Солнечные блики в твоих медовых глазах

Как и в прошлый визит, на пороге дома меня встретила Канья. Она проводила меня прямо к комнате Рина, хоть я и уверял, что помню дорогу. Я немного смутился, ведь мне казалось правильным сначала поприветствовать госпожу Амано, но, вспомнив, что не заметил снаружи автомобиль, понял, что ее просто нет дома. Амано сидел за столом и печатал что-то на ноутбуке. Бросив мне приветствие через плечо, он снова отвернулся к экрану. Некоторое время спустя Рин закрыл крышку ноутбука и повернулся ко мне. — Всё, я свободен. Я сам не заметил, как уставился на него и не мог отвести взгляд, подмечая то, каким особенно красивым он выглядел, и то, как солнечный свет, падающий наискосок с окна, мягко очерчивал его черты, золотистыми бликами проходясь по медовым радужкам. Взглянув на гипс, я вспомнил, что хотел спросить, но не успел: Рин подошел к стеллажу с пластинками и принялся их перебирать. — Ну, что хочешь послушать? — спросил он. — На твой вкус. — Я облокотился о стену, наблюдая за ним с улыбкой. И решил, что разговор подождет. Амано выбрал Fleetwood Mac — Rumours. Словно завороженный, я смотрел, как он вынимает диск из плотного картонного конверта, держит его за края, стараясь не касаться зеркальной поверхности, и аккуратно ставит его на проигрыватель. Затем он, крайне сосредоточенный, покрутил регулятора и взял маленькую щеточку, лежавшую рядом с проигрывателем. Я понятия не имел, что происходит, но наблюдать за этим было чертовски увлекательно. — Пыль может испортить звук, — объяснил Амано, заметив мой недоумевающий взгляд. Щеткой он пару раз провел по канавкам. — А это, — продолжил он, указав на небольшой рычажок, торчавший над поверхностью проигрывателя, с тонкой иглой на конце. — Называется тонарм. Он отвечает за то, чтобы игла правильно опускалась на пластинку. Именно благодаря игле музыка считывается с пластинки. Игла мягко опустилась и коснулась диска. Щелчок — а следом тихий шорох. Я даже затаил дыхание. Медленно и неторопливо, тягуче, как рассветное солнце заливается в щели между неплотно задернутыми занавесками, также и музыка наполнила комнату. Теплая и живая. Мягкая, шелковистая. Где-то позади звучали ударные, справа — гитара, а нежный голос исполнительницы — где-то рядом. И все это так, будто происходит вживую. Амано устроился прямо на полу, прислонившись спиной к кровати, и я последовал его примеру. Наши плечи соприкоснулись, совсем чуть-чуть, но ни я, ни он не отодвинулись. Так, словно это совершенно нормально. И я невольно думал о том, нормально ли будет подвинуться еще ближе к нему, коснуться его пальцев или положить голову ему на плечо. Наверное, будь я смелее, я бы решился на это. Но, по правде, сидеть вот так и слушать музыку тоже было прекрасно. Я мог бы заниматься этим целую вечность. Когда песня закончилась, казалось, что лопнул пузырь, в котором мы с Рином оказались. Послышались посторонние звуки — шум машин вдалеке, гул включенного Каньей пылесоса, садовый опрыскиватель. От того, что я пережил с Рином, мне хотелось прыгать от счастья, а от того, что это закончилось, хотелось застрелиться. Амано выглянул из окна и закурил. И тут я решился. — Тачи сказал, что к тебе приезжал отец, — начал я, боясь взглянуть Амано в глаза. Вместо этого смотрел в окно, на ухоженную лужайку и бассейн. — А, да, — протянул он. — Он приезжал в Фукуоку по делам, и мы виделись, но вчера он улетел обратно. — Обратно — это в Токио? — В Америку, — ответил Рин и добавил, догадавшись, что это вызывает дополнительные вопросы. — У него открылся филиал студии в Нью-Йорке, поэтому последние полгода он постоянно там. — Он вдруг резко замолчал. Выражение его лица стало немного печальным. — Мы очень редко видимся, и я подумал, что ничего страшного, если я прогуляю. — А на каникулах, — спросил я, стараясь аккуратнее подбирать слова. — Ты был с ним в Токио? Или на Окинаве? Рин замер, будто бы припоминая. Меня почему-то терзала непонятная обида. Я смотрел ему прямо в глаза, пытаясь прочесть, что пряталось там, за стеной замешательства. И решил, что лучше всего просто спросить, как есть. — Скажи, как на самом деле ты сломал руку? Амано моргнул — он не ожидал прямого вопроса. А затем, пытаясь скрыть удивление, засмеялся. — В смысле? Я же говорил, на доску неудачно… — Тогда почему сказал Тачи, что тебя сбила машина? Мне казалось, что у меня сердце из груди выскочит. Собственная дерзость поражала. Первым желанием было тут же извиниться — Рин выглядел таким растерянным, а я так грубо лезу не в своё дело. Но я, поддавшись своему эгоизму, молчал в ожидании ответа. — Прости, — выдохнул Рин. Это было не совсем то, что я ожидал. А ожидал я, что он продолжит упираться. Скажет, например, что Тачибана что-то напутал, и он точно сломал руку, пока был на Окинаве, тем самым проведет черту между нами, по ту сторону которой находится правда, которую мне не положено знать. — Что? За что ты… — От неожиданности я стал запинаться. — За что просишь прощения? Рин неплотно закрыл занавески, так что комната погрузилась в полумрак, затем, порывшись среди пластинок, установил другую и лег на кровать. Все это время я, словно остолбенев, наблюдал. Молчит. Неужели больше ничего не скажет? Может, не стоит давить? Извинился ведь. Наверняка за то, что солгал. Но и правду, кажется, говорить не собирается. Заиграла Yellow. Я снова сел на пол. Амано закрыл глаза. — Я соврал тебе. И Тачибане тоже, — прошептал он, голос его чуть не потонул в музыке. — Все было совсем по-другому. — Расскажешь, как? — Сам не заметив, я тоже перешел на шепот. — Не сегодня. Тугой узел в груди немного ослаб. Не сегодня не означает никогда, ведь так? — Хорошо. Yellow сменилась на другую, ту, что я не знал. Какое-то время мы снова просто слушали музыку. Амано не открывал глаза, и мне казалось, что он уснул. Его челка небрежно упала на глаза, волосы были взлохмачены. Хотелось пригладить их. Я бы и дальше бесстыдно пялился, если бы не заметил, как блеснули в темноте медовые глаза. — Твои волосы, — пробормотал я, тут же отводя глаза. — Надоели длинные? Амано отозвался мгновенно. И сам сделал то, что хотел сделать я — убрал челку со лба, зачесав назад. — А, да, — усмехнулся он. — Это был эксперимент. Как оказалось, мне такое не идет. — Я бы так не сказал, — сказал я. — Правда? Тебе нравились длинные? Пришлось отвернуться и уставиться на проигрыватель, лишь бы не видеть, как губы Рина тянутся в улыбке — вдруг она издевательская, насмешливая? — Ну, тебе и так, и так… — промямлил я, чувствуя, как пунцовеют кончики ушей. — Что ж, — произнес Амано. — Тогда…отращу снова. Что-то внутри меня болезненно сжалось. И невольно в памяти пронеслись моменты, когда я испытывал что-то подобное. Например, когда он случайно коснулся меня коленом во время ужина после фестиваля. Когда на фестивале шептал мне на ухо. Когда попросил подкурить ему и пристально смотрел мне в глаза. Иногда Рин говорил или делал что-то, что вызывало во мне странные чувства. Что-то, что заставляло тут же отводить взгляд, краснеть, чувствовать себя неловко. Порой мне казалось, что он делает это намеренно, будто проверяя мою реакцию. Меня это пугало. Но в то же время…нравилось. — Как хочешь, — сказал я и услышал позади тихий смешок. Немного позже Амано стал двигаться, как я думал, чтобы лечь поудобнее. Но прозвучавшие следом слова заставили меня резко обернуться и взглянуть на него: — Иди сюда. Он освободил место с края кровати, а сам подвинулся ближе к стене. На меня он не смотрел, его взгляд был устремлен в потолок. Рука покоилась на лбу, будто у него заболела голова. Край футболки задрался до пупка. Я был удивлен: не ослышался ли я? — Ложись рядом, — добавил он, заставив меня обомлеть от услышанного. Тело перестало слушаться. Не в том смысле, что я не мог двигаться, а в том, что я, повинуясь просьбе Рина, послушно лег рядом. Все еще звучавшая музыка заглушила скрип кровати. Пустой потолок над головой, тихое дыхание Амано рядом со мной, гулко бьющееся в груди сердце и мои безуспешные попытки остановить лихорадочный поток мыслей — ничего особенного, так ведь делают друзья. Рина, казалось, ситуация не смущает ни капли. Да, думал я, наверное, для него в этом ничего необычного нет. Должно быть, он приглашает и Тачи, и Курамору, и остальных, и позволяет им лежать вот так на своей кровати. Мы ведь, в конце концов, ничем постыдным не занимаемся. Едва я подумал об этом, обожгло чувство стыда — как вообще подобное могло прийти мне в голову? — Слушай, — медленно произнес Рин, прерывая тишину. — Тебе со мной некомфортно? — Мы одновременно обменялись взглядами. Он слегка нервно прикусил губу. — Иногда мне кажется, что я навязываюсь… — Что? — с откровенным недоверием переспросил я. — Почему ты так думаешь? — Раньше мы совсем не общались, — объяснил Рин. — В прошлом году мы, кажется, ни разу не разговаривали. А потом как-то вдруг…Я попросил тебя участвовать в фестивале, попросил поужинать с нами. Всё это, если так подумать, с моей подачи. Вот я и подумал: вдруг ты не очень-то всего этого хотел. Это…странно? Я отозвался мигом: — Нет, вовсе нет. От сердца отлегло. Выходит, так это выглядело с его стороны? И он все-таки заметил меня. Выходит, весь прошлый год я все же не был невидимым в его мире? А теперь и вовсе стал его частью? — Я рад, что мы общаемся, — заверил его я. — Правда. Просто…возможно, я ещё не привык… Едва я произнес эти слова, которые дались мне с трудом, лицо Амано озарилось улыбкой. И, вроде как, настроение его сильно улучшилось. Он сменил тему. Рассказал мне о том, как побывал в Фукуоке, повидался с отцом, как они покатались на лодках по реке Наканосэ. Я, в свою очередь, рассказал ему о первом занятии в клубе рисования и о знакомстве с Хайтани. Пластинка давно отыграла свое, за окном темнело, а мы все разговаривали и смеялись. Я смотрел на сломанную руку Рина, но больше не заводил об этом разговор. Он ведь пообещал, что расскажет. Не сегодня, так в другой раз. Главное, что он доверился мне. Конечно, тот счастливый день не мог длиться вечно, и наступил вечер. Мне следовало возвращаться домой, ведь я сильно задержался. Амано, поднявшись с кровати, подошел к комоду. Я не успел даже отвернуться, когда увидел в его руках джемпер и джинсы. Он, стоя ко мне спиной, стянул с себя домашнюю футболку. Позвонки, перекатывающиеся под светлой кожей, тонкая талия, полоска темного белья, выглядывающая из-под пояса шорт — я не мог перестать смотреть, но секунду спустя в чувство привели накинутый поверх голого тела джемпер и прозвучавший шорох стягиваемых шорт. Пришлось уставиться на проигрыватель. Умей я прожигать взглядом, в нем давно зияла бы дыра — так часто я пялился на него, когда надо было куда-то деть глаза. — Ты уходишь? По звукам я понял, что Рин оделся. Он кивнул. Мне не хотелось спрашивать, куда он идет, я и так догадывался. Скорее всего, встретиться с Киритани. — Оставайся, — легко бросил Рин, пока я одергивал на себе помявшуюся рубашку и приглаживал не менее помятые вихры. — Чего? — Канья ужин готовит, мама вот-вот вернется. — Амано быстро перемещался по комнате, собирая всякую мелочь: со стола — телефон, со стеллажа — ключи, из кармана валявшегося на кровати рюкзака — деньги. — Составишь ей компанию. Я пожал плечами. Перспектива поужинать с госпожой Амано показалась заманчивой. — Ладно. — Пока можешь побыть тут. — Амано уже стоял на пороге. — Ну или можешь побродить по дому, если станет скучно. Я скажу Канье, чтобы она пригласила тебя к столу, как все будет готово. Я буду поздно. — Хорошо, — ответил я, чувствуя себя странно: Рин так просто оставляет меня в своей комнате — чем я заслужил такое доверие? На выходе Рин помедлил, будто что-то забыл, и подошел ко мне. Я все еще сидел на краю кровати. — Что ты… Но не успел я договорить, как ощутил прикосновение. Невольно пальцы стиснули ткань брюк, я задержал дыхание, не понимая, что происходит. Амано дотронулся до моих волос. Запустил в них пальцы, но не грубо, не для того, чтобы взлохматить. Мягко и даже бережно. Отодвинул челку в сторону, слегка пригладил, задержал руку дольше, чем следовало. Длилось это прикосновение недолго, но по ощущениям — вечность. — Знаешь, — несколько хрипло произнес Амано, убирая руку. — Тебе бы тоже подошли длинные волосы. Дверь за ним захлопнулась. В тишине я прижал ладони к горящим щекам и часто-часто дышал, словно только что долго от кого-то убегал. Из головы не уходил образ Рина, а именно его теплые глаза, едва заметные ямочки, что появлялись тогда, когда он искренне улыбался. А еще — румянец на его щеках. Совсем слабый, но все же не ускользнувший от моего внимания.

***

Каждая комната, что мне довелось увидеть в доме Амано, поражала меня своим великолепием, и столовая не стала исключением. Канья, заботливо усадившая меня за стол, взялась за сервировку, а я стал оглядываться. Госпожа Амано еще не вернулась, но по словам домработницы должна была вот-вот появиться. Через большое панорамное окно виднелась лужайка, освещаемая лишь светом из столовой, из приоткрытых створок доносился стрекот сверчков. Пахло цветами, но не из окна — в середине отполированного до блеска обеденного стола из темного массива дерева стояла низкая цветочная композиция. Эти цветы, как я узнал позже, Канья срезала в саду, а композиции собирала сама госпожа Амано. Подобные штуки любила моя тетка, а я их раньше прямо таки терпеть не мог, но то были искусственные. Совершенно противоположные вещи. Вскоре, когда стол наполнился едой, на лужайку заехал темно-красный Lexus, а сама госпожа Амано через некоторое время вошла в столовую. Я поднялся и поприветствовал ее, поклонившись. Госпожа Амано, как и в прошлую нашу встречу, выглядела безупречно: белый кашемировый свитер, темные свободного кроя брюки. Волосы распущены, гладко расчесаны и аккуратно убраны за спину. Покончив с формальностями приветствия, мы сели за стол — друг напротив друга. Канья подала две миски с густым наваристым супом, источавшим аромат каких-то пряных трав. В целом, вся поданная еда была такой необычной и многочисленной, что разбегались глаза. Салаты, закуски, мини-бутерброды — тут же заурчало в желудке. — Не стесняйся и бери все, что хочешь, — с радушием в голосе сказала госпожа Амано, ближе подвинув ко мне чуть ли не все тарелки, будто сама есть вовсе не собиралась. — Канья прекрасно готовит. — Спасибо, — сдержанно улыбнувшись, ответил я, пробуя суп. — Рин, дурачок, совсем этого не ценит, — закатив глаза, фыркнула госпожа Амано и пояснила, заметив мое вопросительное выражение лица. — Он все время ест в своей комнате, за компьютером. Дурная привычка. Сколько ни пытаюсь его от этого отучить, всё без толку. — Вот как, — ответил я, не зная, что еще добавить. Выходит, с Рином у нас больше общего, чем могло показаться. Я ведь тоже почти никогда не ужинал с семьей Мацуда, предпочитая есть позже всех остальных. Но я делал так, поскольку не желал лишний раз проводить время с тётей и дядей. Рин тоже избегал компании матери? — Канья, милая, — обратилась к женщине госпожа Амано. Канья в тот момент наполняла белым вином ее бокал. — Дальше мы сами. Я оставила в машине покупки, занеси их, пожалуйста, в дом. — Конечно, — ответила домработница и послушно удалилась, оставив нас наедине. Госпожа Амано принялась расспрашивать меня о разном: школа, учеба, тетя с дядей и все прочее. Пока я рассказывал, как Аки и Айко недавно чуть не довели тётю до белого каления тем, что изрисовали карандашами стену в детской, госпожа Амано внимательно смотрела на меня, слушала и смеялась, то и дело подливая в свой бокал вино. К своему супу она так и не притронулась, как и к остальной еде. — Госпожа Амано, — осторожно начал я, почувствовав, что слишком много говорил и, возможно, утомил ее. — А что это такое? Имея в виду суп, я хотел таким образом аккуратно перевести тему с себя. Госпожа Амано просияла. — Это биск из лобстера, — объяснила она. — Французская кухня. Попробовала как-то во Франции и попросила Канью научиться его готовить. И, надо сказать, у нее получается не хуже. Впрочем, нет ни одного блюда, которое бы ей не удавалось. Так я почувствовал нить, ухватившись за которую я мог узнать о семье Амано больше. И спросил: — Канья, наверное, давно с вами? Рёко-сан очень тепло улыбнулась, и я понял: Канья определенно была ей дорога. — Так, дай подумать, — ответила она, слегка призадумавшись. — Канью мне посоветовали знакомые, когда я искала няню. Мы тогда только обосновались в Кайто, а Канья жила здесь на тот момент лет пятнадцать-шестнадцать, переехала из Тайланда. Канья все это время ухаживала за домом, пока мы уезжали в Токио, ведь мне не хотелось снова его продавать. Наверняка заметив мое удивленное выражение лица, госпожа Амано поспешно добавила: — Я ведь сама родом отсюда. А этот дом раньше принадлежал моим родителям. Они продали его, когда я уехала в университет. Так уж вышло, что когда мы с супругом переехали сюда, он снова оказался на продаже. — Вы родились в Кайто? — ошарашенно переспросил я. Госпожа Амано утвердительно кивнула. Когда я узнал об этом факте, больше не осталось ничего удивительного в том, что семья с таким положением, как Амано, жила в таком скучном и непримечательном городке — Рёко-сан, должно быть, скучала по родным краям. В задумчивости она постукивала ногтями по ножке бокала, а другой рукой подпирала голову. — Прекрасный город, — проговорила она. — С собственным очарованием. Ты так не считаешь? Должно быть, собираешься уехать после выпускного? Это вполне нормально, молодежь во все времена стремится в большие города. — Ну, на самом деле, — неуверенно произнес я, сжимая в руке салфетку. — Я хотел бы поехать в Токио. Глаза госпожи Амано блеснули. Сама она слегка подалась вперед, будто разговор пробудил ее интерес только сейчас. — Правда? И для чего же? Я не смог выдержать ее пристальный взгляд и отвел глаза. Появилось подспудное ощущение, что меня разбирают по кусочкам, исследуют под лупой, хотя Рёко-сан по сути ничего странного не спросила. — Ну, в университет поступить. И то ли из-за невозможности выдерживать тишину, то ли из неизвестно откуда взявшегося желания получить одобрение от госпожи Амано, я вдруг добавил: — На факультет искусств. Я рисую. Госпожа Амано чуть склонила голову, продолжая внимательно на меня смотреть, и воскликнула: — Как интересно! Мы улыбнулись друг другу, госпожа Амано потянулась за бутылкой вина, чтобы снова наполнить бокал. Не помню, какой это был по счету — третий или четвертый — вот только женщина не выглядела хотя бы чуточку опьяневшей. После непродолжительного молчания она спросила: — И ты хочешь связать с этим свою жизнь? Тогда я впервые это почувствовал. Дело было вовсе не в самом вопросе, скорее в том, как она его произнесла. Я помню, как ее брови дернулись вверх, как легкая тень усмешки коснулась ее губ прежде, чем спрятаться за заученным дружелюбием улыбки. — Наверное, да, — ответил я, чувствуя, как волнение от вопроса госпожи Амано встает комом поперек горла. — Но я пока не уверен… Губы Рёко-сан растянулись в широкой белозубой улыбке, длинные тонкие пальцы прокрутили в руке бокал. — Что ж, большие мечты — это прекрасно, — произнесла она и снова сделала глоток вина. Через некоторое время появилась Канья, подала десерт и снова удалилась молчаливой тенью. На Кайто опустилась ночь. Не желая засиживаться допоздна, я хотел было отказаться от десерта и уехать домой, но заданный внезапно госпожой Амано вопрос пригвоздил к месту: — Полагаю, у вас с Рином сложились близкие отношения? — Что? Ну, да, мы неплохо ладим, — слегка опешив, ответил я, игнорируя участившееся сердцебиение — неужели Рёко-сан заметила то, что я так отчаянно пытался скрыть? — Просто, — чуть помедлив, проговорила госпожа Амано, будто размышляя, что говорить, а чего говорить не стоит. По крайней мере, так мне показалось. — Рин редко кого-то приглашает. Раньше к нему часто приходил Тачибана, но я уже давно не видела этого сорванца. Да и Рин сам, как мне кажется, избегает общения. Я переживаю, вдруг что-то происходит в школе… На это я не нашелся, что ответить, не хотелось признаваться ей, что я о Рине и сам, в общем-то, мало что знаю. — Видишь ли, — продолжила она, явно понимая, что ответа от меня не последует. — Мы с супругом сейчас разводимся. Мой муж, Рюсэй, так уж вышло, в последнее время постоянно в разъездах. Видятся они, если повезет, пару раз в год. И на Рине все это несомненно отражается. Он закрывается. О разводе я догадывался, поэтому особенно не удивился. Несмотря на то, что мне хотелось узнать о причине, я не стал спрашивать — подумал, что это будет очень невежливо. К тому же, госпожа Амано явно затеяла этот разговор не для того, чтобы обсуждать подробности своих отношений с господином Рюсэем. Она хотела узнать, все ли нормально у ее сына. Желая успокоить ее, я постарался подобрать такие слова, чтобы не солгать, но и не ненароком не рассказать что-то, чего Рин сам не хотел бы рассказывать матери. Сказал, как хорошо учится Рин. Как он популярен среди сверстников. Как его любят учителя. И что именно благодаря ему я стал всерьез относиться к рисованию. По мере того, как я говорил, настроение госпожи Амано явно становилось лучше. Однако то, что она сообщила мне после, встревожило уже меня. — Я рада, что рядом с Рином есть хорошие друзья, — сказала она после того, как я умолк, и добавила, будто размышляя вслух: — Возможно, что ради друзей он может передумать… — Передумать? О чем вы? Госпожа Амано выглядела удивленной. — Ты не знал? Рин хочет поступить в университет в Штатах. Услышанное заставило поперхнуться чаем. — Штаты? Америка? — Верно. — Госпожа Амано, не заметив моего замешательства, тяжело вздохнула. — Не знаю, чем его японские университеты не устраивают. В любом случае, пока еще ничего не решено. Поэтому я и подумала, может быть, он передумает. — С мягкой улыбкой она подвинула ближе ко мне тарелку с нетронутым мной десертом. — Это клафути, попробуй. Это очень вкусно. — Конечно, — заставив себя улыбнуться, ответил я. Насладиться десертом и остатком вечера с госпожой Амано мне так и не удалось, поскольку в голове засела одна единственная мысль: он уедет, Рин уедет, а я останусь здесь. Возвращаясь домой с полным гостинцев пакетом, который мне вручила Рёко-сан, я провалился в гнетущую тоску, несмотря на то, что до выпускного оставалась еще целая вечность. Думать я мог только об одном: Рин оставит все позади, и меня в том числе, должно быть, лет через десять даже и не вспомнит, как меня зовут.