Солнечные блики в твоих медовых глазах

Даже в слабом тусклом свете уличного фонаря было заметно, как сильно покраснели щеки Аяно. Ее ресницы подрагивали, а мои ноздри заполнил почти что удушающий сладкий запах ее парфюма. Не было ничего удивительного в том, что я видел и ощущал все в мельчайших деталях — я не мог закрыть глаза. Даже когда она несмело подошла ближе, когда приподнялась на цыпочках и слегка ухватилась за ворот моей рубашки. Даже когда притянула мое лицо к своему и коснулась моих губ своими. До меня не сразу дошло, что во время поцелуя, вообще-то, стоило бы закрыть глаза. Сколько это длилось, я не помню. Сколько мыслей пронеслось в голове — от что, черт возьми, происходит до когда это, черт возьми, закончится — не могу сосчитать. Дело не в том, что мне стало противно, вовсе нет. У Аяно были мягкие губы. Она не лезла мне в рот языком. Ладони, которыми она обхватила мое лицо, нежно гладили мою кожу. Просто я, если честно, совсем этого не ожидал. Когда Аяно отстранилась, ко мне стало возвращаться ощущение реальности происходящего. Вот пустынная улица, вот поворот, ведущий к ее дому. Вдалеке прозвучали автомобильные гудки, лай собак. Раньше я не замечал, как тихо в той части города, где она живёт. — Прости, что так внезапно, — тихо сказала Аяно, отвернувшись и поправляя прическу. Раздался тихий всхлип. Я опустил взгляд вниз и, мысленно поблагодарив Аяно за то, что она отвернулась, быстро и незаметно поправил штаны. — Все нормально, — почти что механически ответил я. Ведь это нормально — целовать тех, кто тебе нравится? Аяно улыбнулась, и я увидел ее лицо. К счастью, она не плакала. — Тогда, — медленно проговорила она, слегка дотронувшись до моей руки. — Будем встречаться?

***

Все это произошло на зимних каникулах. И поцелуй, и неловкое предложение встречаться и не менее неловкое согласие. А также все то, что стало началом конца. Закончились занятия. У меня стало больше свободного времени. Ребята разъехались кто куда. Аяно все время коротала на подготовительных курсах и расстраивалась, что приходится учиться — вступительные экзамены все приближались. Рин никуда не поехал, и мы, по обыкновению, частенько зависали у него дома. Я не рассказывал ему о своих отношениях с Аяно, он и не спрашивал. Каждый раз, когда она звонила или писала в то время, когда я был с Амано, я переворачивал мобильник экраном вниз или просто выключал звук. Один вечер все изменил. В общем-то, ничего особенного не произошло. Аяно вышла с подготовительных, мы отправились в кино. Половину фильма я продремал — то была какая-то зарубежная историческая драма на языке оригинала с японскими субтитрами. А на второй половине поспать уже не удалось — она поцеловала меня во второй раз. Второй поцелуй отличался от первого — настойчивостью, темпом. Аяно проводила языком по моим губам, словно так могла попробовать их на вкус, слегка их прикусывала, и на этот раз совершенно нескромно залезла языком мне в рот. Наши колени соприкасались, а кресла поскрипывали. В ушах у меня стояла невообразимая белиберда — невнятная иностранная речь, прерывистое дыхание и хлюпающие слюнявые звуки. Это было одновременно очень приятно и стремно до жути. Когда Аяно дотронулась до моей ноги чуть выше колена, терпеть это стало невозможно. Я отстранился и уставился в экран, стараясь не думать о том, как тесно становится в штанах. Аяно промолчала. Молчала она и после того, как мы вышли из кино. Я проводил ее до остановки, а не до дома, как в другие разы, и на прощание мы как-то совсем неловко поцеловались, потерлись губами, скорее, поцелуем назвать то было сложно. Когда автобус уехал, я проводил его взглядом, затем достал мобильник и тупо уставился в маленький экран. И, повинуясь порыву, набрал сообщение. Рин ухмыльнулся, протягивая мне банку спрайта, когда я, предварительно написав, пришел к нему. Я понимал, почему: вид у меня был взмыленный, я все никак не мог успокоиться. — О, то, что нужно, — выдохнул я, прижимая к горящему лбу холодную банку. Амано, усевшись в кресло-мешок и подтянув к себе ноутбук, нахмурился и спросил обеспокоенно: — Что случилось? Ты не заболел? — Сам не знаю, — ответил я лениво. И это была правда. Некоторое время мы молча смотрели друг другу в глаза, я думал о том, какие мысли роятся в голове Рина в тот момент, но мы оба не произносили ни слова. Затем он улегся на кровать, прихватив ноутбук, я расположился рядом, и мы несколько часов к ряду смотрели дурацкие видео на YouTube, стараясь не смеяться слишком громко. Перевалило за полночь, когда мы оба стали клевать носом. И Рин предложил переночевать. Я согласился прежде, чем обдумал предложение, но он уже принялся готовить для меня спальное место, вернее, комнату. В доме, конечно, было много свободных комнат, и я занял ту, что была неподалеку от спальни Рина. Когда он отлучился, чтобы принести мне вещи, я остался в коридоре один и тогда впервые почувствовал, насколько огромен и вместе с тем пуст дом Амано. Эта пустота особенно бросалась в глаза под покровом ночи, когда солнце не освещало обшитые светлыми панелями стены и бежевый ковролин. Если бы я не знал, что госпожа Амано спит на первом этаже, подумал бы, что Рин там совсем один. Рин вернулся с кучей вещей — дополнительным одеялом, пижамным комплектом, домашними тапочками — и вручил мне стакан воды с таблеткой. — Жаропонижающее, — коротко объяснил он. — Спасибо. На пороге он обернулся, будто что-то вспомнил. И я был этому рад: отчего-то не хотелось, чтобы он оставлял меня одного. — Или, может, рамен сварить? — спросил он, в голосе прозвучало волнение. — Не надо, не парься. — Ладно. — Амано кивнул на пижаму. Вид у него стал смущенный. — Если что, я ее не носил. Так что…Переодевайся и ложись. Уборная по коридору налево и до конца, но можешь заходить вообще куда угодно. И вот тогда в голове у меня что-то щелкнуло. Должно быть, и вправду температура поднялась, и соображал я плохо. А еще эта внезапная забота — и лекарство, и пижама, и то, что Амано не задавал лишних вопросов. И больше всего то, что я просто взрывался, кипел и не мог больше выдерживать бурю внутри себя. Хотелось рассказать. Поделиться. Хотелось, чтобы он знал. И я выпалил, совсем не подумав о том, к каким последствиям это приведет: — Я целовался с Аяно. Рин опешил. Повисло молчание. Мое лицо горело так сильно, что, казалось, от него вот-вот повалит пар. Я понадеялся, что дело в начинающейся болезни. И я рассказал ему о том, что произошло это два раза. И что я чувствовал себя очень странно. Я понимал, что и веду себя странно, но не мог остановиться. Временами слова сами вырывались, словно в отместку на то, что я так часто умалчивал о том, что было у меня на уме. Амано слушал, стоя в дверях. Выражение его лица было непроницаемым. Он не удивлялся, ничего не говорил. Но не казался безразличным. И только тогда, когда я наконец умолк, он произнес: — Здорово. Комната снова погрузилась в тишину — давящую и напряженную. Стоит ли упоминать о том, что я тут же пожалел о сказанном. Взял и вывалил все, что на душе, хотя никто не просил. Амано не просил. И все просто, чтобы в ответ услышать краткий исчерпывающий ответ. — Я странный? — спросил я, и в голосе прорвались нотки отчаяния. Я уже не обращал внимания на тон — какая уже, собственно, разница? Рин, помедлив, сделал шаг вперед. — Да нет, ты чего? Ты просто сейчас немного не в себе… Я неосознанно дернулся вперед. — Просто я никогда раньше… Рин приподнял брови. — Что? Не целовался? Ты об этом? Глаза Амано потемнели, от этого перехватило дыхание. Его взгляд — прямой и внимательный — гипнотизировал. Усилием воли я заставлял себя выдерживать его, чтобы ненароком не посмотреть на его губы. — Научить тебя? В тот момент из меня будто вышибло весь воздух, а в голове стало необъяснимо пусто. Подумать я мог только об одном — он же это не всерьез? Не может ведь такого быть? Что будет, если ответить да? Послышался тихий смех. И мне вспомнился тот день, когда Тачибана столкнул нас с Рином лбами. Рин тогда смеялся точно так же. Ладони сами собой сжались в кулаки, уголки моих губ поползли вверх, изображая улыбку. И я тоже рассмеялся. Ведь, ну, это тоже не всерьез. — Я пошутил, — все еще посмеиваясь, объяснил Амано. Словно это и так не было ясно. — Пошутил, — активно закивал я. — Я так и подумал. — Тогда, — сказал Амано, выходя за дверь. — Спокойной ночи. Выпив лекарство, я лег спать. Но сон пришел не сразу. Сердце бешено колотилось, в горле пересохло, лоб горел. Меня лихорадило. И, поскольку меня клонило в сон, я дремал, то и дело просыпаясь. В ту ночь мне снились жуткие сны. Большинство из них я не помню. То были кошмары, что снятся при высокой температуре. Но один я запомнил хорошо. Во сне Аяно целовала меня. Я видел, как необычно ярко сияют ее глаза. Видел, как она закусывает губу, за ней мелькает ряд белых зубов, острый клык впивается в розовую кожу, кровь тонкой дорожкой течет по подбородку. Следующий миг — Аяно исчезает, вместо нее появляется Рин. С такой же раной на губе, из которой сочится кровь. Я размазываю ее пальцами по его лицу, провожу алые линии от рта до веснушчатых щек, провожу по ним языком, слизываю кровь, словно сок. Чувствую металлический вкус, меня тошнит, он отвратителен. Рин открывает глаза, между нами — миллиметры. Его брови изгибаются, он морщится, рот приоткрыт в немом крике — я не понимаю, ему больно? или приятно? Слышу тихий стон, и он превращает меня в оголенный нерв. Глаза Рина отливают золотом, они безумные, в них всё — страх, возбуждение, вызов. Он подается вперед, и всё растворяется. Вскрикнув, я проснулся. Часто и тяжело задышал, пытаясь окончательно проснуться и прийти в себя. Руки неосознанно сжали простыню — мокрую от пота. Меня забила мелкая дрожь. В ту ночь я так и не смог поспать, как следует. Едва забрезжил рассвет, я тихо собрался и, взяв с собой пижаму Рина, ушел домой.