Солнечные блики в твоих медовых глазах

Половину каникул я провел в своей комнате, а, если быть точнее, в своей постели. Сначала я болел и спал целыми днями, наглухо закрыв шторы. Солнечный свет резал глаза, мучала пульсирующая головная боль. Но, когда болезнь отступила, легче не стало. Не было сил ни на рисование, ни на что-либо другое. Я просто лежал и бесцельно смотрел то в стену, то в потолок. Когда на телефон приходили сообщения, я едва находил в себе силы их прочитать. Обходился краткими ответами. Сообщения, что приходили от Амано, тоже были в их числе. Ведь после той ночи и того самого сна отрицать очевидное стало невозможно. Догадка, что посетила меня еще тогда, после нашего короткого разговора в магазине, оказалась единственно верной. Я влюбился. А весь тот бред, в котором я слепо пытался убедить себя — все это лишь жалкие отговорки для того, кто боится взглянуть правде в глаза. Друзья. Ага, как же. На друзей не смотрят так, как я смотрел на Амано — изучая, восхищаясь, запоминая каждую деталь. Друзья не ведут себя так, как мы с Амано вели себя по отношению друг к другу. В конце концов, про друзей не видят таких снов. Это осознание раздавило меня. Я ничего не ел. Плохо спал. Ни с кем не разговаривал. Если и спал, то после пробуждения меня начинало тошнить от всего — голода, недосыпа, мыслей. Как-то раз, когда силы стали потихоньку ко мне возвращаться, я достал все спрятанные мной портреты Амано, разложил перед собой и принялся рассматривать. Когда я осознал свои чувства в полной мере, Рин на портретах казался мне прекраснее во сто крат. И когда я сидел, окруженный сотней нарисованных Ринов, я думал только о том, каким же идиотом надо быть, чтобы не понять очевидное. Ведь моя любовь к нему виднелась в каждом портрете, в каждой линии, в каждом выбранном ракурсе. Подготовив чистый лист, я начал рисовать его снова. Тогда ощущения были другими. Я выводил его черты с особой нежностью и трепетом. Проводил рукой по поверхности бумаги и почти что чувствовал, как прикасаюсь к его щеке, к настоящей. Только закончив рисунок, я понял, что по щекам струятся слезы. Новый портрет я спрятал тоже. Рин писал мне. Спрашивал, почему я так внезапно уехал, даже не позавтракав. Звал послоняться по городу. Звал сходить в кино. Уточнял, все ли в порядке. Вскоре мои отказы и односложные ответы сделали свое дело — от Рина перестали приходить сообщения. Пока я пребывал в иллюзии, что мы с Амано друзья, я мог беспрепятственно в это верить. Но она разрушилась, а я не знал, что делать. Казалось, если встречу его снова, ему достаточно будет посмотреть мне в глаза, чтобы все понять. А еще я испугался. И решил свести наше общение на нет. Сделать так, чтобы все угасло. Чтобы все, что между нами происходило — чем бы оно ни было — закончилось, пока не стало слишком поздно. Мне было необходимо сдержать то, что сидело внутри меня. Что-то сильное и неукротимое. Что-то очень плохое.

***

Когда начались занятия, встреча с Рином была неизбежна. На занятиях он вел себя, как обычно, разговаривал со мной ровно столько, сколько говорил со всеми, словно и не было долгого игнора с моей стороны. Малодушно понадеявшись на то, что мои действия сработали и Амано окончательно утратил ко мне всякий интерес, я немного расслабился. Собственную досаду от этого проигнорировал. Мне казалось, что все идет как надо: он с Киритани, я с Аяно. А между нами? Вот теперь точно дружба. А то, что было до нее — в общем-то, уже неважно. Я убедился в обратном, когда, отлучившись во время урока в туалет, вышел из кабинки и увидел, как Рин ждёт меня, прислонившись к стене. — Ты чего? — непринужденно спросил я. Пока мыл руки, взглянул в зеркало на ряды кабинок: ни одна не закрыта, а это значило, что мы одни. А еще — то, что Амано специально пришел, следом за мной. Задержав на Рине взгляд, я уловил перемену: ни тени улыбки (а ведь я считал, что в тот день он пребывал в хорошем настроении), кожа бледная, на скулах играют желваки. — У тебя, — произнес он вполголоса. — Волосы отросли. — А, да… Я коснулся волос машинально — действительно давно не стригся. Рин заговорил снова. Он говорил отрывисто, словно едва сдерживал раздражение. — Тебе лучше стало? — Ага. Я прислонился к стене рядом с Рином. Он явно собирался сказать что-то еще. Я подумал было, что если и говорить, то, по крайней мере, не в туалете, но решил, что плевать. Взгляд Амано блуждал: по напольной плитке, разводам воды и грязи на ней, трещине на зеркале, изрисованным маркерами дверцам. Мой — по нему самому. На губах Амано виднелись маленькие ранки — следствие вредной привычки. Или снедающих его тревожных мыслей? — Как каникулы прошли? — спросил я. Вообще стоило уйти. Сделать вид, что не терпится вернуться на урок. Но меня как пригвоздило к месту. Рин улыбнулся, но как-то холодно и криво. — А тебе интересно? Лучше скажи, что на тебя нашло? — Ты о чем? — переспросил я, хотя прекрасно понимал. Ответом была усмешка. Следом Амано, оттолкнувшись от стены, встал прямо передо мной и, схватив за предплечье, чуть ли не впечатал в стену. Отзываясь на прикосновение, по моему телу моментально пробежали мурашки. Я отвел глаза. Смотреть куда угодно — пол, ботинки Амано, мои ботинки. Ни в коем случае не ловить взгляд. — Спрашиваешь еще? — Амано рассмеялся, и в пустом туалете раздалось эхо. — Я не понимаю, о чем ты. — Я повел плечом, пытаясь высвободиться из хватки Рина, но она лишь стала крепче. Поэтому схватился за его руку, чтобы хотя бы ослабить давление. — Почему ты перестал мне отвечать? — Но я отвечал. Пальцы больно сжали плечо. — Да, но…Перестань, — устало выдохнул Рин. — Я же все вижу. — Сначала я болел, а потом у меня просто не было времени, — протараторил я, придумывая отговорки на ходу, надеялся, что Рин удовлетворится ответом и отпустит меня. Мне не хотелось думать о том, что скрывалось за его последними словами. — Врешь. На миг сердце пропустило удар — я оказался прижат к стене. Руки Амано железными наручами приковали меня к стене, отрезая пути к отступлению, а сам он приблизился так, что я чувствовал его дыхание на своем левом ухе. Казалось, что воздух вот-вот закончится. Ситуация выходила из-под контроля. Более того, в любой момент в туалет мог войти кто угодно. И, если минуту назад происходящее вошедший мог принять за обычные мальчишеские разборки, то теперь это едва ли можно было объяснить. И то, как Рин держал меня, и то, в какой опасной близости друг от друга мы находились. Он, казалось, вообще не думал о том, что нас могут застать. Он не обращал внимания ни на то, что я пытался его оттолкнуть, ни на то, что мои глаза бегали и я начал паниковать. — Рин, — сипло прошептал я. На миг в глазах Рина мелькнуло неизвестное мне выражение. Вроде как, сказанное мной заставило прийти в себя. Хватка ослабла, и он отстранился. Я смог выскользнуть и отойти на безопасное расстояние. Когда я освободился, ничего не препятствовало уходу, я мог тут же развернуться и уйти, вернуться на урок и сделать вид, что ничего не произошло. Но тогда осталось бы чувство незавершенности, что ли. Я чувствовал необходимость извиниться — я, признаться, прежде не смел обращаться к нему по имени. Но, как оказалось, Рин не поэтому меня отпустил. — Это из-за той шутки, да? — спросил он, подняв на меня взгляд. И тогда я понял, что произошло — он вспомнил. И ту ночь, и тот дурацкий разговор, и шутку, из-за которой все пошло прахом. И наверняка понял, как она повлияла на меня. От одной только мысли, что Амано мог догадаться о моих чувствах к нему, стало неимоверно стыдно, настолько, что я не мог посмотреть ему в глаза. Боялся, что любая деталь — каждое мое слово, мои движения, все во мне — может дать ему возможность утвердиться в своих догадках. А что после? Гримаса отвращения, искажающая его красивое лицо? Или полный разочарования взгляд? Должно быть, думал я, нет ничего более ужасного, чем узнать, что твой друг, с которым ты проводил время, пускал в свою комнату, до которого дотрагивался исключительно по-дружески, все это время пускал на тебя слюни. Омерзительно. Гадко. Поэтому я рассмеялся. Я никогда не умел врать, не умел притворяться. Но пришлось сделать это наиболее убедительно. Я рассмеялся и сказал: — Это была просто шутка. Я же не дурак. Ты чего? Амано молчал. Меня просто распирало от стыда. От этого притворства и от того, что не мог иначе. От того, что на самом деле хотел сказать другое. — Повторюсь, я тебя не игнорировал, — продолжал я, пользуясь молчанием Рина. — Дома…были кое-какие проблемы, поэтому я пропал. Но сейчас всё хорошо. Пойдем на урок? — Иди, — отозвался Рин. На его лице появилась прохладная улыбка. — Я догоню. Я ушел, не стал говорить ничего напоследок. Не мог больше это все выносить. На уроке, уткнувшись в учебник, заставил себя погрузиться в учебу. На вошедшего чуть позже меня Амано не стал смотреть. В тот день мы больше не говорили, и в последующие дни тоже, обменивались лишь краткими репликами, и то только в компании остальных ребят, но не наедине. Он больше не приглашал меня домой — я не приходил. Он не писал и не звонил — и я тоже. У меня все получилось. Мы отдалились. Вот только временами на душе становилось погано. Особенно ночью, перед сном, когда, закрывая глаза, я невольно думал о нем. Когда вспоминал о том, как ощущаются его прикосновения — к моим волосам, к моему плечу. Когда представлял, как ощущаются те прикосновения, которых никогда не было. Когда мне снились такие сны, о которых утром стыдно вспоминать.

***

Хайтани смог сохранить права на кабинет. В клубе прибавилось народу — как оказалось, Мурано привела одноклассницу, и еще несколько ребят из средней школы изъявили желание вступить. Нас стало шестеро. Пару раз я порывался бросить клуб, даже задерживался после занятий, чтобы поговорить с куратором и сообщить о своем уходе, но каждый раз попросту не мог решиться. У меня пропало желание рисовать. Каждое задание я сдавал с большой натяжкой, пропало всякое вдохновение. Я ненавидел себя — за то, что не могу делать все, как следует, даже покончить со всем этим раз и навсегда не способен. Радовало только то, что Хайтани в последнее время стал чаще позволять нам рисовать на свободные темы. Обычно он читал какие-то лекции, рассказывал о стилях и течениях в искусстве, учил приемам и техникам наглядно, и временами было нудно. Во время так называемых свободных уроков мы просто рисовали все, что захотим. Сам Хайтани уходил по делам или болтал по телефону. Мурано и ее подружка ворчали, что куратор должен больше времени уделять преподаванию, но мне было как-то по боку. В тот период из моей жизни будто исчезло все хорошее. Сначала незаметно — мы все-таки все еще были в одной компании, как никак приходилось общаться, иначе у Тачибаны и остальных ребят появились бы вопросы. Затем как-то раз Тачи позвал всех в кино, Амано написал ему смс, что у него появились дела. В следующий раз было то же самое, и в последующие разы тоже. Когда выпал снег, мы столкнулись в гардеробной. Рин не сразу меня заметил. А когда заметил, кивнул в знак приветствия и тут же отправился в класс. Мы ни разу не разговаривали с того раза в туалете — я имею ввиду, по-настоящему, как раньше. А последние сообщения Рина, отправленные еще на каникулах, одиноко висели в чате, так и не отвеченные. В кабинете стояла тишина, прерываемая лишь тихо звучащей из колонки музыкой, чьим-то редким покашливанием и звуком перелистываемых страниц — это Хайтани, по обыкновению закинув ноги в ботинках на стол, листал какой-то художественный журнал. Перед тем, как приступить к делу, я осмотрелся — хотел узнать, что рисуют остальные. Кимура, парень из средней школы, в очках и с мышиного цвета волосами, аккуратно ставил разметки на холсте — как я понял, он собирался рисовать натюрморт. Танизаки, та самая подружка Мурано, что постоянно строила глазки Хайтани, со скучающим видом точила карандаш, то и дело бросая заинтересованные взгляды в сторону куратора. Мурано, ничего не наметив предварительно на холсте, просто размазывала по нему краски. Вздохнув, я вернулся к своему все еще пустому холсту. Несколько штрихов карандашом — рука будто сама по себе вывела то, что ей хотелось нарисовать больше всего. Когда портрет был готов, я отстранился и рассмотрел его без особого энтузиазма. Как всегда, те же миндалевидные глаза, ровный нос, чуть приоткрытый рот, обрамляющие лицо пряди черных волос. Выражение лица вышло немного апатичным и отстраненным, впрочем, Амано в то время часто выглядел именно так. Когда Хайтани хлопнул в ладоши, оповещая о том, что время вышло, я взялся за ластик. Пока куратор смотрел другие работы, я стер с портрета глаза, брови, нос, рот. Вообще изначально хотел стереть все и сказать куратору, что ничего не сделал. Но передумал в процессе — портрет без лица показался интересным. Пустота там, где должно быть лицо, смотрелась одновременно устрашающе и завораживающе. Я был уверен, что Хайтани разнесет получившееся в пух и прах. Однако он ободряюще хлопнул меня по плечу и похвалил. Сказал, что я, наконец, понял суть. И пояснил, поймав мой недоумевающий взгляд, что примерно такое он ожидал, когда дал задание нарисовать автопортрет. Я не стал объяснять Хайтани, что рисовал вообще другого человека, опешил. К тому же, тот уже ушел, к Танизаки, что все это время выжидающе смотрела на нас, накручивая локон на палец. Хайтани убежал раньше всех. Ребята стали расходиться. Я не сдвинулся с места, все смотрел на рисунок, пытаясь понять, что заставило Хайтани подумать, будто бы я нарисовал самого себя. В задумчивости запустил пальцы в волосы. Они так отросли, что приходилось собирать на затылке в короткий небрежный хвост. Волосы. Такой же длины, как у Амано. Такого же цвета, как у Амано. Все оказалось проще простого: если не считать черт лица, во всем остальном — прическа, телосложение, рост — мы с Рином были похожи. В тот день, рассматривая получившийся рисунок, я впервые за долгое время испытал радость. Мысль о том, что я в чем-то похож на Рина, почему-то согревала меня. Меня в тот момент посетило ощущение дежавю. Все это уже было — и пустой кабинет, и лучи закатного солнца через прорези жалюзи, и я один перед холстом с карандашом в руке. А дальше — тихий стук, скрипнувшая дверь, Рин на пороге, и то, как он морщится от запаха краски. Моя надежда лопнула, словно мыльный пузырь, едва распахнулась дверь и раздался стук по дверному косяку. — Ты закончил? — просияла Аяно, переходя порог. Я вернул ей улыбку, стараясь не показать ей ни своей усталости, ни своего разочарования. — Ага, — ответил я и, собрав вещи, последовал за ней.