Солнечные блики в твоих медовых глазах

Утром я, едва разлепив веки, не сразу понял, где нахожусь. Гладкий белый потолок казался ну уж слишком не похожим на тот, что я видел перед собой, просыпаясь каждое утро в своей комнате. Постель ощущалась какой-то холодной и сырой, а кожа моя сплошь покрылась мурашками. Да и одежда — чьи-то незнакомые футболка и шорты. Впрочем, мое замешательство длилось недолго. Стоило сонному мареву в голове чуть расступиться, я все вспомнил. Повернув голову вправо, я увидел то, от чего внутри прокатилась волна тепла — лохматая макушка Рина, что выглядывала из-под одеяла. Одеяла, которое он бесцеремонно перетащил на себя — оттого я и замерз. Рин, отвернувшись от меня, крепко спал — это я понял по мерно вздымающемуся одеялу и тихому сопению. Улыбка разлилась по моему лицу. Невольно я дотронулся до своих губ, и совершенно невозможная ранее мысль пронеслась в голове: вчера мы с Рином целовались. Очень долго целовались. И не только… Не успел я погрузиться в воспоминания о вчерашнем, как на улице послышался шум: скрип ворот и звук заезжающего на лужайку авто. Я быстро кинул взгляд на часы — семь сорок пять. Это показалось мне странным: накануне Рин обмолвился, что в выходные Канья приезжает позже обычного. А госпожа Амано должна была вернуться только на следующий день. Поэтому я тихонько подобрался к окну, чтобы ненароком не разбудить Рина. Под окнами мелькнул темно-красный капот лексуса. Хлопнула дверь — из машины показалась его хозяйка. Я мигом направился к Рину. — Рин, — шепотом позвал его я, легонько встряхнув. — Рин. Твоя мама здесь. В ответ прозвучало неясное бурчание, но Рин все же проснулся, услышав мою последнюю фразу. — А? — Говорю, госпожа Амано приехала. Рин не спеша сел в кровати, зевая и потирая глаза. После того, как он проснулся, меня вдруг стало охватывать смущение, и чтобы спрятать это и чтобы не смотреть Рину в глаза, я подошел к своим вещам и стал переодеваться. — Что-то она рановато, — без особого интереса, бесцветным тоном произнес Рин, все еще сидя в кровати с некоторым отрешенным видом. Я отвернулся. Стянув футболку, поспешно натянул свой свитер. И только от этого я залился краской. Пальцы дрогнули, когда я дотронулся до резинки шорт. — Можешь…Можешь отвернуться? — спросил я, бросив на Рина короткий стыдливый взгляд. В глазах Рина мелькнуло непонимание, причины которого мне были предельно понятны: ну что он, в конце концов, там не видел? Впрочем, я мог бы с этим поспорить — мы же не включали свет, делали все в темноте, так как жутко смущались, ну, и, собственно, ничего не видели. А утро…совсем другое дело. Не очень хотелось светить голой задницей при свете дня. Но приготовленный мной аргумент оказался не нужен — Рин лег обратно в кровать, перевернулся на другой бок, послушно отведя взгляд. Одевшись, я ушел в уборную, что была рядом с комнатой Рина — ну, умыться, привести себя в порядок, пригладить торчащие пряди. А когда вернулся обратно, Рин тоже был полностью одет, более того, заправил кровать и даже немного прибрался. — Позавтракаем? — спросил он, направляясь в сторону двери и поманив меня за собой. Я с готовностью кивнул и последовал за ним, хотя, совсем не был готов. В свете того, что произошло между мной и Рином, очередная встреча с госпожой Амано меня пугала. И, хоть она ничего не знала, меня прошиб дикий страх, что по мне и так все понятно, и содеянное мной без труда можно прочесть в моих глазах.

***

— Рин, милый, ты что, уже проснулся? Прости, это, наверное, я… Голос госпожи Амано, послышавшийся из столовой, стих, как только на пороге вслед за Рином показался я. На её лице читалось легкое удивление. Ведь раньше, оставаясь ночевать в доме Амано, я предупреждал об этом хозяйку. — Здравствуйте! — Я поспешно поклонился. — Простите за вторжение. Рин, не обращая внимания на растерянность матери и мое явное волнение, плюхнулся на стул и потянулся к пластиковому блистеру с ягодами, который госпожа Амано ранее достала из большого пакета с продуктами. — Привет. Вчера ночевку устраивал. Невозмутимое выражение вернулось на лицо госпожи Амано. Она слегка взволнованно пригладила волосы, глядя то на Рина, то на меня. — Ну какое ещё вторжение, дорогой? Чувствуй себя, как дома, — воскликнула она, улыбнувшись, и продолжила разбирать пакеты. — Я решила пораньше вернуться, вот пару часов назад приземлилась в Фукуоке. Кстати, у Каньи выходной, я её отпустила, так что сегодня мы сами. Я, обрадовавшись тому, что госпожа Амано не против моего присутствия, присел на стул рядом с Рином. Тот сидел, подогнув под собой ногу, и со скучающим видом ел ягоды — на пустой-то желудок. — Тебе стоит поспать, — сухо сказал он, обращаясь к матери. — Выспалась в самолете, — махнула рукой госпожа Амано, выуживая из пакета упаковку с бобами. — Приготовлю вам завтрак. — Может, лучше что-нибудь закажем? — Рин приподнял бровь в сомнении, кажется, его не устраивала стряпня матери. Кончики его пальцев краснели от ягодного сока. — Ты же только что с дороги. Но госпожа Амано, судя по всему, была настроена серьезно. — К чему это все? У нас полный холодильник продуктов, Рин, — веселым тоном произнесла она, направляясь на кухню, что примыкала к столовой. Там, накинув поверх одежды фартук, она, чуть помедлив, добавила: — К слову, от помощи вас двоих я бы не отказалась. Рин едва уловимо закатил глаза, но все же повиновался. Я последовал за ним. Как только госпожа Амано взялась за нож, чтобы нарезать тофу, стало предельно ясно, зачем требуется помощь — действия ее были неумелыми, неловкими, словно она очень давно не прикасалась к кухонной утвари. — Позвольте, — аккуратно произнес я, не выдержав то, как криво она нарезала зеленый лук (за такое меня бы тётя мигом прибила), и, забрав у нее нож, принялся за это дело сам. Госпожа Амано принялась за омлет, но вскоре со стороны плиты стал доноситься запах горелого. Пришлось начинать все заново. Я наказал Рину следить за омлетом, а сам продолжал резать ингредиенты. Госпожу Амано я попросил расставить тарелки и столовые приборы на столе. Все это время госпожа Амано непрестанно разговаривала, рассказывала о семинаре для модельеров и дизайнеров, что она посетила в Токио. Из-за всего этого процесс приготовления завтрака затянулся, но меня это вполне устраивало. Давно я не ощущал такой домашней спокойной атмосферы, вернее, никогда не ощущал. Я кивал, хмыкал, слушая госпожу Амано, вставлял свои вопросы и украдкой наблюдал за Рином. Тот был молчаливее обычного, но я списал это на то, что разбудил его ни свет ни заря. Наверное, стоило спуститься встретить госпожу Амано одному и позволить Рину еще поспать. Словно прочитав мои мысли, Рин обернулся и посмотрел мне в глаза. Я замер с ножом в руках, он — с лопаткой, которой раскладывал по тарелкам получившийся омлет. Болтовня госпожи Амано отошла куда-то на второй план, когда Рин, всё с той же лопаткой, потянулся ко мне через стойку, чтобы поцеловать в губы. Я отпрянул, едва его губы накрыли мои, и с опаской взглянул в сторону дверного проема. Все обошлось — госпожа Амано была в столовой, а стояли мы так, что нас нельзя было увидеть, не зайдя на кухню. Поэтому от сердца отлегло, и когда Рин потянулся снова, я позволил ему целовать себя на пару секунд дольше. Больше было нельзя, слишком рискованно. Я и так чувствовал, что покраснел. Прежде, чем вернуться к нарезке овощей, я мельком глянул на Рина, что подошел обратно к плите — наконец за то утро его лицо впервые озарилось улыбкой. Я невольно заулыбался и сам. Значит, вчерашнее точно не было сном. Значит, Рин не передумал. И мне тоже можно его целовать. Я не мог дождаться того самого следующего раза, о котором он вскользь упомянул.

***

После завтрака госпожа Амано, распрощавшись со мной, ушла к себе. Мы с Рином в полной тишине убрали со стола, Рин загрузил всю посуду в посудомоечную машину. К тому времени первые лучи солнца вовсю заливали столовую, сияя радужными переливами сквозь сосульки, висевшие на карнизе. Глядя в окно, я чувствовал, что пора уходить. Но мне просто безумно, до одури хотелось поцеловать Рина хотя бы еще один раз, хотя бы просто дотронуться напоследок. Мое желание сбылось мигом — сначала я ощутил его рядом с собой, затем почувствовал, как его руки обвивают меня сзади и привлекают к себе. Это было какое-то нереальное чувство, будто это происходит во сне. Я закрыл глаза, желая раствориться в ощущениях, когда его губы дотронутся до моих в очередной раз, но этого не произошло. Вместо поцелуя Рин взял меня за руку и потянул за собой. Мы покинули столовую, поднялись по лестнице и направились в его комнату — так я понял, что Рин вовсе не желал, чтобы я уходил. Ключ в замочной скважине повернулся два раза, отрезая нас от внешнего мира. Так ни Канья, ни Рёко не смогли бы нас достать, даже если бы очень захотели. И, хоть меня беспокоило присутствие матери Рина в доме, я постарался об этом не думать — желание побыть с Рином подольше превосходило все мои страхи, мой стыд и все мои моральные принципы. Даже несмотря на то, что я знал, зачем Рин запер дверь, и что в его комнате мы не для того, чтобы мило беседовать. Сначала Рин плотно задернул занавески, и в комнате сразу стало темно. Холодная кровать Рина очень быстро стала теплой — мы оба разделись, ну или раздели друг друга, этого я, тающий в жарких и беспорядочных поцелуях, не запомнил. Запомнил я другое: как горячие губы Рина исследовали мое тело, от лица вниз вдоль шеи и до живота; как в паху горело так, что думать о чем-либо конкретном не выходило, и перед глазами все плыло; как Рин старательно доставлял мне удовольствие, так же, как я ему накануне; и как завораживающе в полутьме блестели его глаза, когда каждое его движение отзывалось дрожью в моем теле. После мы долго лежали плечом к плечу, слегка касаясь друг друга пальцами, и переговаривались, едва ворочая языками. Сказать хотелось так многое, да и спросить тоже, но я не знал, с чего стоит начать, поэтому не стал даже пытаться. Разговоры вносят ясность, определенность. В глубине души я боялся, что эта ясность мне не понравится, что она меня ранит. Наверное, я и тогда знал заранее, что все не так просто. Тогда мне хватало того, что есть — лежащий рядом Рин, его поцелуи, его прикосновения, тепло его тела и его безумно красивая улыбка. И то, с какой нежностью он смотрел на меня. Так, словно я самое драгоценное в мире сокровище.

***

Мы с Рином проводили вместе каждый день. Утром, проснувшись, первым делом я брал в руки телефон, надеясь на то, что он написал. Иногда Рин желал доброго утра, если просыпался раньше, но я чаще. В моем сердце разливалось такое тепло, которого я прежде никогда не испытывал. Видеть его сообщения, знать, что, просыпаясь, Рин думает обо мне, знать, что мои чувства к нему взаимны. Я едва прятал улыбку, когда, например, сидел за завтраком напротив тёти с дядей — они-то привыкли к моему довольно угрюмому виду — и вспоминал Рина. Или когда выполнял тётины поручения, связанные с работой по дому. Не думать о нем не получалось. Мысли о нем сами просачивались в мою голову, выливаясь в вспышки невероятно сладких воспоминаний, от которых сердце колотилось быстрее, а желудок исполнял кульбиты — до того я был взбудоражен все время, даже когда Рина не было рядом со мной. Полагаю, тётя все же еще тогда заметила произошедшие со мной изменения. Доказательством этому служили ее долгие пристальные взгляды, которыми она вдруг стала меня окидывать ни с того ни с сего. Наверняка подумала, что у меня появилась девчонка. Благо, происходящее со мной она никак не комментировала, за что я ей был по-своему благодарен. Выполнив все, что от меня требуется, я пулей летел в свою комнату, поспешно приводил себя в порядок и отправлялся на встречу с Рином, чтобы провести с ним остаток этих коротких каникул. Мне не хотелось терять ни минуты, ведь дальше школа, Тачи, ребята и все остальное. Одна мысль о том, что скоро мне придется делить Рина с другими, ощущалась, как бритвой провести по сердцу. Иногда я приходил домой к Амано, я старался бывать там в отсутствие матери Рина. Иногда мы встречались где-нибудь в Такэру или в Тохо, Рин обычно сам выбирал место встречи и сообщал мне. Меня это ничуть не волновало — хоть три часа добираться. Увидеть, как Рин при встрече смущенно улыбается и нервно дотрагивается до волос — это стоило того. Мы ходили в кино на самые ранние сеансы. Рин покупал билеты на самый последний ряд. Поначалу я этого не понял. И недоумевал, неужто Рин вдруг открыл в себе интерес к нудным зарубежным фильмам с низким рейтингом. Но, когда во время просмотра в темноте зала я почувствовал, как его рука легла на мое бедро, все встало на свои места. И задний ряд, и странный никому неинтересный фильм, и мы, единственные его зрители… — Поцелуешь меня? — Рин дерзко усмехнулся, а рука его сжала мою ногу, посылая по телу волны мурашек. В тот день мы смотрели какую-то скучную военную драму на языке оригинала с субтитрами, и я ни черта не понимал. От Рина пахло попкорном и кока-колой. Картинки, сменяющиеся на экране, отбрасывали на его лицо причудливых форм тени. Я подвинулся ближе, молча повинуясь, и старое кресло подо мной жалобно заскрипело. Свой ладонью я накрыл руку Рина, не позволяя ему проделать ею путь от моего бедра до ширинки брюк — надо ведь соблюдать какие-то нормы приличия. Хотя бы немного. В первый раз я вообще жутко стушевался. Начал стыдливо оглядываться на случай, если в зале все-таки кто-то есть. Но — не то благодаря тому, что фильмы выбирал Рин, не то из-за непопулярности кинотеатра — удача была на нашей стороне. Пустой зал, темнота. Мы могли целоваться весь сеанс напролет, и никто не мог нам помешать. Это было возбуждающе. Но и в то же время мучительно. Поскольку позже, распрощавшись с Рином и вернувшись домой, я изнемогал от жажды и похоти. Приходилось долго занимать ванную комнату и справляться с этим самостоятельно, а после — испытывать отвращение к самому себе. — Может, к тебе? — одними губами прошептал я, чувствуя, как неумолимо нарастает эта жажда. И добавил, скорее для того, чтобы просто объясниться: — Тут наверняка есть камеры... Но Рин либо не хотел идти домой, либо не понял, что я имею ввиду. Поманив меня к себе, он провел языком по моим губам. Глаза его сверкнули. — Плевать мне. Я не возражал, поэтому позволил вовлечь меня в очередной долгий поцелуй. Наверное, рядом с ним я становился еще более бесхребетным, чем обычно. Но...не знаю, как так выходило, но если Рин чего-то хотел, то и я хотел тоже. Это касалось всего. Если Рин хотел такояки, я тоже ел такояки. Если Рину не нравилась песня, то она сразу же переставала нравиться и мне. Если Рин говорил, я делал. Если бы Рин приказал мне убить, думаю, я бы убил. Я слушался его беспрекословно, и меня устраивало абсолютно все. Я думаю, что это доказывает в очередной раз, что мы должны были встретиться, что мы предназначены друг для друга. Мысль об этом посещала меня и тогда — во время поцелуев в кинотеатрах, во время совместно проведенных ночей — когда все только-только начиналось. Мне хотелось поделиться этим с ним, правда я все никак не мог найти нужный момент. Если быть честным, то целовались мы гораздо чаще, чем разговаривали. Будто никак не могли насытиться. И я просто расслаблялся, позволял себе ни о чем не думать. Решил, что если Рин захочет поговорить, то и я захочу. Могли ли мы предположить, что так лишь отодвигаем важное на потом? Наверное, он это всегда понимал, а я лишь делал вид, что понимаю. Каждый раз, когда мы отрывались друг от друга, я тупо смотрел, как алеют его щеки, как между нашими ртами тянется тонкая нить слюны, как пелена возбуждения покрывает его взгляд. Смотрел и открывал рот, чтобы… Мне хотелось сказать. Я ведь потому и пришел к нему домой тогда. Сказать, что люблю. Признаться, что он для меня единственный, что он мой свет, мой смысл, моя вечная непоколебимая любовь. Что я готов сделать все что угодно, лишь бы он был рядом. Что он безупречен и прекрасен, и что мне нужен только он и никто больше вообще никогда. И что я сделаю все что угодно, чтобы стать для него всем. Что на самом деле он нуждается только во мне. Я хотел, но каждый раз, когда я открывал свой рот, слова застревали где-то в горле. Рин видел, что я хочу что-то сказать. И тогда он умолкал и смотрел мне в глаза. И как нежно он склонял голову, когда замечал мои безуспешные попытки. — Внимательно тебя слушаю, — улыбаясь, сказал он, когда я предпринял такую попытку. То было в одну из наших встреч. Мы гуляли вдоль реки, и я думал только о том, как сильно хочу взять его за руку, сплести пальцы, прижаться и не отпускать. Рин отпрянул, едва кончики наших пальцев соприкоснулись. — Не здесь, — шепнул он, глядя в сторону. Я не держал на него зла за это. Хоть и рядом никого не было, хоть Рин сам несколькими днями ранее целовал меня на кухне своего дома, подвергая нас риску быть застуканными госпожой Амано. Хоть и на людях — в фойе кинотеатра, в парке, на улицах Кайто — Рин вел себя так, будто мы закадычные друзья, а не…пара? Если уж совсем начистоту, я и сам никак конкретно это не называл. Мне казалось — и я считаю так до сих пор — что наши отношения сложно вместить в стандартное «парочка» или «отношения». Между нами — так я ощущал — было всё на свете. Рин продолжал говорить о своем, но разговор у него самого особого интереса не вызывал. Я знал эту его сторону: когда ему становилось неинтересно, он хмурился, говорил короткими отрывистыми фразами, не смотрел в глаза. Тогда Рин заметил, что я хочу что-то сказать, и уставился на меня. А я…и слова выдавить не смог. Вернее, смог, но совсем не то, что нужно было сказать. — Ты прекрасен, — вымолвил я тогда, жутко запинаясь, но заставил себя говорить и дальше. — Настолько, что у меня слов не хватает. Тело, словно чужое, инстинктивно дернулось — так и подмывало протянуть руку и погладить щеку, убрать в сторону упавшие на лоб волосы — что я на секунду забыл о том, что Рин не хочет, чтобы нас видели вместе. — Спасибо, я… — Тогда он лишь улыбнулся и, отведя взгляд, не стал продолжать фразу, вместо этого пошел дальше, а я за ним. Тогда я решил не мучать ни себя, ни его. Решил, что если Рин захочет поговорить, захочу и я. Так с самого начала было заведено.