Солнечные блики в твоих медовых глазах

Весна выдалась холодная и ветренная. С приближением третьего триместра у нас с Рином совсем пропало желание куда-то выходить, и мы коротали дни в его доме, в основном, в его комнате. Рин совсем не возражал, чтобы я и ночевал у него, однако позволить себе такое я не мог — у тёти с дядей определенно возникли бы вопросы, да и у госпожи Амано, к тому же, получается ведь, что тогда я бы переехал к Рину. Меня и так охватывала неловкость всякий раз, когда Канья приглашала нас на обед, а госпожа Амано ничуть не удивлялась моему присутствию. Казалось, она даже радовалась тому, что в этом огромном пустом доме появилась еще одна живая душа. Иногда я все же оставался ночевать. Канья готовила для меня комнату, и я, дождавшись, когда в доме погаснет свет, под покровом ночи на цыпочках пробирался в комнату Рина и забирался в его постель, где он обвивал меня руками и вовлекал в свои объятия. Спальня госпожи Амано находилась на первом этаже, и это хоть немного усмиряло мое чувство вины перед ней, за то, что я так бесстыдно веду себя с ее сыном. Накануне перед началом третьего триместра я снова остался у Рина. Последние пару дней без остановки шёл дождь. Рин использовал это событие, как повод для того, чтобы я остался. Я не возражал. К вечеру Канья пригласила нас к столу. Спустившись вниз, мы с Рином увидели, что нас в столовой, сидя во главе стола, ожидает госпожа Амано. Мы уже виделись, поэтому я лишь слегка склонил голову в качестве повторного приветствия, на что она ответила тем же. Канья приносила из кухни блюда с едой, закусками и стаканы с напитками, пока Рин, усадив меня, сел на стул рядом со мной и сразу потянулся к жареному тофу. — Сначала горячее, Рин, — с обычно несвойственной ей строгостью сделала замечание госпожа Амано. — Канья, дорогая... Канья, впрочем, и без слов поняла, что имеет ввиду хозяйка, поскольку уже несла с кухни бутылку и пустой бокал для вина. Рин закатил глаза. — Мам, опять? Госпожа Амано пропустила замечание мимо ушей, приняв от служанки вино и бокал, жестом отпустила ее. Атмосфера казалась напряженной, впрочем, по-другому между госпожой Амано и Рином, казалось, быть не могло. Решив не встревать, я молча принялся за свой мисо-суп. — Что ж, — произнесла госпожа Амано, откупорив бутылку. Вскоре под мрачный взгляд Рина бокал наполнился темно-красным вином. — Завтра в школу. Как вам каникулы? Хорошо отдохнули? Мы с ней встретились взглядом, и она одарила меня широкой улыбкой. Рин молча жевал, не глядя на мать, так я смекнул: роль собеседника госпожи Амано Рин без слов возложил на меня. — Да, — ответил я, улыбнувшись в ответ. — К учебе завтра приступим с новыми силами. Рин коротко усмехнулся и пихнул меня коленом под столом, да так неожиданно и больно, что я чуть не ойкнул. Рёко-сан этого не заметила, поскольку, вперив в меня заинтересованный взгляд, сказала: — Это прекрасно. Третий триместр, как правило, самый сложный. Все устают, не высыпаются, еще и подготовка к экзаменам. Вам стоит сегодня лечь спать пораньше, мальчики. — Конечно. — Голос подал Рин, правда сказано это было таким ядовитым тоном, что, боюсь, от матери не ускользнуло. — Мы постараемся ложиться пораньше. — Отлично, — моргнув, произнесла госпожа Амано. Я хотел было добавить что-нибудь, как-то сгладить, однако дар речи словно покинул меня, когда я ощутил руку Рина на своем бедре. — Кстати, Рин, все хотела спросить, а что с Тачи и Акайо? Что-то давно они не заходили, — вопросительно взглянув на Рина, спросила госпожа Амано. — Тачи в Тайланде с предками, — отозвался он, зачерпнув левой рукой ложку супа. Правую он с моей ноги так и не убрал. Я молился, чтобы госпожа Амано этого не заметила. — Акайо обещал, что зайдет на днях. — Вот как. Незаметно для госпожи Амано я стряхнул руку Рина, метнув в него предупреждающий взгляд, на что он лишь ухмыльнулся. Больше лезть ко мне он не стал. Остаток ужина прошел в обсуждении грядущего триместра. Госпожа Амано проявляла искренний интерес к нашей учебе, особенно к художественному клубу, в котором я состоял. Я рассказывал, чему нас там обучают, о Хайтани (умолчав, конечно же, о его экстравагантности и совместной с ним пьянке), и по просьбе Рёко-сан показал ей несколько своих рисунков. Рин предпочитал не вступать в разговор, казалось, что он все сказанное за столом вообще пропускал мимо ушей. После ужина, пожелав Рёко-сан спокойной ночи, мы поднялись наверх.

***

Рин, повернув ключ в замке, стянул с себя рубашку и с некоторым остервенением швырнул ее на кресло, с которого она, не сумев зацепиться, упала на пол. Чертыхнувшись, он вяло походил по комнате, как мне показалось, в растерянности и лег в кровать. Я присел на край, протянув руку, коснулся его щеки. — Хочешь поговорить? Глаза его казались стеклянными, на лице застыло холодное выражение, с которым он обычно разговаривал с матерью. — О чем? Давай лучше фильм посмотрим. — Фильм? Не поздно? Твоя мама сказала лечь спать пораньше. В ответ он расхохотался, и меня это даже не укололо — зато эта застывшая на его лице маска улетучилась, вернув мне вновь задорного веселого Рина. Схватив меня за руку, он потянул меня к себе лечь рядом. — А если моя мама скажет тебе больше сюда не приходить, ты послушаешься? — прошептал он мне на ухо. — Что? — непонимающе переспросил я, взглянув ему в глаза. Опять эти его шуточки? — Да, наверное, это ведь ее дом… На миг Рин замер, будто не ожидал, что я отвечу вот так, затем вздохнул. — Забей. О фильме Рин больше не заговаривал, должно быть, особого желания смотреть что-либо у него не было, и у меня тоже. Мы лежали, обнявшись, молча, каждый думая о своем. Молчание решил прервать я. Подталкивало меня осознание, что я еще очень многого не знаю, и это меня беспокоит. — Рин, помнишь ты обещал мне кое-что рассказать? — Что? — Рин встрепенулся, будто только что чуть не задремал. Мои пальцы коснулись его руки, той, что была сломана не то в Токио, не то на Окинаве, прочертили на коже путь от кисти до предплечья. — Что на самом деле случилось с твоей рукой? Рин прикусил губу. — А, это…Всё верно, я же обещал. Я был весь во внимание. Рин, собираясь с мыслями, хмурился, должно быть, неприятные воспоминания о произошедшем преследовали его спустя столько времени. — В общем, — начал он, глядя в одну точку. — Это не в Токио случилось, и не на Окинаве, а здесь. Да, в этом доме. Я…со злости в стену ударил. И кость треснула. — В стену ударил? — переспросил я, удивляясь, что причина, оказывается, так проста. Я ведь к тому моменту столько версий себе насочинял. — Но зачем? Почему? — С мамой ссорились, — ответил Рин так, будто это был сущий пустяк. — Очень разозлился. — Расскажешь, из-за чего? Рин шумно втянул носом воздух, покачал головой. — Это важно? — Нет, наверное…но… — Я повернул его лицо к себе, убрал волосы со лба, погладил его щеку — хотел, чтобы он не отводил взгляд, хотел, чтобы он смотрел на меня. — Мне бы хотелось знать. За что ты так с ней? Рин пожал плечами и следом небрежно зарылся пальцами в мои волосы, будто не знал, куда деть руки. — Она заслужила. — Что она сделала? Я видел его внутреннюю борьбу. Рассказывать или нет, стоит ли оно того. Может, закрыть тему? Спрятать эту тайну — неприглядную сторону семьи Амано — в темный ящик своего прошлого и забить его гвоздями, чтобы ни одна мало-мальски неприятная деталь не портила жизнь? Тогда всей правды я не знал и мог судить только по тому, что знал о госпоже Амано. О Рёко-сан, что казалась мне ангелом во плоти, заботливой матерью и доброй радушной женщиной. О Рёко-сан, что в одиночку растила сына, и терпеливо сносила его грубость, дерзость и саркастичные слова. Как же я тогда заблуждался. Если бы я…если бы я был внимательнее, если бы постарался понять Рина, прежде чем его судить, могло ли все сложиться совершенно иначе? Наверное, да. Хотя кто знает. — Ничего особенного, — вздохнув, ответил Рин. — Кроме того, что она лживая сука, вот и все. А теперь иди ко мне. — Рин… Не давая мне возможность сказать что-либо в ответ, Рин приподнялся и, пригвоздив меня к кровати, совсем не в фигуральном смысле заткнул поцелуем. Его язык настойчиво толкнулся мне в рот, а руки без тени стеснения (которое, к слову, к тому моменту наших отношений исчезло у него без следа) стали шарить по телу, вышибая из головы все ясные мысли.

***

С началом третьего триместра совместное время с Рином сократилось в разы. Причиной тому было нещадное количество домашнего задания, которым нас загружали преподаватели. С первого дня сетовали о необходимости быстро включиться в учебный процесс, уже сейчас начать подготовку к экзаменам и не отвлекаться на посторонние вещи. Поэтому после уроков я, как правило, прощаясь с ребятами, бежал домой. На Рина смотрел с досадой — он-то, соседствуя с Тачибаной, был вынужден возвращаться домой в его компании. Кроме того, возобновились занятия в художественном клубе. Хайтани набрал к себе еще парочку ребят и на первом занятии после каникул устроил так называемый разбор полетов, ну, показывал нам работы новеньких и рассуждал, что в них не так, пока те, раскрасневшись, неловко поглядывали на меня и других действующих участников. Тётя с дядей с новыми силами взялись за меня, если можно так сказать. Тётя вдруг стала часто звонить в школу и справляться о моих успехах. И, так как я взялся за учебу и никаких нареканий в мою сторону у учителей не было, их гнева я не боялся. Будь я помладше, наверное, обрадовался бы такому внезапному интересу, однако я хорошо понимал: делает она это в первую очередь для собственного успокоения. Рин с началом учебы посерьезнел. Конечно, он был отличником и раньше, в этом не было ничего удивительного. Он и раньше схватывал лишь одни пятерки. Он и раньше, бывало, сидел на перемене с учебником (если, конечно, его не доставал Тачибана). И я совру, если скажу, что этот факт меня ни капельки не расстраивал. Ведь, по правде, я сам становиться серьезным совсем не хотел. На уроках я ловил себя на мысли о том, что думаю о Рине. Учительский голос, как бы я ни старался прислушиваться, таял в воспоминаниях о нем. Бывало, Рин, сидя рядом, украдкой касался моей руки, причем внимательно глядя на учителя, с таким сосредоточенным лицом, что никто об этом прикосновении не смог бы догадаться. Я считал дни, считал поцелуи. В последний день каникул их перевалило за сотню. В первый день учебы — один, в спешке подаренный мне Рином наутро. Затем — ноль. И на следующий день — ноль. Рин не приглашал к себе. В школе, естественно, мы себе такого позволить не могли. Хоть меня и забавляло представлять, насколько сильно отвисла бы челюсть у Тачибаны, поцелуй я Рина у всех на глазах. Иногда я погружался и в такие фантазии, чего очень стыдился. Представлял, что иду рядом с Рином по школьному коридору и беру его за руку. Нам оборачиваются вслед. Тачибана ухмыляется, Сакамото приподнимает брови, Курамору застенчиво прикрывает ладонью рот. Где-то на краю этой воображаемой сцены кипит от злости Киритани. Но Рин ни на кого не смотрит. Бросив свое привычное «плевать», он смотрит только на меня.

***

Я скучающе смотрел в окно, наблюдал, как медленно тянется серый день. Под монотонный голос учителя весь класс пребывал в полусонном состоянии. Даже всегда собранная Цукаса клевала носом. Стул рядом со мной пустовал — Рин не пришел ни на первый урок, ни на второй. Сначала я то и дело с надеждой поглядывал на дверь. Но потом стало понятно — он решил прогулять. И у меня это вызвало чувство досады. Мало того, что как-то умудряется прогуливать и при этом избегать неприятностей, так еще и не зовет с собой. На уроках японской литературы все равно, как правило, ничего интересного не происходило. Преподавал ее Мацура-сенсей, который только и делал, что читал с учебника, даже на посещаемость внимания не обращал. А ведь мы могли бы использовать это время с пользой. Мы могли бы пойти в старое крыло, найти там какой-нибудь закуток или незапертый кабинет. Я вовсе не планировал переходить границы дозволенного, даже о поцелуях на территории школы не думал. Думал я только о том, что там, в безлюдных уголках здания, мы с Рином могли бы просто побыть вместе наедине. Отправленные ранее сообщения остались без ответа. Я чувствовал, что меня поглощает обида. В начале урока Тачи спросил, не видел ли я Рина. Он тоже не знал, куда тот подевался. Рин не считал нужным отвечать мне, держать в курсе своего местонахождения. Как Тачибану, как остальных. Словно и я для него просто знакомый или одноклассник, а не…его парень. Дверь распахнулась, Мацура-сенсей, оторвавшись от книги, перестал бубнить. Класс слегка встрепенулся, я тоже, но это был всего лишь школьный библиотекарь, которому зачем-то понадобился учитель. Я в бессилии уткнулся лбом в холодную поверхность парты и закрыл глаза, мыслями возвращаясь к теме, что все еще беспокоила меня, несмотря на попытки относиться легче. Могу ли я называть себя парнем Рина? Как назвать это дикое притяжение, установившееся между нами? Почему Рин поцеловал меня? Почему он меня хотел? Кто я для него? Что между нами? Лишь похоть? Или же любовь? Когда на мобильник пришло уведомление, Мацура-сенсей запнулся, нахмурился и, поправляя очки, уставился на меня — я тянул руку. — Мне нужно сходить в больничное крыло, — на ходу солгал я. Несколько мгновений спустя я несся по школьному коридору, сжимая в руке телефон, но вовсе не в больничное крыло. Меня в миг покинули все мои мрачные мысли, сердце стало колотиться быстрее, уверен, что глаза блестели, как у сумасшедшего, в предвкушении долгожданной встречи. Рин стоял у дальней кабинки в заброшенном туалете в старом крыле, когда я пришел. Как и всегда, красивый, с иголочки одетый. Один его вид вызывал во мне целую бурю. Увидев меня, он расслабился, и я понял, почему: в руке у него была зажженная сигарета. Дверь туалета на ключ не запиралась, конечно, пришлось ее хорошенько прикрыть, и надеяться на то, что туалет этот действительно заброшенный. Рин предложил мне затянуться, и одну сигарету мы выкурили на двоих. Затяг — он, затяг — я. В последнее время мы часто так делали. Сизый дым заполнил воздух. — Надо бы поскорее убраться отсюда, — сказал я, наблюдая за тем, как Рин, нахально потушив сигарету об кафель, бросает окурок в унитаз. — Торопишься? — отозвался Рин и, не дождавшись ответа, притянул меня к себе. От неожиданности я опешил и не сразу понял, что Рин затащил меня в кабинку. Щелкнула щеколда, его руки обвили мою талию. Первой реакцией на это было запротестовать и попробовать вырваться. Но стоило губам Рина скользнуть по моей шее, как это обычно происходило, я лишился способности ясно мыслить. Мое тело, все мое существо так изголодалось по этим губам, что требовало еще и еще. Когда наши губы встретились, начался мой мысленный отсчет. Первый поцелуй. Второй. Третий. Четвертый. — Я скучал, — признался я где-то между девятым и десятым. Рин не ответил, лишь поцеловал снова, на этот раз с языком, и прижал к стенке, минимизируя шансы на побег. Убегать, в общем-то, никто не собирался. Вцепившись в Рина, я отвечал на все его поцелуи и касания, с такой же жадностью, как и он. От Рина пахло табаком и мятной жвачкой, вмешивался запах его парфюма и улицы. Я зарывался носом в его волосы, когда он покрывал поцелуями мою шею. Не помню, сколько времени прошло к тому моменту, как Рин расстегнул пуговицы моей рубашки. Его руки нырнули под ткань. Одна коснулась ключицы, вторая — живота. Кончики пальцев, обжигающе холодные, заставили ощутимо вздрогнуть. Прохлада не отрезвляла, хотя вроде как должна была. Точно не отрезвляла. Иначе никак не могу объяснить, почему я, просунув руки между нашими телами, стал отчаянно бороться с пряжкой ремня, чтобы высвободить Рина из его брюк, невзирая на то, где мы находимся. Рин перехватил ладонь, тяжело дыша, в его глазах совершенно точно мелькнул страх. Я криво улыбнулся, не прекращая попыток избавиться от всего, что стояло в тот момент между мной и его полувозбужденным членом — Рин, который вдруг испугался, это что-то новенькое. Боялся ли я сам? Может показаться, что нет, но на самом деле у меня тряслись поджилки. В крови бурлил адреналин. Расстегнув ширинку и спустив брюки Рина вместе с бельем, не самым мягким толчком усадил его самого на закрытую крышку унитаза, а сам устроился перед ним на коленях. Сам не знаю, откуда взялось столько смелости. Судя по выражению лица Рина, он тоже задавался этим вопросом. Мы ведь до сего момента дальше взаимной дрочки не заходили. Боялись. Я просто хотел доставить Рину удовольствие. Протянуть с ним этот момент кайфа. Сделать так, чтобы наше спонтанное свидание в грязном школьном толчке запомнилось ему навсегда. Рин, не сдержавшись, издал довольно громкий непроизвольный стон и тут же прикрыл ладонью рот, когда я коснулся его члена языком. Я не знал, как это правильно делается, поэтому очень старался действовать аккуратно, дабы не поранить. Иногда не получалось, и от неприятных ощущений Рин тихо шипел и пытался отстраниться. Сложнее всего было не задевать зубами. Рин направлял. Он придерживал мою голову, зарывшись пальцами в волосы, и регулировал глубину и темп. Он говорил, как ему нравится, а как нет. Это длилось поразительно долго. Мои колени, впечатавшиеся чашечками в холодную кафельную плитку, стали болеть. Болела и челюсть. Не хватало воздуха — особенно когда я брал полностью. В уголках глаз проступали слезы. Как ни странно, я не чувствовал ни капли отвращения, хотя мысль о том, чтобы сделать это какому-то другому парню, вызывает у меня тошноту даже сейчас, когда я уже давно признал собственную бисексуальность. Конечно же, дело было в Рине. Ради него я был готов терпеть все. Но, справедливости ради, удовольствие я тоже испытывал. Меня заводила до мурашек сама мысль о том, что я способен с ним вытворять. Что Рин дрожит и выгибается из-за меня. Что он едва сдерживается от стонов, потому что я — я, сидящий перед ним на коленях, я, поглощающий его до невозможных глубин — делаю это с ним. Рин надо мной. Он смотрит сверху вниз, я — исподлобья. Он держит мою голову, может оттолкнуть, а может притянуть. Я лишь цепляюсь за его бледные бедра, оставляя на них розовые полосы. Но я хозяин. Я главный. Я причиняю Рину блаженство. Тогда, глядя ему в глаза, пока он, содрогаясь, кончал, я впервые ощутил это. То, что Рин возымел надо мной, едва появившись в моей жизни. Власть.

***

— Мацура-сенсей будет в ярости, — сказал Рин, подойдя к умывальнику, и выкрутил кран. Из-за потока воды ему пришлось говорить громче. — Мы прогуляли, а ты еще и про медпункт соврал. Я вылез из кабинки, добрался кое-как до умывальников, несмотря на убитые коленки. Повторил за Рином: выкрутить кран, ополоснуть горячий лоб ледяной водой. — Думаю, в медпункт все же сходить стоит, у меня, кажется, температура, — отозвался я, стараясь унять тремор. О том, что Мацура-сенсей в принципе никогда не бывает в ярости из-за прогульщиков, и мы оба об этом прекрасно знаем, я упоминать не стал. У Рина и так дрожали руки, да и в голосе проскальзывали нервные нотки. — На. — Это Рин протянул мне бутылку воды, старательно избегая смотреть в глаза. — Попей. Щеки у меня пошли красными пятнами. В таком виде не то что в медпункт, в коридор соваться было стремно. — Спасибо. Рин мешкал. Шарился в рюкзаке, приглаживал волосы. Краем глаза я заметил, как из рюкзака торчит край кожаного ремня — Рин не стал вдевать обратно в шлевки. — Рин, — произнес я после того, как сделал глоток воды. — Мне понравилось. Смотрел я в плитку. Рин перестал суетиться, это я по звукам понял. Повернувшись, облокотился об умывальники, как я. Я — у первого, а он — у последнего, и между нами — добрых два метра расстояния. Я посчитал, что это слишком много, учитывая то, что несколько минут назад между нами не оставалось и миллиметра. Рин посмотрел в глаза только, когда я оказался перед ним. Удивленно приоткрытый рот манил вовлечь в очередной поцелуй, но я выбрал другое. Уткнувшись лбом в лоб Рина, заглянул прямо в медовые радужки. — Нам пора, — прошептал Рин, имея ввиду уроки и наверняка то, что мы невозможно долго торчим в этом туалете. — Знаю. — Пойдем, не то… — Рин, я тебя люблю. В глазах мелькнуло удивление. Рин по привычке закусил губу, пытаясь отвести взгляд. — А ты, — прошептал я, проведя рукой по щеке и фиксируя так, чтобы Рин смотрел в глаза в ответ. — Любишь меня? Рин молчал. Слишком долго для подобного вопроса. Мне оставалось лишь терпеливо ждать, чтобы в итоге услышать тихое долгожданное: — Конечно.