Солнечные блики в твоих медовых глазах

Несколько сообщений, что я отправил Рину, остались без ответа, как и многочисленные телефонные звонки, поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как прийти прямиком к нему домой. Канья встретила меня с дежурной улыбкой на лице, но не спешила впускать — как оказалось, госпожа Амано уехала в Фукуоку на пару дней, на какой-то семинар. Но я и так это понял — по отсутствию на лужайке ее авто. По словам Каньи, Рин тоже ушел, но я предположил, что это могло быть отговоркой. Он ведь игнорировал мои сообщения и телефонные звонки. Он мог предугадать, что я приду, и попросить Канью никого не впускать. Поэтому я, в полной уверенности, что Рин просто заперся у себя в комнате, решил схитрить. — Рин сказал, что я могу подождать у него, — как можно убедительнее заявил я. — Мы вместе готовим учебный проект. Женщина немного замешкалась, но все же проводила меня до его комнаты. Мысленно извинившись перед Каньей за столь наглую ложь, я открыл дверь в комнату Рина. Она оказалась пустой. Но первое, что бросилось в глаза, едва я переступил порог — страшный бардак. Рин и раньше не поддерживал в своей комнате стерильную чистоту, но тогда увиденное показалось мне удивительным даже для него. Разбросанные всюду учебники и тетради, скомканные листы бумаги, дюжина грязных кружек на столе. На кровати, с которой на пол сползло одеяло, валялась груда одежды, на подоконнике — пустые мятые сигаретные пачки и переполненная окурками пепельница. Тогда я окончательно убедился в том, что Рин и вправду никому не позволяет заходить в свою комнату, даже домработнице. Посреди ослепительной чистоты дома Амано комната Рина выделялась, как пятно на белоснежной скатерти. Казалось, что там живет не Рин, а кто-то другой, кто-то, находящийся в глубокой депрессии. От этой мысли мне стало тревожно и, не желая сидеть без дела, я занялся уборкой. Первым делом открыл окно, чтобы впустить свежий воздух, затем собрал мусор, а учебники аккуратно сложил на столе. Многие тетради были помяты, вероятно, Рин разбросал их специально, может быть, в порыве ярости. Спустя полчаса Рин так и не появился, но я все равно терпеливо ждал. Я знал — он обязательно вернется. А потом...Я признаюсь во всем. Чтобы унять волнение, я ходил кругами по комнате. В итоге оказался возле книжного стеллажа и принялся рассматривать корешки. Керуак, Фицджеральд, Эдогава....Раньше я этого не замечал, но у Рина было много книг. Он редко читал при мне, да и о книгах говорить не любил, поэтому я не знал, что именно он читает. Но, судя по множеству оставленных между страниц закладок, Рину особенно нравился Мураками Рю. Открыв одну из его книг, я прочел фразу, что Рин когда-то старательно обвел красной ручкой: «‎Я — человек, который всегда в пути из ниоткуда в сторону счастья»‎. Ниже, в уголке страницы той же красной ручкой было написано: «Юкио». Когда за спиной послышался звук захлопнутой двери, книга выпала из рук. От того, что Рин появился так бесшумно, от того, что я снова стал волноваться, и от того, что появилось чувство, будто я, открыв эту книгу, увидел что-то очень личное, непредназначенное для чужих глаз. — Прости, — промямлил я и, дрожащими руками подняв книгу, вернул ее на полку. Я боялся обернуться, потому не знал, какое выражение у Рина на лице, и мог только догадываться, зол он или нет. В том, что он не удивлен, не было сомнений — Канья наверняка доложила ему о моем визите, как только он вернулся. Посмотреть на него я решился не сразу — только когда услышал звук шагов. Рин подошел ко мне ближе, но все это время молчал с абсолютно растерянным видом. Он оглядел комнату так, будто оказался там в первый раз и все вокруг было для него незнакомо, затем, посмотрев на переполненную мусором корзину, смущенно проговорил: — Я обычно не такой засранец. Я кивнул, не осмеливаясь что-то сказать. Сделал вид, что меня увиденное не побеспокоило. Рин и так чувствовал себя неловко. Какое-то время мы просто стояли рядом с книжным стеллажом. Рин снова нервно кусал губы, а я переминался с ноги на ногу. Я не знал, что сказать, как подступиться, поэтому, не выдержав молчания, спросил: — Где ты был? Рин в тот же миг произнес: — Ты давно ждешь? Мы произнесли это одновременно, и на лице Рина показалась легкая тень улыбки. — Где-то полчаса, — ответил я, чуть замявшись. Рин кивнул и дотронулся рукой до плеча. Я давно заметил — так он делал, когда чувствовал себя неуютно. — Понятно. А я ходил в кино. — С Киритани? — не сдержавшись, спросил я. — Нет, один. С этими словами он сел на кровать и взглянул на меня, приподняв брови, как бы приглашая сесть рядом. Я так и сделал. Ноги у меня стали ватные, сердце заходилось в бешеном ритме. — Мы с Киритани, — продолжил он. — Расстались. — А, — протянул я, не совсем понимая, как реагировать. — Да, — сказал Рин и, выдержав паузу, осторожно спросил: — А вы с Аяно? Вы еще..? — Мы тоже. Наши взгляды встретились, Рин кивнул, нарочито буднично, но я уже все понял. Сердце у меня ухнуло куда-то вниз и норовило вот-вот разбиться вдребезги. — Рин, я... Мне безумно хотелось увидеть лицо Рина в тот момент, когда я произнесу те самые слова, но в то же время я боялся, что не выдержу этого и потеряю сознание. Так себя чувствуют люди, признающиеся в любви? Я вдохнул поглубже, пытаясь собраться с мыслями, насколько позволял будто пронзающий меня насквозь внимательный взгляд медовых глаз. Чтобы продолжить говорить, пришлось уставиться в пол. — То, что тогда произошло. На мосту… Но закончить я не смог. Но не потому что не нашел слов. Просто в тот момент я ощутил рядом с собой тепло, а затем пальцы Рина коснулись моего подбородка. Я осекся и замолчал. Все происходило очень медленно. Рин, словно пользуясь моментом, мягко повернул мое лицо к себе. И, единственное, что я успел осознать, это то, что он был очень близко. Даже не так, как это было тогда, на мосту. Его лицо оказалось в паре сантиметров от моего, и я увидел, как красиво солнечный свет, вливаясь в его радужки, освещает золотистые крапинки в них. Тогда это и произошло. Вспоминая, я не могу сдержать улыбку. А еще я помню тот день в мельчайших деталях. Помню, как от волнения не хватало воздуха. Как дрожал голос и потели ладони. Не только от того, что мне предстояло признаться в любви, но и от убежденности в том, что я буду отвергнут. Допускал ли я тогда, стоя у ворот дома Амано, мысль о том, что это произойдет? Нет. Но, в тот момент, когда губы Рина коснулись моих, а его руки обвили меня и прижали к себе, и мне ничего больше не оставалось, кроме того, чтобы обнять его в ответ и поддаться, тогда я понял, что направляясь в тот день к нему, в глубине души горячо надеялся на то, что мое тайное желание станет реальностью. Наш первый поцелуй сложно назвать нормальным. По крайней мере, он не был похож на те поцелуи, что я видел в кино — романтичные и красивые, идеальные. В начале мы то и дело неловко сталкивались носами, наверняка со стороны это выглядело забавно. Рин, обнимая меня, нервно комкал мою рубашку. Он загнанно дышал и спешил, а я старался подстраиваться под его темп. Время от времени мы больно ударялись зубами. Рин, увлекшись, укусил мою нижнюю губу — вовсе не обольстительно и страстно, скорее неумело — и я ощутил во рту слабый привкус крови. — Тише. — Я отстранился лишь слегка, только для того, чтобы немного отдышаться и устремиться в новый поцелуй. Он получился другим — медленным, тягучим и нежным. Я задал ритм, и Рин подстроился под меня. Обхватив его, я привлек его к себе, а он зарылся пальцами в мои волосы, и от одного этого прикосновения по телу пробежали заряды тока. Не разрывая поцелуй, мы шарили по телам друг друга, сначала несмело, но вскоре дали себе волю наслаждаться. Кончики пальцев покалывало от того, что им предоставилась такая, казалось бы, немыслимая возможность — трогать, целовать и обнимать его... Губы Рина оказались такими, какими я их представлял — мягкие, нежные и податливые. Я до сих пор не могу назвать что-то, что могло бы быть более приятным, чем прикосновение его губ. Безумно. Невозможно. И прекрасно. Раньше такое могло мне только сниться.

***

— Рин, стой, я... Я перехватил руку Рина, остановив его попытки добраться до ширинки на моих брюках, несмотря на охватывающее меня возбуждение. Мой голос дрожал, мысли путались. Все происходило слишком быстро — мы ведь только что целовались впервые. Это пугало, но и завораживало одновременно. — Не хочешь? — Хриплый шепот у самого уха запустил по телу целый табун мурашек. — Хочу. — Не без труда я сглотнул — в горле страшно пересохло. — А ты уверен? Рин произнес что-то неразборчивое и горячими губами прошёлся по моей шее — от основания вплоть до подбородка. Я вздрогнул, но запрокинул голову, открываясь ему еще больше. Возбуждение нарастало, плескалось в низу живота, тело, отзываясь на прикосновения, требовало еще. Я не верил, что происходящее — не очередная моя фантазия. Все казалось мне в новинку. Я чувствовал себя абсолютно неподготовленным, словно даже не целовался никогда. Но с Рином все ощущалось как в первый раз. Поцеловав меня в шею, Рин вернулся к губам. Я потянулся навстречу, позволяя ему толкнуться в рот языком. Ладонь Рина, проигнорировав мои попытки остановить ее, легла на мой пах, и меня пронзил молниеносный страх. — Как...Как именно ты хочешь? — пробормотал я, едва удерживая над собой контроль. Мне не хотелось разговаривать, но я заставлял себя. Нельзя ведь вот так взять и поддаться нахлынувшим чувствам, ведь в стремлении насладиться Рином я мог неосознанно и по не знанию сделать что-то не так. Мог все испортить. Наши затуманенные взгляды пересеклись. Щеки Рина багровели, губы опухли, взлохмаченная челка липла к вспотевшему лбу. По тому, как он замер, я понял — он не думал об этом. Не просчитывал наперед, не представлял продолжение. Он совсем не знал, что и как делать. Многим позже он признался, что не мог даже представить, что мы сразу зайдем так далеко. Не ожидал, что я вообще позволю поцеловать себя. Он просто делал то, что давно хотел, по наитию. И то, что я охотно тянулся к нему и отвечал тем же, сводило его с ума. — Не знаю, — глухо прошептал Рин, качая головой. В тот момент он выглядел таким растерянным и до невозможности милым, что мне хотелось прижать его к себе и просто обнять и убаюкать. — Сегодня, — вполголоса сказал я, ласково проведя рукой по его щеке. — Необязательно идти до конца... Рин кивнул, соглашаясь, но все же расстегнул ширинку. Я понял, что поступил правильно, и не стал останавливать его. Штаны полетели на пол — сначала мои, затем его. Рин коснулся резинки своих трусов, старательно отводя взгляд. Белье снимать мы оба не стали — Рин смущался, я переживал не меньше. Устроившись в кровати друг напротив друга, мы одновременно подались вперед за очередным поцелуем. Губы Рина горели, дыхание обдавало мое лицо жаром. Мы долго и медленно целовались, будто оттягивая момент. Когда моя рука легла на оттопыренную ткань белья, что-то во мне перевернулось — от того, какой Рин разгоряченный и мокрый. Он смотрел почти исподлобья, выжидающе, совсем как загнанный зверек. Он ждал, потому что не знал, что делать дальше. Дал мне возможность вести. Доверился. Позволил касаться его вот так. Меня захлестнула нежность. Я слегка сжал его через белье, ловя реакцию. Готовый в любой момент остановиться. — Может быть, — тихо проговорил я. — Попробуем так? Затем мы коснулись друг друга, на этот раз по-настоящему, оттянув вниз резинки трусов. И оба не смогли сдержать стон. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль о том, что нужно быть тише, все-таки мы в доме не одни, но она тут же испарилась. Все мое существо сосредоточилось в одной точке. Я чувствовал скользящий внутри зыбкий страх, что это все — поцелуи, ласки, Рин — окажется всего лишь сном. Мы начали медленно. Я и сам понятия не имел, что и как делать, двигался, опираясь на то, что обычно видел в порно, и на то, как Рин реагировал на мои прикосновения. Когда я медленно проводил по всей длине, он тяжело дышал и закрывал глаза, отдаваясь ощущениям, а когда я ускорялся, он сжимался, замирал и неосознанно хватался за мою руку, пытаясь остановить ее. Рин повторял за мной. Меня до безумия заводила одна только мысль о том, что чувствую его руку. Казалось, что я вот-вот соскользну в бездну. — Все нормально? — спросил я, когда заметил, что Рин то и дело останавливается. Но я понял без слов: для него это все слишком, он не может сконцентрироваться и плывет. В голове мимолетом пронеслось: неужели его никто никогда не трогал? Неужели они с Киритани не… — Рин, давай я сам, — сказал я, заглядывая ему в глаза. Они потемнели и слезились. В глубине их — желание, страх, наслаждение, вызов — все на свете. Он послушно кивнул. Прислонившись лбом к моему, он прикрыл глаза и слегка толкнулся в мою ладонь. — Так... — пробормотал он. — Так хорошо... Одной рукой я придерживал Рина, второй — продолжал его ласкать. Время от времени он шипел — в силу своей неопытности я ненароком причинял ему боль, за что тут же корил себя. — Если хочешь, я остановлюсь. Но Рин не просил остановиться. Он таял в моих руках, изнемогал. Я внимательно наблюдал за ним, ловил каждый его стон, мысленно подмечал, как именно ему нравится. Ему нравилось, когда я слегка сжимал у основания, но по-настоящему хорошо ему становилось, когда я проводил большим пальцем по головке. Я знал, что это чувствительная зона, и Рин наверняка испытывал от этого особенно яркое болезненное удовольствие. Сам не знаю, откуда во мне появилось столько смелости, но в тот момент, когда Рин поцеловал меня, мне словно пришло озарение: мне теперь все можно… А когда я увидел то, каким уязвимым он стал, как кусал губы и судорожно дышал и весь походил на оголенный нерв, я понял, что должен взять все в свои руки. С тех пор всякий раз, когда Рин так открывался мне, я был готов сделать для него все, что угодно. — Ммм, — промычал он, вцепившись мне в руку. — Медленнее... — Хорошо, — сорванно прошептал я, повинуясь и игнорируя боль от того, как сильно его ногти впились в мою кожу. Рин смотрел на меня из-под прикрытых век. Я чувствовал на себе его взгляд, знал, что он смотрит вниз — и, не прерывая ласки, подавил желание прикрыться, спрятать расползающееся по ткани белья мокрое пятно. Ведь это неважно. Я был полностью подчинен его воле, его желаниям. Рин напрягся, но лишь на миг, после чего, тихо вскрикнув, излился в мою ладонь. Я кончил следом, так ни разу и не прикоснувшись к себе. Тяжело дыша, мы оба повалились на кровать. В голове стало поразительно пусто, и до меня не сразу дошло, что Рин, протянув ко мне руку, переплел наши пальцы.

***

Когда раздался стук в дверь, Рин резко дернул на себя одеяло и поспешно прикрыл нас обоих, однако дверь, к счастью, так и не открылась. — Рин, — послышался приглушенный голос Каньи. — Я ухожу. Ужин готов. — Х-Хорошо, Канья-сан, — тут же отозвался Рин, в панике вцепившись в краешек одеяла. — Спасибо вам. Канья, однако, не спешила уходить, по крайней мере, по ту сторону двери не раздался звук удаляющихся шагов. Несколько секунд спустя снова прозвучал ее голос. — У вас все хорошо? — несколько обеспокоенно спросила Канья. — Ваш друг останется? — Все в порядке. Он останется переночевать. — Госпожа Амано вернется завтра. Вам не страшно будет ночью? Может, мне остаться? — Нет, не стоит беспокоиться. Вы можете идти. — Рин, перекатившись к краю кровати, потянулся к штанам. Найти их оказалось непросто — к тому времени стемнело, а свет мы не включали. — Хорошо, — ответила Канья. По шороху снаружи стало понятно, что она ушла. Рин, выждав немного, облегченно выдохнул. Выбравшись из постели, он включил прикроватную лампу и начал натягивать штаны, затем протянул мне мои. Одеваясь, я старался не смотреть на учиненный нами беспорядок — сбившееся одеяло, мятая и грязная простыня — и не обращать внимания на то, как сыро и неприятно внизу. В комнате воцарилась практически звенящая тишина. Рин провел рукой по лбу, стирая пот, и убрал назад взмокшие волосы. — Можешь сходить в душ. Я дам тебе одежду. Сейчас... — пряча глаза, произнес он и подошел к комоду. Меня охватило слабое чувство тревоги от этого молчания и неловко брошенной фразы. Что, если он уже пожалел? Что, если сейчас скажет, что лучше о произошедшем забыть? — Рин, я... Я тупо уставился на полотенце, чистые футболку, штаны и белье, которые он мне всучил. На мои слова Рин не отреагировал. Вместо этого зажег основной свет, плотнее задернул занавески на окнах и открыл дверь. Движения его показались мне рваными, суетливыми, и все это время на меня он не смотрел. — Рин, — снова позвал его я. — Пойдем, — сказал Рин и, посмотрев в темноту коридора за ним и вероятно вспомнив неожиданность появления Каньи, вдруг усмехнулся. — В следующий раз будем закрываться на ключ. — В следующий раз? Тогда он наконец посмотрел мне в глаза. Долго, пристально, без улыбки. Я сократил разделявшее нас расстояние. Чувствовал я себя по-дурацки, да и выглядел соответствующе. Грязный, вспотевший, лохматый. Конечно, лучше было бы для начала привести себя в порядок, постоять немного под холодным душем и остыть прежде, чем что-то прояснять, но я слишком долго ждал. Я нуждался в этом, как в кислороде — уверенность в том, что Рин не отречется от того, что мы сделали, и в том, будет ли вообще этот следующий раз. Вопреки моим ожиданиям, Рин не закрылся, как это происходило прежде. Вместо этого подошел ближе и взял меня за руку. А в следующий миг его губы мягко коснулись моих. — Ты ведь не думал, — прошептал он, и я услышал в его голосе едва скрываемую дрожь. — Что это первый и последний раз? Я хочу...Хочу еще. А ты? Я завороженно смотрел, как подрагивают его ресницы и как блестят глаза. — Хочу, — выдохнул я. Рин сжал мою руку крепче и поцеловал еще раз — на этот раз в лоб. Нежно и осторожно. Мне не хотелось отпускать его руку больше никогда.

***

После душа я спустился вниз и нашел Рина на кухне. Там он, стоя за высокой барной стойкой, заваривал чай и раскладывал еду по тарелкам. Он тоже помылся и сменил одежду. С волос понемногу стекала вода. Оказалось, Канья приготовила тонкацу. К тому времени — перевалило за полночь — я жутко проголодался и с удовольствием полакомился им, хоть и не любил это блюдо. Ужиная, мы с Рином разговаривали о чем-то отвлеченном, шутили и смеялись. Затем снова поднялись наверх. Рин сменил постельное белье, а я не сразу понял, что мы будем спать в одной постели. Сначала я пытался протестовать, мне казалось, что я не могу вот так просто спать рядом с ним, но Рин заставил меня лечь рядом. Выключив свет, он подвинулся ближе ко мне и обнял. Вот так просто. Будто мы делали это каждый день. Тогда, в том огромном пустом темном особняке с наглухо запертыми на ночь дверьми и окнами, в теплых объятиях Рина я почувствовал — я дома. Мы еще долго целовались, может быть, полчаса или час, а может, и полтора. Не знаю точно, потому что потерялся во времени и ощущениях. Между нами с Рином все еще маячила тень неопределенности. Мы ничего не обсуждали, не разговаривали, ведь просто-напросто не могли друг от друга оторваться. Но тогда мне было достаточно и этого. Вкус его губ, запах его тела, его голос — все это принадлежало мне. Я, как и Рин, не мог насытиться. Я хотел еще и еще. В ту ночь я долго не мог уснуть. И, даже когда на небе слабо забрезжил рассвет, когда Рин, прижавшись ко мне и уткнувшись носом мне в грудь, крепко спал, я не мог сомкнуть глаз. Мне казалось, что вся та ночь — один длинный прекрасный сон, а я просто не могу проснуться. Я и не хотел. Обнимая Рина, я думал только об одном: если это лишь сон, то я не хочу просыпаться вообще.