроился позади Тачибаны и позвал его. Тот откликнулся неохотно: — Чего тебе? — А Амано где? — спросил я, стараясь звучать непринуждённо — глядишь, Тачибана снова станет подкалывать, что я распереживался за Рина. Но тот вроде как был не в том настроении, поэтому только бросил через плечо: — У него семейные обстоятельства. Еще пару дней его не будет. — А…что именно? — нерешительно спросил я. — Что-то случилось? — Его отец приехал, они не виделись с поездки Рина в Токио на каникулах, — сказал Тачибана, неопределённо взмахнув рукой. — Понял. Тачибана отвернулся, а я вернулся к своей тетради. Должно быть, Амано так редко общается с отцом, что готов пропустить занятия, чтобы провести с ним время. А, может, у них есть какие-то важные совместные дела? Думая об этом, я вдруг осознал, насколько мало знаю о Рине, о его семье, жизни. Даже не знал, что он на каникулах ездил в Токио… Токио. Сказанное Тачибаной красной строкой пробежало в голове. И тогда я кое-что вспомнил. Тачибана повернулся ко мне, закатывая глаза, когда я окликнул его снова. — Ты сказал, Токио? Разве Амано провёл каникулы не на Окинаве? Озадаченность во взгляде парня не была напускной, он и вправду удивился и призадумался. — Окинава? — переспросил он с сомнением. — С чего ты взял? — Но ведь…на Окинаве он сломал руку, — сказал я. Не было необходимости напрягать память: я слишком хорошо помнил, как Рин приподнял руку, запечатанную в гипс, и объяснил, при каких обстоятельствах получил перелом. И тогда брови Тачибаны изогнулись, а в глазах снова промелькнуло подозрение. — Ты ничего не путаешь? Его вообще-то в Токио сбила машина. Я прикусил губу, и до меня дошло — Рину кому-то из нас солгал. Или обоим сразу. Я понял, что если продолжу стоять на своём, то подставлю его. Сделав вид, что меня осенило, я выпалил: — А, точно! Токио, верно…Я, кажется, что-то напутал. Извини. Вряд ли Тачибана, конечно, мне поверил. Хмыкнув, он отвёл взгляд от меня, но я прекрасно понимал, что засранец это не забудет. Он ведь точно не дурак. Наверное, понял, что Амано кому-то соврал, и начнёт вынюхивать, кому именно. Я размышлял об этом весь день, перебирал варианты, зачем Рину понадобилось лгать. А сомнений в том, что он врал, у меня не возникло. Нельзя ведь сломать руку дважды в разных местах. Или забыть о том, где это случилось. Казалось, что правда где-то посередине. Случилось что-то посерьёзнее аварии и неудачного приземления на доску для сёрфинга. Возможно, это что-то, о чём ему не хочется кому-либо рассказывать. Набирая ему сообщение, я едва справлялся с дрожью в пальцах. «Привет, тебя не было в школе. Всё в порядке?» Я не знал точно, но чувствовал, что у Рина что-то происходит, и это что-то связано с его семьей. Ведь всё сходилось: вранье о поездке на каникулах, реакция госпожи Амано на упоминание о супруге, долгое отсутствие господина Рюсэя дома, отношения Рина с матерью. Что-то было не так, и мне не терпелось об этом узнать. Однако ответа не было. Целый час я проверял телефон, а когда решился позвонить, номер был недоступен. Пришло время отправляться на первое занятие в художественный клуб, хоть я и хотел бросить всё и поехать в Такэру к Амано. Но решил, что лучше съезжу потом, после занятий, если ответа так и не последует. Кабинет, в котором проходили уроки художественного клуба, сначала показался мне пустым. Всё тот же лёгкий беспорядок, запах красок, откуда-то звучала приглушённая музыка. Затем я прошёл вглубь и увидел закинутые на учительский стол ноги в грубых шнурованных ботинках, а затем и их обладателя — им оказался странноватого вида парень, на вид лет двадцати пяти, точно не школьник, но и на учителя он был едва ли похож. Про таких, как он, обычно говорят не от мира сего. Или крутят пальцем у виска, по крайней мере, в таких мелких городках, как Кайто. Всё потому что выглядел он и вправду необычно. На голове — абсолютно дикая стрижка, с торчащими тут и там прядями, выкрашенными в синий и зелёный цвета. В ушах, на крыльях носа и губе виднелись серебристые украшения. Прикид — я бы сказал, неопрятно-изысканный: черная хлопковая рубашка с ярким принтом в виде огнедышащего дракона, черная футболка, ультра-модные мешковатые штаны и массивные кожаные ботинки с цепями, так дерзко расположившиеся на поверхности стола. Пальцы сплошь в кольцах разных форм и размеров, на шее толстенная серебряная цепь, волной спускающаяся к животу, а ногти выкрашены в антрацитовый цвет. Для полной картины не хватало только жуткого грима и электрогитары в руках. Парень, как я тогда подумал, меня не заметил, он увлеченно рисовал что-то в своем скетчбуке. Я, немного поколебавшись, кашлянул, стараясь привлечь к себе внимание, но без толку, и тогда я спросил: — Вы Хайтани? Парень отозвался мгновенно, но глаз от скетчбука не оторвал. — Ага. А ты, должно быть, тот претенциозный молодой рисовака, что на фестивале забабахал выставку? — Да, я, — нахмурившись, ответил я, крепче обхватив лямку рюкзака. — Но я вовсе не претенциозный. Наконец Хайтани взглянул на меня. Тогда я смог как следует его разглядеть — вытянутое и скуластое лицо, тонкий ровный нос, а темные блестящие глаза подведены черным карандашом. Хайтани был красивым, а ещё прекрасно об этом знал. Выражение лица его сохраняло серьёзность, пока он демонстративно оглядывал меня практически с ног до головы, но утратило его, стоило ему снова посмотреть мне в глаза. Я невольно поёжился — чувствовал себя крайне неуютно. А Хайтани вдруг расхохотался. — Я...что-то не то сказал? — сказал я с нажимом, на что Хайтани просто покачал головой. — Забей, — легко бросил он и жестом указал на ближайший стул, мол, присаживайся. — Я, как ты уже знаешь, Хайтани Юджи, будем знакомы. — Повертев в руках угольный карандаш, он бросил взгляд на настенные часы. — Что-то второй задерживается. — Как…мне к вам обращаться? — спросил я, чувствуя, как краска заливает лицо — не ожидал я, что куратором окажется такой странный парень, да ещё и такой молодой. — Вы ведь…не учитель. — Верно, — кивнул Хайтани, усмехнувшись. — Я куратор художественного клуба и учителем тут не числюсь. Помогаю творческим ребяткам раскрыть свой потенциал. Зови так, как тебе угодно. Хайтани вернулся к своему рисунку, а я принялся раскладывать на парте принадлежности. Мне показалось, что я куратора никак не заинтересовал, оттого он и вернулся сразу к тому, что делал до моего появления. Однако он вдруг снова заговорил, впрочем, не отрываясь от скетчбука: — Ну а ты тут зачем? Вопрос показался мне странным. Для чего ещё приходят в художественный клуб — в нарды играть? — Ну…чтобы рисовать. Хайтани отозвался незамедлительно, будто предвидел, что именно я отвечу. — Какой ты скромник, — скучающим тоном произнёс он, покрутив в руке карандаш. — А что именно ты рисуешь? Я призадумался, а нет ли в заданном вопросе какого-то скрытого смысла. — Разное, — ответил я, решив, что лучше всего будет сказать правду. — Людей, предметы, природу иногда… Хайтани ухмыльнулся и приподнял брови, будто уже сделал обо мне выводы. Я вопросительно уставился на него. — То есть, тебе в принципе пофиг? — Нет, мне не… — Покажи, — перебил меня Хайтани, резким движением собрав ноги со стола, и протянул мне руку. — Показать что? — Рисунки свои, что же ещё. Я тут же завозился, выуживая из рюкзака свой альбом. Пальцы слегка подрагивали, меня обуревала странная тревога. Я успокоил себя тем, что, по крайней мере, Хайтани уже видел работы на моей выставке и примерно понимал, какие у меня навыки, и если принял в клуб, то их достаточно. Пока куратор рассматривал мои рисунки, я терпеливо ждал и немного нервничал. — Симпатично, — несколько снисходительно заключил Хайтани, возвращая мне альбом. Я незаметно выдохнул — шквала критики не последовало. А я, честно говоря, ожидал, что Хайтани в пух и прах разнесёт мои работы, да и меня самого в придачу. Однако вместе с тем стало досадно: симпатично — да и только? — Тебе этого достаточно? — спросил Хайтани, и в его глазах появилась тень сомнения. Я моргнул, уставился на него. — Что? — Ты рисуешь симпатично, — повторил Хайтани, возвращаясь к своему месту. — И тебе этого достаточно? Знаешь, что не так с твоими работами? — Ну, наверное, мне не хватает опыта, — протянул я. Хайтани в ответ фыркнул. Устроившись на своем стуле, он снова бесцеремонно закинул ноги на стол. — Дело не в этом. Опыт у тебя есть. Да и наработать его несложно. Достаточно рисовать много и часто, так и набивают руку. — Тогда что с ними не так? — Они, как бы сказать, чересчур аккуратные. Каждая линия выверена. Идеальна. Будто ты с линейкой не расстаешься. — Хайтани округлил глаза и усмехнулся. — Не рисунки, а прямо схемы какие-то. — Разве это плохо? — спросил я, посмотрев на альбом. Слова Хайтани задевали, должно быть, в глубине души я и сам понимал, что он прав. — Просто хочу, чтобы было красиво. Хайтани помолчал, постучал пальцем по поверхности стола. Звук определенно напоминал мотив какой-то в то время популярной песни, но я не мог вспомнить, какой, да это и неважно. — Гонишься за идеальностью, прячешься за ней, — произнес Хайтани задумчиво, глядя куда-то перед собой, а не на меня. — В твоих работах нет души. Они красивые, конечно, но…Этого мало. Понимаешь? Тогда я, честно говоря, ничего так и не понял. Что-то подсказывало мне, что объяснений не будет или они окажутся еще более туманными и запутанными, чем то, что было сказано ранее, поэтому я лишь молча и неуверенно кивнул, надеясь, что впоследствии пойму мысли куратора лучше. Ненадолго воцарившееся молчание Хайтани вскоре прервал снова, и на этот раз смотрел он прямо мне в глаза. — Ну а теперь попробуй ответить на вопрос еще раз, — произнес он, и глаза его блеснули. — Зачем ты тут? Я выдержал взгляд куратора, несмотря на то, что мне было до жути некомфортно и хотелось опустить глаза. Сердце начало биться быстрее, когда я, набравшись смелости, впервые признался — и самому себе, и Хайтани — вслух: — Хочу стать художником. Губы куратора дрогнули и медленно растянулись в улыбке. — Тогда тащи мольберт.

***

Вскоре подоспела вторая участница клуба — девочка по имени Мурано Юи — и занятие началось. Хайтани поведал нам план, по которому нам предстояло заниматься, затем немного рассказал о себе, но без особых подробностей, и мы приступили к первому заданию — Хайтани велел нам рисовать автопортрет. В течение часа, что нам выделили на рисование, в кабинете царила тишина. Мы с Мурано сидели за своими мольбертами и рисовали, куратор же устроился снова за учительским столом и уткнулся в свой смартфон. Временами он прохаживался по кабинету, наблюдал за тем, как мы работаем, но пока никак не комментировал. Занятие для меня прошло довольно тяжело. Причина заключалась даже не в том разговоре, что произошел между мной и Хайтани до начала занятия, хоть он и заставил меня понервничать, а в том, что я с удивлением отметил, что рисовать себя совсем нелегко. Пробовал ли я подобное раньше? Никогда. Я не нравился себе, старался даже в зеркало лишний раз не смотреть, поэтому у меня даже не возникало мыслей о том, чтобы рисовать самого себя. Полчаса я занимался карандашными набросками, пробовал так и сяк, смотрел на свое отражение в экране мобильника, и то и дело стирал то, что уже удалось сделать. Меня не покидало ощущение, что я делаю что-то не так. Попроси Хайтани нарисовать кого-то другого, я бы справился на раз-два, но себя…Поэтому, когда время было на исходе, я был расстроен и мысленно ругал куратора за выбор подобной темы для первого же урока. В самом деле, неужели нельзя было попросить нас нарисовать что-нибудь другое? Мурано, с которой в начале мы в качестве знакомства перекинулись парой-тройкой фраз, похоже не испытывала тех же затруднений. Рука ее скользила по холсту, взгляд был прикован к рисунку, она, казалось, забылась в процессе и была чрезмерно увлечена, в отличие от меня, и это подливало масло в огонь моего раздражения. Делать было нечего. Несмотря на то, что мне совсем не нравилось то, что я делаю, я все же с горем-пополам закончил портрет как раз к тому времени, когда на мобильнике Хайтани прозвенел таймер. Он подошел к нам, посмотрел наши работы по очереди и похвалил Мурано, отчего та аж зарделась. Скользнув взглядом по моему холсту, Хайтани даже бровью не повел и ничего не сказал. В конце занятия я намеренно задержался, и, подождав пока Мурано не уйдет, подошел к Хайтани. Конечно, клубные занятия никак не влияли на основную успеваемость, оценки на них никакие не проставлялись, я мог просто оставить все как есть, но не мог. — Хочешь что-то спросить? — Хайтани ловким движением защелкнул застежку на сумке, в которую положил свои вещи — он тоже собирался уходить. — Да, — ответил я, стараясь подобрать правильные слова. — Почему…вы ничего не сказали, когда увидели мою работу? Сумка Хайтани с негромким стуком бухнулась на поверхность учительского стола, а сам он ушел в центр кабинета и там повернул лицевой стороной ко мне оба мольберта — мой и Мурано. И я увидел, чем работы так отличались друг от друга. Мой автопортрет — мое отражение. Те же глаза, тот же нос, те же губы и уши, тот же овал лица. Я с особой точностью передал даже то, как обычно лежали мои волосы. Я не стал приукрашивать себя, изображать более привлекательным, не стал смягчать свои недостатки. Я изобразил себя таким, какой есть. Автопортрет Мурано же напротив не напоминал автопортрет вовсе. Небрежные, будто наспех сделанные угольно-черные мазки, которые вроде как должны были складываться в локоны; угловатые штрихи — не то линия челюсти, не то ключицы; бежевая, желтая и розовая краска, неаккуратно стекающая вниз по холсту. В целом, угадывались женские черты лица, но я бы в жизни не понял, кто изображен на картине. Грубо говоря, это была абсолютно непонятная для меня мазня. Пока я рассматривал ее, меня посетило ощущение дежавю. Я испытывал то же самое, когда изучал работы Амано Рюсэя. Все его абстракции, различные геометрические формы разных цветов, которые, как мне казалось, должны были мне о чем-то говорить, но не говорили. Словно смысл завис где-то в воздухе, но он прозрачен и невидим, а лишь ощущается каким-то шестым чувством. Хайтани все то время молча наблюдал за мной. — Не понимаю, — пробормотал я, хмурясь. Куратор сдвинул мольберты ближе друг к другу и, подойдя ближе, встал рядом. Какое-то время мы смотрели на портреты, стоя плечом к плечу, словно прогуливались по картинной галерее. — Что ты видишь? — спросил Хайтани. — Вижу себя, — ответил я и показал пальцем на свой мольберт, затем указал на рядом стоящий. — А тут…каракули. Хайтани весело хохотнул. — В чем-то ты, конечно, прав, — произнес он. — Но…знаешь, смотрю я на твой портрет, и тоже вижу тебя. Точную копию тебя. — Разве не в этом смысл автопортрета? — Я не унимался. И едва сдерживал себя от того, чтобы не разозлиться. Хоть мне и не нравился мой собственный рисунок, какая-то часть меня — эгоистичная и капризная — была убеждена в том, что мой рисунок лучше. Лучше, чем у Мурано, и всё тут. — Какой смысл его рисовать, если не для того, чтобы передать сходство? — Ну тогда для этого с таким же успехом можно воспользоваться фотоаппаратом, — равнодушно сказал Хайтани, пожав плечами, и у меня появилось чувство, что мне дали хлесткую пощечину — разве что только щеку не саднило. — Видишь ли…В твоих навыках копирования я не сомневаюсь. У меня ведь уже была возможность их увидеть. Больше демонстрировать мне это нет смысла. Я хочу увидеть, что еще ты можешь. С этими словами Хайтани покатил оба мольберта к стене, освобождая место в середине кабинета. — Да, каракули Мурано разобрать можно едва ли, — продолжал Хайтани, проходясь по кабинету и расставляя все по местам. — Но это не так уж важно. — Тогда что важно? — с нетерпением выпалил я. Ответ был прост: — Подход. Сказав это, Хайтани схватил сумку и, попрощавшись, ушел, оставив меня одного в пустом кабинете. Мои ноги словно приросли к месту. Выходя из школы я чувствовал себя не на своем месте. Казалось, что мою голову вскрыли, перемешали содержимое и оставили разбираться с этим самостоятельно. Навалилась страшная усталость. Однако пришедшее на мобильник сообщение от Амано немного успокоило. «Привет. Все хорошо. Я буду на следующей неделе.» Я выдохнул, чувствуя, как отпускает тревога, сопровождавшая меня все время, пока Амано не было рядом. Самое главное, что с ним все хорошо. Но до следующей недели, казалось, была целая вечность. Возникло непреодолимое желание услышать его голос. Пока я добирался до дома, я все не решался набрать его номер, ведь написать сообщение — это одно, а звонить — совсем другое. Мог ли я звонить ему вот так, без предупреждения, просто, потому что захотелось? В таких ли мы отношениях? В итоге, не выдержав, я все же набрал его. Пальцы дрожали так, что телефон чуть не выпал. Однако механический голос автоответчика сухо сообщил, что Рин недоступен.

***

Солнце постепенно спускалось к горизонту, а последние лучи прятались за листвой деревьев. Город погружался в вечерние сумерки. Через прутья забора я наблюдал за тем, как редеет парк Саюри — люди постепенно расходились, вечером там делать особенно нечего. Меня терзали сомнения. Я едва сдерживался от того, чтобы не развернуться и уйти домой. Но Аяно должна была вот-вот подойти, вышло бы крайне некрасиво с моей стороны — сам пригласил ее встретиться и сам же пошел на попятную. Когда она наконец появилась, я скрепя сердце понял — назад пути нет и натянул на лицо улыбку. — Ты тут не замерз? Я не рассчитала время, прости, — сказала она, виновато улыбаясь. — Погода ужас. А я так торопилась, что даже зонт не взяла. Аяно я смог разглядеть лучше, когда она подошла ближе, и одного мимолетного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять — она готовилась к свиданию, действительно готовилась, наверное, потому и опоздала. Об этом говорила одежда — красивая цветастая блуза, выглядывающая из-под кожаной куртки, нарядная короткая юбка, туфли на невысоком каблуке. А также ее прическа и макияж — тщательные усилия угадывались в старательно завитых волосах, изгибе накрашенных ресниц и розовой губной помаде. От нее приятно пахло: сладковатый парфюм с вишневыми нотками — подобным пользовались девчонки в моем классе. — Да все нормально, — спокойно ответил я, внутренне поеживаясь от того, что и вправду замерз, а еще потому что, ну, совсем не подготовился. Напялил привычные джинсы, футболку, куртку и кроссовки. Хорошо хоть старательнее обычного торчащие пряди волос пригладил. При виде красивой и ухоженной Аяно кольнула совесть — приглашая на свидание девушку, наверное, стоило бы догадаться, что этого недостаточно. Аяно заметила это — я понял по взгляду — но ничего не сказала. Пару минут мы неловко стояли друг напротив друга, переминаясь с ноги на ногу и не зная, что сказать. И тут я понял — и меня эта мысль будто парализовала — я совсем не подготовился. Совершенно. И речь даже не о внешнем виде. Я не продумал, что мы, собственно, будем делать. Предложил встретиться у парка Саюри, надеясь, что в этом самом парке мы и погуляем. А между тем накрапывал дождь. Порывы ветра становились сильнее. Сверкнула молния. — Куда хочешь пойти? — выпалил я, понимая, что гулять в парке при таком раскладе — идея крайне отстойная. — А ты? — неуверенно спросила Аяно, прикрывая лицо от дождя. — Может, вон туда? Я указывал на вывеску книжного, что стоял через дорогу. Все, что было рядом — аптека, прачечная, зоомагазин — совсем не подходили для свидания. А вот книжный…Это ведь, типа, романтично? — Да! — с жаром отозвалась Аяно. К счастью, промокнуть мы не успели. Ливень зарядил позже, тогда мы с Аяно уже прогуливались неспешно вдоль книжных стеллажей. Оказалось, что Аяно любит читать, и когда она сказала, что свидание в книжном — это очень мило, я вздохнул с облегчением. Оказалось также, что Аяно не сильно нуждается в собеседнике. Заметив мою молчаливость, она не пыталась вытянуть из меня слова, а просто говорила о том, что ей интересно, а я слушал. Я бы хотел быть более разговорчивым, но что-то не клеилось, сам я тогда не понимал, что именно. Мне нравилось слушать ее. Нравилось наблюдать за тем, как горят ее глаза, когда она берет с полки очередную книгу и рассказывает мне о ней. Мне не нравилось то, что я упускал нить повествования, когда она говорила долго. Это было похоже на чтение книги только ради того, чтобы узнать, что будет в конце. Телефон в кармане молчал с того самого вечера, когда автоответчик сообщил о том, что абонент недоступен. Я тогда вернулся домой и, повинуясь неясному порыву, написал Аяно. Завязалась переписка. А затем все дошло до встречи около парка Саюри. И больше ничего не произошло. Голос Аяно донесся до меня сквозь мириады мечущихся в голове мыслей. Я стоял, уставившись в обложку, привлекшую мое внимание. — Тебе нравится Мисима? На обложке — лицо, так сильно похожее на человеческое — на однотонном черном фоне. — Не знаю, я не читал, — ответил я, возвращая книгу на место. Аяно выглядела удивленной. — Правда? Я кивнул, не желая признаваться в том, что, по правде, вообще мало что читал, кроме, разве что, каких-то детских книжек, что приносила мама, и того, что включено в школьную программу. Дядя, к примеру, ни на шаг не подпускал меня к книжным полкам, словно то был сейф со слитками золота. — Я…как-то больше люблю рисовать, чем читать, — пролепетал я, все же решив как-то оправдаться. — Надо бы завести полезную привычку и читать почаще. — Знаешь, иногда мне кажется, что важность чтения переоценена, — весело сказала Аяно. — Почему это? — Есть люди, которые читают сотню книг в год, но умнее от этого не становятся. Она аккуратно провела пальцем по корешкам сочинений Мисимы, найдя нужную книгу, выудила ее и протянула мне с улыбкой. — Думаю, тебе понравится. Это был «Золотой храм» Мисимы. Аяно купила себе пару книг какого-то зарубежного автора. Мы успели обследовать каждый уголок книжного, каждую полку, и вскоре делать стало нечего. А дождь все не прекращался, крупные капли барабанили по козырьку, вода заливала улицы стремительным потоком, в сумерках казалось, что город уходит под воду. Меня охватывала необъяснимая тоска. — Прости, — сказал я Аяно, когда мы стояли у стеклянной витрины и ждали, когда прекратится это стихийное бедствие. Аяно легко дотронулась до моего плеча. — За что ты извиняешься? Это ведь не твоя вина. — Да, но… Я умолк, и Аяно тоже ничего не сказала. Вообще, я хотел извиниться за все: за то, что был таким скучным и за то, что сам не знал, зачем пригласил ее встретиться. Но слова не шли, и вскоре мы заговорили о школе. Обсуждали учебу и планы на будущее. Распогодилось только под поздний вечер. Книжный закрылся, нас выставили за дверь. Я проводил Аяно до автобусной остановки и отправился домой. Супруги Мацуда, по привычному сценарию, проводили субботний вечер за просмотром фильма. По стенам гостиной в темноте плясали блики от телевизора. Придя в свою комнату, я, не включая свет, переоделся и зарылся лицом в подушку. Тоска, что нахлынула на меня в книжном, не отступала. Я надеялся, что если усну быстрее, то она испарится, ведь обычно так и происходило. На телефон пришло сообщение от Аяно. Она сообщила, что добралась до дома. Следом написала, что хорошо провела время. Я пролистал чаты, лениво размышляя над ответом. И тогда пришло еще одно сообщение. «Приходи ко мне завтра.» В ту ночь я уснул с улыбкой на лице и теплом, разливающемся в сердце.