Солнечные блики в твоих медовых глазах

Мне снова приснился этот сон. Мы под мостом. Вокруг тьма, кажется, что весь мир погас. Окажись там прохожий, не увидел бы нас, ютящихся под низким кирпичным сводом старого моста где-то на окраине Кайто. Но никто бы и не проходил. Я потому и выбрал это место — в таком захолустье даже в разгар дня едва ли кого-то встретишь. Рин стоит напротив, совсем близко, но я едва вижу его лицо, лишь слабо освещённое лунным светом. Мой опухший глаз слезится — несколько часов назад я неудачно налетел на чей-то локоть, пока пробирался в толпе, собравшейся в доме Хайтани. Саднит так, что отдаёт в челюсть. Я тяну к Рину руку, но он пятится назад. Смотрит вниз, хмурится, я понимаю, почему — я мерзок ему, от меня разит выпивкой, толпой, чем-то чужим. Чувствую отвращение к себе — как я мог так нажраться именно сегодня? — Пожалуйста, — заплетающимся языком прошу я. Чуть ли не плачу, так хочется дотронуться. Рин сдаётся и позволяет. Я веду рукой по его предплечью. Меня злит, что он одет. На кой чёрт ему этот кардиган, жарко ведь. Перед глазами всё плывет от подступающих слез. — Мне надо идти, — медленно говорит Рин, засовывая руки глубоко в карманы, наверное, чтобы не пришлось дотрагиваться до меня в ответ, думаю я. — Да, — сдавленно произношу я. — Еще немного, пожалуйста... Рин вздыхает. — Как себя чувствуешь? — спрашивает, но в голосе нет и капли участия, заботы, да хотя бы толики неравнодушия. Меня вдруг охватывает злость: и снова я, пьяный и жалкий, перед ним, вот-вот меня вывернет наизнанку, но Рин уже не протянет заботливо бутылку воды, не усадит на скамью и не погладит по спине, как это было когда-то давно. — Я в порядке, — отвечаю я, не сдержав предательский всхлип.

***

Я сгибаюсь пополам и падаю на колени. Захлёбываюсь слезами и соплями. Мне кажется, что нечто жрёт меня изнутри — так неистова боль, переполняющая всё моё существо. Думаю лишь о том, что будет дальше. Что же будет дальше? Меня просто не станет, я это знаю. Я упаду замертво, погибну, как только из поля зрения исчезнет лицо Рина. Я сгнию в земле, пока от меня не останется горстка безликих костей. Рядом в грязь опускаются колени Рина. Это немного унимает мою боль. Рин не ушёл, приблизился ко мне, не побоялся испачкаться. Он тянет ко мне руку, заставляет поднять голову. — Ну же, ты чего, — неуверенно произносит он, и я почти слышу, как тает в его голосе лед. Большие пальцы проходятся по моему лицу, аккуратно утирая дорожки слез. Я закрываю глаза, чувствуя тепло его кожи. Как хотелось бы испытывать это всегда.

***

Губы Рина я хочу искусать до крови, прильнуть к ним и целовать, пока из нас обоих не выйдет весь воздух. Вся моя сила направлена на то, чтобы не дать прервать этот долгожданный поцелуй. Рин толкает меня, но безуспешно. Он кусает мою нижнюю губу, совсем не так, как мы делали это раньше. Он делает это очень больно, со злостью. Но я терплю боль, ведь не могу остановиться. Я хочу его. Наконец Рин перестаёт сопротивляться. Он открывает рот, отвечает мне, позволяет мне залезть языком в его рот. Моё сердце готово разорваться лишь от этого. Наши колени утопают в грязи. Где-то вдалеке раздается шум проезжающего авто. В траве наверняка не умолкают сверчки. Но это всё бессмысленно. Я ничего не слышу, кроме того, как в ушах шумит кровь. Скоро рассвет, и времени совсем нет. Впиваюсь в губы Рина сильнее, хватаю его за шею и толкаю. Рин, не удержавшись, падает на спину, а я нависаю над ним. Впечатываю его в землю, отрезая все пути к побегу. Рин пытается снова пихнуть меня. По выражению лица вижу, что злится и терпеть это не намерен. Он хочет уйти. Стремительно, пока не поддался страху, достаю из-за пазухи нож и приставляю к шее. Рин подо мной тут же замирает, перестаёт дышать. Я чувствую торжество, когда вижу в его глазах страх, и ненавижу себя за это.

***

В тишине отчетливо слышно медленное прерывистое дыхание. С меня на лицо Рина капает пот. — Что...ты творишь? — одними губами произносит он. Всё, что я могу выдавить из себя: — Прости. Пожалуйста, прости. Быстро, смазанно целую его в лоб. Меня подстёгивает бушующий во мне ураган: надо спешить, завтра не будет, завтра я умру. Я заставляю Рина перевернуться на живот. Он смотрит на нож в моей руке, шумно сглатывает и осторожно, как под дулом пистолета, переворачивается. Я приставляю нож к его затылку. Рин оборачивается, внимательно за мной следит, словно загнанный зверёк. Я не могу посмотреть ему в глаза. И, наверное, уже никогда не смогу. Я стягиваю с него джинсы. Рин помогает — дрожащими руками расстёгивает пуговицу, тянет вниз молнию на ширинке, приподнимает зад. Я оттягиваю его бельё. Рин, упираясь локтями в землю, тихо зовёт меня по имени. — Давай хотя бы пойдём...в другое место. Я качаю головой, чувствую, как слёзы снова катятся по щекам. — Нет времени. — Но... Рин глядит на остриё ножа. Теперь оно направлено в поясницу. Одно неверное движение, и нож проткнёт кожу. Я жмурюсь от накатывающего тошнотворного волнения. Спрашиваю себя: что я делаю? зачем? почему? Свободной рукой я стягиваю с себя штаны.

***

С первым толчком Рин вскрикивает. Он невозможно узкий, что мне крайне тяжело двигаться, и я делаю это медленно. Я крепко держу нож у его спины. Успокаиваю себя: я бы всё равно им не воспользовался. Скоро он и вовсе не понадобится. Выброшу его, как только Рину станет хорошо. Я уверен, что так и будет. Так было всегда. Даже когда Рину больно, он никогда не просит остановиться. Даже сейчас он выгибается, двигается мне навстречу. Он стонет именно так, как мне нравится. Боль — это лишь предвестник удовольствия, за ней следует такое наслаждение, что не описать словами, так он однажды мне сказал. А ведь это всё, чего я хочу и всегда хотел — чтобы Рин наслаждался. По моему телу прокатываются волны дрожи, и я, не в силах оттягивать оргазм, практически сразу кончаю. Рин тихо всхлипывает, уткнувшись лицом себе в локоть. Он громко и облегчённо выдыхает, когда я выхожу из него. В моей голове удивительно пусто, и я роняю нож в грязь. Я наблюдаю за тем, как на землю стекает моя сперма. Тяжело дышу. В этом и суть каждого нашего секса, всей нашей с Рином связи: трахаться в грязи, словно животные. Рин тяжело дышит и не двигается. Я небрежно натягиваю штаны и переворачиваю его обратно на спину. Раздвигаю его ноги. Он всё ещё возбуждён. Его лицо мокрое, глаза блестят от подёрнувшей их похоти. Я припадаю к нему, собираюсь взять в рот, но Рин резко дёргается. Мне прилетает коленом в живот. Мгновенное смекнув, что он задумал, тянусь к ножу, Рин делает то же самое. Мне удаётся схватить нож первым, и я бью не глядя. Воздух в миг наполняется мерзким запахом крови. И я просыпаюсь.

***

Я проснулся в холодном поту. Как и три месяца назад, когда мне приснился точно такой же сон. И год назад было то же самое. И все эти десять лет. Мост, Рин и я, наша встреча, наш секс, тот злополучный нож, тайком унесённый мной из дома Хайтани. Ничего не меняется из раза в раз — ни место, ни время, ни слова, что мы произносим. И каждый раз, будто назло, сон обрывается на том, как я хватаю нож и бью. Запах крови я ощущаю, когда картинка исчезает перед глазами, и тогда я понимаю, что вот-вот проснусь. Каждый раз до меня, словно издалека, приходит осознание, что это вовсе не сон. Всё это действительно случилось десять лет назад. И, что странно, память тоже, как и сны, обрывается на том же самом месте. Будто я всё никак не могу досмотреть один и тот же фильм. Какая-то часть меня знает, что будет дальше, но другая — отчаянно этого знать не желает. Какая-то часть хочет докопаться до правды, похороненной в закоулках памяти, посылает мне эти сны, другая, наверное, более трусливая, бережёт меня от правды. И, наверное, это лишь дело времени, когда я наконец смогу досмотреть этот сон до конца.

***

Я помню, что мне снилось что-то приятное, когда Рин мягко потряс меня за плечо, чтобы разбудить. — Ужинать пойдём, соня. Разлепив веки, я стал потягиваться. Рин ходил по комнате в шортах и накинутым на шею полотенцем, только что из душа. Всё вокруг ощущалось таким уютным, как в моих самых заветных мечтах. В окно барабанили капли дождя. Стемнело. — Ты так замечательно пахнешь, — улыбнувшись, сказал я. Рин усмехнулся, его щеки слегка покраснели. Стащив с шеи полотенце, он скрутил его жгутом и играючи ударил меня им. — За что? Он опустился в кровать и навис надо мной. Капли воды с его волос брызнули мне в лицо. — Да так, захотелось над тобой поиздеваться, — с почти что злодейской улыбкой ответил Рин и очень обольстительно поцеловал меня в губы, затем, отстранившись, ушёл к шкафу доставать футболку. Я наблюдал за ним, приподнявшись на локтях. Иногда я ловил себя на мысли, что никак не мог привыкнуть к тому, как поразительно всё поменялось. Ну, я про то, что Рин стал моим парнем. Что он мог подходить ко мне и целовать. К тому, какой он безумно красивый и очаровательный. Вот я и залюбовался им снова, так что пропустил мимо ушей его слова. — Хочешь сегодня лечь спать пораньше? — повторил Рин. — Нет, с чего бы? — Мне показалось, что ты уже хочешь спать. — А, да нет. — Ну ладно, — хмыкнул он в ответ. Я пригладил взлохмаченные волосы, поправил одежду, кровать. Взял книгу, что читал в отсутствие Рина, и хотел было вернуть её на место. — У тебя такая нудная библиотека, читал это, вот и уснул, — решил пошутить я. — Ха, ха. — Рин забрал у меня книгу, но вместо книжного шкафа просто положил её на стол. — Знаешь, я хотел спросить, — кусая губы, начал я, впрочем не надеясь на честный ответ, но любопытство подстёгивало. — Кто такой Юкио? Рин, стоя ко мне спиной, замер. Обернулся, быстро и удивлённо взглянул на меня. — Какой еще Юкио? — В книге написано, — объяснил я, кивнув в сторону стола. — Я давно заметил...В некоторых твоих книгах это имя написано. Мне просто стало интересно, кто этот Юкио. — Юкио, Юкио, — проговорил Рин, будто не мог вспомнить. — Понятия не имею, кто это. Честно говоря, я даже не помню, откуда взялись эти книги. Многие из них из библиотеки родителей. Может, прежний владелец написал? — Может быть, — ответил я, прекрасно понимая, что он лжёт. Я слишком хорошо знал, какой у Рина почерк. Решив не показывать, что меня расстроил этот факт, я сделал вид, что поверил. К тому времени я изрядно привык к тому, что вообще мало что знаю о прошлом Рина. Он всегда охотно делился своими мыслями в вопросах, которые его занимали. Я знал, какую еду он предпочитает, какую музыку слушает, какие у него любимые фильмы. Я знал, что по утрам он неразговорчив и раздражителен, говорить по телефону любит больше, чем переписываться, обожает живописные места и долгие пешие прогулки. В общем, я знал его вкусы и привычки. Но когда я пытался узнать его глубже, например, заводил разговор о его прошлом, Рин менял тему или отшучивался. А мне так хотелось знать больше. Например, о его детстве. Где он родился? Есть ли у него бабушки и дедушки? Была ли у него когда-либо кошка или собака? Каково ему было жить в Токио? Нравилось ли больше, чем в Кайто? Мне хотелось знать всё, что окутывала завеса тайны, которую Рин сам так старательно возводил. Я долго думал и мучался с тех пор, как понял, что имя Юкио Рин зачем-то записывал в своих книгах. Я чувствовал: Юкио — вовсе не прежний владелец книг. И, конечно, я боялся, что правда мне не понравится. Что Юкио — кто-то значимый. Кто-то, по кому Рин, возможно, думает или скучает. Я хотел быть для Рина заменой всему: другом, его любовью, его постоянным спутником. Поэтому я не стал настаивать. И когда Рин, уже давно позабывший наш разговор, снова позвал меня ужинать, я последовал за ним, и за едой мы снова, как это обычно бывало, болтали о всякой ерунде.

***

Признаю: в юношеские годы меня можно было назвать медленно соображающим. Я не всегда сразу считывал обстановку, не понимал, что происходит и что нужно делать. Особенно, когда дело касалось Рина — любовь вообще лишала меня рассудка. Рин ситуацию не спасал: он ведь обычно любил ходить вокруг да около, вместо того, чтобы сказать прямо. Поэтому я не сразу понял, почему Рин в тот вечер старательно выпроводил Канью, придумав легенду о том, что собирается устроить мини-вечеринку и пригласить Тачибану и остальных ребят. Ещё я не понимал, почему госпожа Амано, в очередной раз уезжая, со слов Рина, сто раз напутствовала Канье «смотреть за мальчиками». — А когда парни придут? — совершенно невинно спросил я после ужина, пока Рин загружал тарелки в посудомойку. В ответ получил лишь короткую ухмылку. Ответ на мой вопрос пришёл несколько позже, когда мы, устроившись на кровати, смотрели фильм. — Может, попробуем? — внезапно спросил Рин, не отрывая взгляд от экрана. От моего внимания не скрылось то, как старательно он пытался выглядеть невозмутимо. Лили и Майк — герои фильма — занимались сексом в душе. Я чуть не поперхнулся. Конечно, я думал об этом раньше. Я хотел Рина. Но мысли эти были скорее из разряда «а что если». Мне и в голову не приходило, что Рин действительно захочет пойти до конца со мной. После того, чем мы занимались в мужском туалете, мы как-то оба стеснялись затрагивать эту тему. Мы, конечно, продолжали целоваться и всё прочее, но ни я, ни Рин не позволяли себе большего. Я очень боялся, что отношение Рина ко мне изменилось после того случая. Я боялся, что стану ему противен. Или он испугался моего напора. Поэтому я не нашёл ничего лучше, кроме как пошутить. По-дурацки, разумеется: — У нас нет девушки. Рин и бровью не повёл. — Да, — серьёзно согласился он. — Но, думаю, она нам не понадобится. На это я не нашёл что ответить. Происходящее на экране утратило для меня смысл, я смотрел на Рина и лихорадочно думал, что же на это ответить. Рин же, старательно стараясь скрыть смущение, захлопнул крышку ноутбука, убрал его в сторону, затем потянулся к прикроватной тумбе и, пошарившись в ящике, что-то из него достал. Это был небольшой чёрный пакет. Рин вывалил содержимое на кровать. Презервативы и бутылёк со смазкой. И тогда я понял, к чему это всё: и легенда про вечеринку, и приглашение домой как раз в момент отсутствия матери. — Не смотри так, — прошипел Рин, заметив мой ошарашенный взгляд. Меня пробрало чувство всепоглощающей нежности, и я заулыбался. Какой же он всё-таки прекрасный: такой колючий и от того ещё более милый. Дерзит, флиртует, вгоняет меня в краску, но стоит дойти до дела, не может даже посмотреть в глаза. — Я сделаю всё, что ты скажешь, — пообещал ему я, сжимая в своей руке его ладонь.

***

Спустя добрых полчаса подготовки я смог без особых трудностей погрузить в Рина целых три пальца. Он больше не шипел от боли, не зажимался и не так загнанно дышал, как вначале. Тогда я поймал себя на мысли, что едва дышу, весь покрылся потом и жутко напряжён. Конечно, ничего удивительного — для меня происходящее было каким-то нереальным и даже пугающим. Все мои познания по части того, как происходит секс между мужчинами, ограничивались просмотром порно и чтением сомнительных советов в интернете. Благо Рин, как оказалось, больше меня изучил эту тему. В процессе он контролировал, как вводить пальцы и как ими двигать внутри. Просчитался он только в том, что купил только один бутылёк смазки. Её хватило ненадолго. — На этом всё, — выдохнул я, выдавив последнюю каплю. — Без смазки нельзя. Пальцы у меня стали мокрые и липкие, и я сглотнул, подавив стыдное животное желание их облизать. Начал шарить по кровати, чтобы найти одежду. Ну и скрыть своё разочарование, успокаивая себя тем, что в следующий раз подготовлюсь лучше. — Что? — Рин, повернувшись ко мне, нахмурился. — Я что зря это терпел? — Но… Не дослушав меня, Рин стал шариться в выдвижных ящиках прикроватной тумбы. — Я хочу, — произнёс он, выудив наконец какой-то флакон. — Хочу сделать это. Думаю, это подойдёт. С этими словами он всучил мне лосьон для тела. Я моргнул: до меня, как до законченного тупицы, едва доходило осознание, что мы вот-вот займёмся сексом. По-настоящему. — Х-хорошо, — пролепетал я и, словно за спасительной порцией уверенности, потянулся поцеловать Рина.

***

— Ты уверен? — колеблясь, спросил я и нежно провёл ладонью по горячей раскрасневшейся щеке Рина. Он с готовностью кивнул, хотя во взгляде промелькнула тревога. — Хорошо, тогда я… — Я закусил губу, аккуратно раздвигая ноги Рина шире. От возбуждения я едва сдерживался, даже слова подбирал еле как, мозг словно отказывался думать. — Я…Будет больно, скажи, не надо терпеть, ладно? И тогда я вошёл в него — очень медленно, осторожно, готовый в любой момент остановиться, если ему станет больно или он передумает. Но всё шло хорошо. Рин едва слышно простонал, когда я погрузился в него глубже, но скорее от непривычности ощущений, чем от боли, и вцепился пальцами в мои плечи. — Ах, чёрт, — прошептал он, впиваясь в кожу ногтями. — Тебе больно? Мне остановиться? — Нет-нет… — Взгляд Рина стал расфокусированным. — Я справлюсь. — Прости. Когда я смог войти до конца, пришлось зажмуриться — вожделение наполняло меня до краёв. То, как Рин сжимал мой член, невозможно передать словами. Его тело, такое чувствительное и отзывчивое, разгорячённое и сексуальное, сводило меня с ума. Я чувствовал всем своим существом, как содрогаюсь и пульсирую, находясь внутри него. Тогда мне впервые захотелось, наплевав на всё, ускориться, схватить Рина за бёдра и ожесточённо вбиваться в него до тех пор, пока он не начнёт задыхаться, в исступлении выкрикивать моё имя, хвататься за простыню, скулить и плакать. Моё внезапное желание напугало меня. Это было бы слишком для нашего первого раза. Не сейчас. Не сегодня. Поэтому я начал неторопливо двигаться, наблюдая за тем, как реагирует Рин — не зажимается ли, не морщится ли от боли. — Люблю тебя, — выпалил я и, не прекращая движений, прильнул к его обкусанным губам. — Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю…

***

Мне казалось, что прошла целая вечность и в то же время всего несколько секунд. Весь мир, казалось, сузился до комнаты, в которой мы, начисто поглощённые друг другом, неспешно занимались любовью. Рин, привыкнув ко мне, стал смелее и забрался на меня, чтобы быть сверху. Я прислонился к изголовью кровати. Так было удобнее поддерживать его, пока он сам контролирует глубину и темп проникновения. Один раз у нас порвался презерватив, и нам пришлось прерваться, чтобы его поменять. Рин изъявил желание надеть его сам. Затем он сам направил член в себя и стал аккуратно насаживаться. Его изящные брови изогнулись, когда я вошёл в него снова. Но по тому, как он двигался, как дышал и смотрел на меня, улыбаясь, становилось понятно: он вошёл во вкус. Рин двигался так, как хотел. Я перестал тревожиться о том, что по неосторожности пораню его, и сосредоточился на другом: на поцелуях, которыми покрывал его лицо, шею, ключицы и плечи; на том, чтобы языком ласкать его отвердевшие соски. Я гладил его кожу, проводил по спине, сжимал его бёдра и ягодицы, не переставая восхищаться тому, какой он трепетный — абсолютно везде — словно хрупкий цветок, какой он чувствительный и податливый. Меня заводило то, что он дрожал. Особенно меня волновало то, как он закатывал глаза и приоткрывал рот, когда я входил до предела — это было так естественно, вовсе не наигранно и не вульгарно. Не сдержавшись, я провёл ладонью по щеке Рина и погрузил в его рот свой большой палец — мне просто до одури захотелось ощутить, каково это. Рин с удивительной послушностью перехватил инициативу. Взглянул на меня из-под полуприкрытых век и, издав слабый стон, позволил протолкнуть палец в рот. Это завело меня пуще прежнего. Я не мог больше соображать, все мои ощущения концентрировались внизу, я будто всю свою жизнь ждал этого момента, когда достигну пика. Рин, словно ощутив это, стал двигаться быстрее. Его громкие стоны — это всё, что я слышал, когда, впившись в его бедра, кончал в унисон с ним.

***

Меня переполняло счастье. Я ощутил такое удовольствие, с которым не сравнится ничего из того, что я когда-либо испытывал в жизни. Я был спокоен и умиротворен. И все эти чувства расцветали во мне благодаря тому, что Рин, расслабленный и удовлетворённый, лежал рядом. Я снова любовался им. Вот он глубоко дышит, глядя в потолок, его волосы влажные от пота, на лице застыла слабая улыбка — так улыбался и я сам. Вот Рин поворачивается ко мне, смотрит в глаза. Я знаю, чувствую, что он сейчас не сможет удерживать зрительный контакт. Дерзить и смущать меня тоже не выйдет — у него для этого сейчас просто не осталось сил. Секунда — и он действительно отводит взгляд. Смотрит мне куда-то в ключицу. От этого меня пробрал смех. — Что смешного? — нахмурившись, спросил Рин. А мне ещё больше захотелось рассмеяться — и часу не прошло, а к нему уже вернулась его колючесть. — Ничего, — просто ответил я, целуя его в лоб. — Просто ты безумно милый. Всё время хочется улыбаться, когда смотрю на тебя, ничего не могу с собой поделать. Я поцеловал его, зная, что на это он ничего не ответит — ему плохо давались все эти разговоры о чувствах, любви и прочем. Меня это совсем чуть-чуть расстраивало. Но Рин отвечал мне по-другому, как мог — прикосновениями, ласками, пошлыми шуточками и смелым, таким характерным ему флиртом. Я и сам порой не знал, как донести до него всё, что чувствую. Но всё же не оставлял попыток это сделать. — Знаешь, Рин, — говорил я, не переставая осыпать его лицо и тело поцелуями, останавливаясь для того, чтобы говорить. — Когда я впервые тебя увидел, то сразу влюбился. Рин внимательно слушал. Его глаза заинтересованно блестели в полутьме. — Правда? — Да. Но я не понял сразу. Тогда…мне казалось, что я просто хочу с тобой дружить. — Ну и как? — Глаза Рина сверкнули. — Как тебе наша дружба? — Замечательная, — оценив шутку, улыбнулся ему я. — Я тебя просто как ненормальный люблю. Тут Рин не стал шутить, к счастью. Я краснел, смущался, несмотря на то, что мы только что переспали, от этих невинных слов, но чувствовал острую необходимость поделиться тем, что давно таил в душе. — Я постоянно думал о тебе, — говорил я, целуя его руки. — Ты снился мне. Снишься до сих пор. Ты — моё всё. Я никогда не испытывал ничего подобного. И никогда никого не полюблю, кроме тебя, Рин, я это знаю. Ты — смысл моей жизни. Не бросай меня, хорошо? Обещай, что не бросишь. Прошу. — Эй, ты чего… Прикосновение ладони к щеке немного привело в чувство. Как оказалось, я заплакал. И Рин, проведя большими пальцами по моему лицу, вытер мои слезы. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он, заглядывая мне в глаза. — Я тебя не брошу. Я рядом. Не говори так, ладно? Не то, знаешь, мне плохо от таких слов становится… Что-то внутри меня от этих слов расцвело. Рин впервые сказал, что любит меня. Он наконец стал открываться. — Я хочу знать о тебе больше, — попросил я. Рин опустил взгляд, но не отстранился. Он сомневался. Но я видел, что на этот раз он не отшутится, не сделает вид, будто не понял. — Что именно ты хочешь знать? — Всё. Расскажи всё, что посчитаешь нужным. Я хочу послушать про твое детство. Где ты раньше жил, где бывал. Где тебе больше всего нравилось. Как ты переехал в Токио. Расскажи про школу. Про друзей. На часах было два часа ночи. Я не хотел спать. Я бы не спал вообще, чтобы не упустить этот момент, когда Рин впустит меня в укромные уголки своей души. — Ладно… Мы устроились поудобнее. Рин помолчал, глядя в одну точку. Я терпеливо ждал, не хотел торопить. Наконец он тихо вздохнул и начал свой рассказ. Выглядел он так, будто ему предстояло заново переживать одну долгую-долгую неприятную историю. Впрочем, так оно и оказалось. Многим позже, утром, наблюдая за тем, как Рин спит, я долго пытался осмыслить услышанное, ведь многое из того, что он пережил, просто не укладывалось у меня в голове. Тогда, наблюдая за тем, как подрагивают во сне его веки, я понял, что иллюзорный образ Рина, который я выстраивал в своей голове с момента первой встречи, полностью разрушился. Не было никакой идеальной жизни. Не существовало идеальной семьи Амано. Моя жизнь началась не лучшим образом. Я рано потерял родителей. Я видел и пережил страшные вещи. Я никогда не знал любви. И, сам того порой не осознавая, злился на весь свет за то, что всё сложилось именно так. Ненависть и зависть отравили большую часть моей души. А Рину я завидовал больше всех. Он — зеркало, в котором было всё, что я когда-либо хотел, всё недостижимое и заветное, то, что я никогда не получу. Но, как оказалось, жизнь Рина едва ли можно было назвать радужной и безоблачной. Мы оба — такие удивительно разные — оказались поразительно равны в своём несчастье. После этого осознания Рин окончательно стал моим. Моей первой и единственной любовью, моей судьбой. Тем, кого я отныне должен был защищать и ограждать от всего, что могло бы его ранить снова. Тем, за кем я бы убежал на край света, если он позовёт. Поцеловав Рина в лоб, я поклялся, что ему больше никогда не придётся страдать.