Солнечные блики в твоих медовых глазах

Я родился двадцать восьмого мая тысяча девятьсот девяносто седьмого года, в посёлке под названием Томия. Через несколько месяцев, двадцать пятого октября, в Осаке на свет появился Амано Рин. Спустя шестнадцать лет жизнь свела нас в одной точке, но, прежде чем это произошло, и мне, и ему многое пришлось повидать. Свою историю Рину я давно рассказал. Пришло время и мне узнать его. Он говорил неторопливо, глядя в одну точку, без эмоций, будто пересказывал мне чужую историю. Иногда он посмеивался, шутил над собой, таким образом пытаясь скрыть своё волнение — к такой откровенности Рин ещё не привык. Но ещё до того, как он начал открываться, я понимал, что ничто не способно изменить моих чувств к нему. Детство Рина я представлял в красочных картинках, словно сам его прожил. Семья Амано часто переезжала, нигде надолго не задерживаясь. Поэтому к десяти годам Рин вместе с родителями объездил практически всю страну, к тому же успел побывать за границей. Детские годы полнились приятными воспоминаниями — Рин улыбался и выглядел живым, вспоминая их. Супруги Амано любили отдыхать на природе и выбирались за город, когда выдавались свободные дни. Рюсэй обычно брал с собой художественные принадлежности. На пикниках он рисовал окружающие их пейзажи. Рёко подавала ему напитки, играла с Рином и обмахивалась большим синим веером. Рин с любопытством наблюдал за отцом, время от времени, вырвавшись из рук матери, подходил к отцу и совал руки в его краски. Тогда Рюсэй смеялся, сажал сына к себе на колени, давал ему кисть и позволял рисовать вместе с ним. Вид счастливой семьи оживал в моей голове. Полная идиллия. Рина не беспокоили переезды: рядом родители, о нём заботится не только мать, но и няньки. Он никогда не чувствовал себя одиноким. С рождения окружённый любовью и вниманием, он больше ни в чём не нуждался. Родители любили друг друг и любили его, чего ещё он мог желать? А в каком городе они будут жить — дело второстепенное. Несмотря на это, Кайто всё же обрёл для Рина особое значение. Семья обосновалась там по нескольким причинам: в этом городе родилась и выросла госпожа Амано, и к тому же Рину предстояло пойти в школу. Из-за этого какое-то время решили пожить в Кайто. Господину Рюсэю не нравилось это решение, так как ему пришлось бы по работе часто уезжать в командировки, однако он не стал противиться желанию жены. В кайтовской школе у Рина впервые появились друзья — Тачибана и Курамору, которые ещё с детского сада друг от друга не отлипали. После совместного задания Рин присоединился к ним, так и сформировалась троица. Уже после переезда семьи Амано в Токио Тачи и Курамору сдружились с Сакамото и Имаи, с которыми Рин в начальной школе не поддерживал общение. Рин признался мне, что поначалу принял Тачибану за круглого идиота, но вскоре проникся его энергичностью. Госпожа Амано не одобряла их дружбу, мол, не его, Рина, уровня ребёнок этот Тачибана, однако не стала препятствовать. Рин сказал, что благодаря Тачи стал более общительным и открытым. Думаю, госпожа Амано тоже это понимала. Когда Рин затронул переезд в Токио, который семья запланировала аккурат к окончанию начальной школы, он вмиг посерьёзнел — ему явно не хотелось расставаться с мыслями о счастливом времени в Кайто. Тогда я взял его за руку, показывая, что я рядом, и Рин мягко улыбнулся. Поначалу в Токио Рин чувствовал себя хорошо. Ему понравился новый дом, несмотря на его компактность по сравнению с кайтовским. Рюсэю больше не приходилось уезжать в командировки, и видеться они могли каждый день. А в апреле Рин поступил в токийскую школу. К этой перемене он привык с удивительной скоростью и в первый же день обзавёлся компанией друзей. Одноклассники подходили к нему на переменах, чтобы познакомиться и поболтать, во многом благодаря известности Рюсэя. Рин и тогда, несмотря на популярность, сближался с людьми ровно настолько, насколько считал необходимым. Будучи привязанным к Тачи и Курамору, он не каждого человека мог спокойно назвать своим другом. Чаще всего он общался с одноклассником по имени Нагиса, так уж вышло. Рассказы о токийской школе напомнили мне о моей первой встрече с Рином. Его тогда тоже обступили со всех сторон, как какую-то знаменитость. Тогда я лишь украдкой поглядывал на него, изучал и собирал о нём крупицы информации, ошибочно полагая, что вряд ли когда-либо вызову его интерес. Потом Рин упомянул о человеке по имени Саваи. И по тому, с каким презрением он говорил нём, стало ясно, что этот человек принёс ему немало проблем. Правда, конечно, оказалась более жестокой, чем я себе представлял. Когда-то давно, ещё до замужества, Рёко встречалась с человеком по имени Саваи Тацуя. Она даже собиралась выйти за него замуж, однако этого так и не произошло — Саваи в конечном счёте женился на другой. Потом она встретила Рюсэя и забыла о Саваи. Однако он объявился снова, спустя много лет, и их отношения возобновились. Рюсэй, конечно, об этом не знал. Рёко забеременела. Узнав, что жена Саваи в то же время ждала ребенка, Рёко решила расстаться с ним, ничего не объясняя, и осчастливила Рюсэя новостью о сыне. Рёко не рассказала ему о тайных отношениях. Не рассказала и о том, что не знает, кто отец. О том, что биологическим отцом Рина на самом деле является Саваи, Рёко и Рюсэй узнали спустя пятнадцать лет, когда он появился на пороге их дома в Токио. Рин не понимал, зачем ему это нужно. Неужели надеялся, что стоит ему объявиться, Рин сразу отвернётся от Рюсэя и начнёт называть Саваи своим отцом? Надеялся забрать его к себе? Бред ведь. Рин невероятно сильно любил Рюсэя, отсутствие кровного родства его не волновало. И Рин не сомневался, что Рюсэй такого же мнения. Слушая Рина, я пребывал в полной уверенности, что Рюсэй, несмотря на выяснившуюся правду, не перестал бы считать его своим сыном. Не зная подробностей, я полагал, что у них прекрасные отношения. Ведь Рин всегда ждал встречи с отцом, рвался к нему, так как из-за раздельного проживания виделись они крайне редко. Да и отзывался он о господине Рюсэе с уважением и восхищением. Только узнав правду, я осознал, из-за чего на самом деле каждый раз при упоминании отца на лицо Рина падала тень тоски. Подробности Рин опустил, рассказал только, что Рюсэй решил сделать тест на отцовство, хотел лично убедиться в правдивости слов Саваи. Чуда не произошло — Саваи оказался прав. С того момента Рюсэя как подменили. Он избегал Рина, смотрел на него с презрением, вёл себя так, будто они чужие друг другу люди. А Рин возненавидел Рёко, ведь именно из-за неё отец от него отвернулся. Так начались самые худшие в его жизни дни. Едва могу передать словами то, как я себя чувствовал в тот момент. Мне казалось, что внутри меня что-то треснуло. Всё, что я знал о Рёко, разрушилось в один миг. Безупречный образ, что существовал в моей голове, оказался всего лишь маской, под которой пряталась настоящая Амано Рёко — неверная жена и мать, что разбила сердце своему сыну. Мне сразу стало ясно, почему Рин называл её лживой сукой, почему становился таким холодным и саркастичным в её присутствии, почему с грустью говорил о том, как сильно ему хотелось бы быть похожим на отца. Вот какой на самом деле оказалась жизнь Рина — полная лжи и предательств. Рассказав об этом, Рин умолк и прикрыл веки. Казалось, он ужасно устал и больше не хочет вспоминать прошлое, поэтому я предложил отложить разговор на потом и поспать, но он отказался. Раз уж начал, то лучше закончить сейчас, ответил он, и продолжил свой рассказ. Рюсэй и Рёко ещё долго жили вместе после всего случившегося, но атмосфера в доме воцарилась холодная, угнетающая. Рин описывал это как спектакль с неумелыми актёрами: натянутые улыбки, бессмысленные разговоры, фальшь, что просачивается в каждом слове. Чем дольше это длилось, тем меньше ему хотелось бывать дома. Но и пойти куда-то Рин тоже не мог. И тогда он впервые по-настоящему ощутил, что такое одиночество. С учёбой тоже начались проблемы: Рин потерял интерес к ней, его оценки ухудшились, он стал часто прогуливать. Так я узнал о том, что Юкио — тот самый Юкио, имя которого Рин писал в своих книгах — работал в токийской школе учителем английского языка. Фуджинума Юкио-сэнсэй, если быть точнее. Рин, рассказывая о нём, был удивительно краток. Фуджинума-сэнсэй, обеспокоенный его успеваемостью, проводил с ним дополнительные занятия, в результате чего они стали много времени проводить вместе, но госпожа Амано, неправильно истолковав их отношения, пожаловалась школьному совету на учителя. В итоге Юкио на какое-то время отстранили от преподавания, и он больше не занимался с Рином дополнительно, опасаясь, что ситуация повторится. К тому моменту супруги Амано наконец решили развестись, Рёко приняла решение переехать в Кайто вместе с Рином, а Рюсэй остался в Токио. Я знал, что Рина вся эта история с учителем всё ещё беспокоит настолько, что он даже не хочет её касаться. Это как старые раны бередить. Но я, поддавшись своему эгоизму, всё равно спросил прямо, что же такого случилось между ними. Разве проводить дополнительные занятия с отстающим учеником — это странно? Почему же тогда учителя отстранили? Я оправдывал себя тем, что лишь хочу знать, не совершил ли учитель Фуджинума что-то плохое с Рином, но на деле я внутренне разрывался от мучившей меня неизвестности и жгучей ревности. Рин сказал: ничего. Ничего не было. Он чувствовал себя одиноким и потерянным, никому не нужным. Фуджинума оказался рядом и помог ему, вот и всё. Они занимались английским, вместе обедали, Фуджинума заботился о нём, как отец заботится о своём ребёнке. Будучи весёлым и разговорчивым, он часто шутил и смешил Рина, отвлекал его от мрачных мыслей байками из своей жизни. И всё. Это мама всё не так поняла, объяснялся он, придумала себе что-то и подняла на уши попечительский совет. Фуджинума просто хотел помочь. И я решил, что поверю ему. Несмотря на густой румянец на щеках, несмотря на то, что Рин защищался и с жаром винил во всём мать. Ну а после — Рин вернулся в Кайто. И в тот самый день, когда я его впервые увидел. Учитель представил его классу и предложил ему занять своё место. Он казался таким спокойным и умиротворённым. Глядя на него тогда, я и представить себе не мог, какая буря бушевала в его душе. Вот что он так мастерски прятал за своей тёплой очаровательной улыбкой. Ещё Рин сдержал слово и рассказал правду о своей руке. В общем, после переезда госпожа Амано не раз предпринимала попытки наладить отношения. По словам Рина, она ошибочно истолковала его решение перебраться вместе с ней в Кайто — он вовсе не собирался понимать и прощать её, он лишь хотел покинуть осточертевший Токио и забыться в компании старых друзей, вот и всё. Она предлагала Рину съездить вместе на Окинаву, купила ему приставку, о которой он давно мечтал, проявляла рьяный интерес к его успехам в учебе, к его жизни в целом. Рин от всего этого отказывался. На Окинаву она уехала одна. Приставку он утопил в бассейне. А любые её попытки влезть в его жизнь пресекал. Рин не ждал извинений. Обсуждать случившееся с матерью не собирался. Он планировал доучиться в Кайто и уехать, а после — вычеркнуть её из своей жизни. Госпожа Амано не оставляла попыток, из-за чего Рин всё чаще и чаще испытывал к ней раздражение и злость. Не сдержавшись, он накричал на неё, высказал всё, что копилось в душе с тех пор, как выяснилась правда, и даже обозвал её шлюхой, за что получил пощёчину. Рёко сама испугалась своей реакции — никогда прежде она не позволяла себе поднимать руку на Рина. Кипя от злости, он не нашёл иного выхода для неё, кроме как ударить кулаком в стену, вот только силу не рассчитал — итогом этой вспышки стала трещина в кости. После того случая Рин больше не ужинал с матерью. Рюсэй в свой визит в Фукуоку принёс Рину извинения. За то, что в тяжёлый момент не поддержал его. Он признался, что проявил слабость. Из слов Рина стало ясно, что он не злится на отца, ведь Рёко ранила его куда сильнее. Поэтому Рин отнёсся с энтузиазмом, когда отец предложил ему попробовать поступить в американский университет. Таким образом после выпускного они могли бы видеться чаще, может быть, даже жить вместе. Эту идею Рин не оставлял, несмотря ни на что. — Вот так, — подытожил Рин и только тогда взглянул на меня. Глаза у него слезились, но он так и не заплакал. — Жесть, скажи, а? После того, как Рин умолк, между нами повисла тишина. Он ушёл в свои мысли, я же медленно переваривал услышанное. Заваливать Рина вопросами мне не хотелось. Я только поблагодарил его за то, что он всё-таки доверил мне самое сокровенное. После этого он припал к моей груди и прижался ко мне. Я гладил его волосы, пока не услышал тихое размеренное дыхание — Рин в моих объятиях очень скоро уснул. Мне ещё долго не хотелось спать. Я аккуратно поцеловал Рина в лоб и наблюдал, как он спит, пока сам не захотел. Хотелось всегда вот так укладывать его спать. Просыпаться и видеть его рядом. Быть рядом, чтобы он больше никогда не испытал одиночество. Любить.

***

Вернувшись домой под вечер, я тихо закрыл за собой входную дверь и собирался подняться к себе. В столовой как раз ужинали. Тётя выглянула, чтобы убедиться, что это я пришёл, и позвала за стол, я же отказался — как обычно. Но вместо того, чтобы вернуться к семье, тётя почему-то замерла в дверном проёме и вперила в меня долгий изучающий взгляд. Так она делала, когда собиралась меня отчитать, поэтому я остановился, готовясь покорно выслушать очередные нотации. Их, к моему удивлению, не последовало. Вместо этого она неожиданно обеспокоенным тоном произнесла: — Ты что, совсем не голоден? Немного опешив, я покачал головой. Тётя помолчала. Оглядела меня с ног до головы, будто что-то во мне её настораживало, но она не могла понять, что именно. — Не слишком ли ты часто ночуешь у своего друга? — вдруг спросила она, и от этого меня внезапно бросило в дрожь. — Неужели он не возражает? А его родители? К чему эти частые ночёвки? Тётя, конечно, была права. Я снова устроился на работу в комбини, но ночевать домой приходил редко — после смены, как правило, приезжал к Рину. Вообще их с дядей не особо волновало, где я, с кем я и что делаю, поэтому такой внезапный допрос меня удивил. — Ну, — начал я, пытаясь скорее выдумать приемлемый ответ. — Видите ли, я поздно заканчиваю, а его дом ближе. Они не возражают, у них большой дом и много гостевых комнат. О том, что комбини, в котором я работаю, находится уж точно не дальше дома Амано, я предусмотрительно умолчал. Не мог ведь я признаться, что с ума схожу, если долго не вижу своего парня, и что он совсем не возражает, а наоборот, охотно зовёт меня сам. Что он тащит меня в постель, едва я перехожу порог его комнаты. И что я коротаю дни, едва дожидаясь нашей встречи и мечтая о его прикосновениях. От одной мысли, что тётя и дядя вдруг каким-то образом узнают о природе наших отношений, пробегал холодок по спине. Тётя наверняка с тех пор смотрела бы на меня с ещё большим омерзением, а дядя, не ограничиваясь словами, постарался бы хорошенько выбить из меня эту дурь. Они и так едва переваривали своего бесполезного племянника, я боялся представить, как они отнесутся к тому, что он ещё и гей. По лицу тёти едва заметно пробежала тень облегчения, но что-то её все равно беспокоило — она переминалась с ноги на ногу и оглядывала меня, словно так могла отыскать подсказки. Но больше вопросов задавать она не стала. — Хорошо, — ответила она, собираясь скрыться за дверью столовой. — Скоро экзамены. Надеюсь, ты понимаешь, что ни на какую работу времени у тебя не будет. Берись за ум. — Я понимаю, — поспешно согласился я. Тётя ушла, а я поднялся к себе, заперся и ещё долго сидел на полу комнаты. У меня отчего-то страшно колотилось сердце — я чувствовал себя, как преступник, которого только что едва не поймали с поличным. И, чтобы отвлечься, начал слушать музыку в наушниках, взялся за альбом. И я вдруг понял, что за последнее время очень редко рисовал, всё своё свободное от работы время посвящая Рину. Тётя была права — работу рано или поздно надо было бросить. Учебная нагрузка всё росла и росла, а мне ещё художественный клуб посещать. Я должен был не только максимально улучшить оценки, но и собрать приличное портфолио и готовиться ко вступительным экзаменам и собеседованию загодя, ведь в Токийский университет конкурс всегда большой. Думая об этом, я с грустью осознавал, что времени и вправду не будет хватать. Рину тоже — для поступления в американский университет ему предстояло постараться не меньше моего. А это означало, что наши свидания станут чрезвычайно редкими. Мы оба станем постоянно измотанными зубрилами. А потом… Рин уедет? И что дальше? Мысль об этом отдавала глухой тоской в моём сердце. Вот бы я вообще не знал о планах Рина на будущее. Я бы тогда наслаждался его обществом, не думая о том, что скоро его не будет рядом. Перед сном Рин мне написал. Мы обменялись сообщениями, и я честно поделился с ним тем, что на душе. О том, что скоро будем реже проводить время вместе, о том, что нужно начинать готовиться к поступлению. Рин ответил мне грустным смайликом и добавил, что уже скучает. «Вот бы ты переехал ко мне», — написал он, и я долго смотрел на это сообщение, улыбаясь в экран.

***

Первый день апреля выдался таким солнечным, что я, выйдя за порог дома, невольно зажмурился от яркости. Я вышел раньше и решил прогуляться пешком, вместо того, чтобы ждать автобус — уж слишком прекрасной была погода. Всё вокруг цвело и благоухало. Пиджак пришлось нести в руке, иначе я бы рисковал вспотеть на подходе к школе. Лицо приятно обдавало лёгким ветерком. Два года назад я точно так же направлялся к школе на церемонию в честь начала учебного года с камнем на душе. Я тогда надеялся на то, что меня и Рина определят в разные классы, и мне удастся свести наши встречи к минимуму. Мучался от безответности, сам себе в этом не признаваясь, и не мог даже представить, как всё обернётся. Не мог даже вообразить, что когда-то, проснувшись, получу сообщение с пожеланием доброго утра от человека, которого люблю всей душой, что скоро встречусь с ним. Мысль об этом вызывала трепет и подгоняла меня, заставляя идти быстрее. На телефон снова пришло сообщение. Рин написал, что немного задержится, и добавил, что ему не терпится меня увидеть. Остаток пути я шёл с улыбкой на лице и чувствовал себя окрылённым. К тому времени, как я добрался до школы, возле неё уже собрались толпы школьников. Церемонию решили провести под открытым небом, на стадионе. Дело в том, что кайтовская школа и так трещала по швам, и небольшой спортзал больше не годился для подобных мероприятий — там становилось душно и тесно. Многие, как и я, сняли свои пиджаки, поэтому толпа походила на белое пятно, в котором тонуло здание школы. Миновав шумную ораву младшеклассников, я стал искать свой класс. Кто-то случайно пихнул меня локтем и тут же отшатнулся. Я никак не отреагировал — с каждым шагом сердце у меня билось всё быстрее и быстрее, словно в предвкушении чего-то. Пока оставалось время, ученики болтали, обсуждали прошедшие каникулы и предстоящие учебные дни. Вокруг стояли невообразимые шум и гам. Кто-то здоровался со мной, и я здоровался в ответ, на автомате, особо вглядываясь в лица. Наконец показался мой класс. Сначала Цукаса, которую я не узнал — за время каникул она успела перекрасить волосы в рыжий цвет. Она пришла на церемонию с мамой, и та снимала дочь на свой цифровой фотоаппарат. Потом я увидел Нанами. Он стоял в компании своих приятелей, Хасегавы и Кагуи, и втроём они шумно обсуждали нового главу школьного комитета. Следом показался Мабучи. Он разговаривал со своим одноклассником и, заметив меня, удивлённо приподнял брови — наверное, из-за того, что мы, казалось, вечность не виделись. Окликнуть меня он не успел, я не хотел заводить неловкие беседы и тут же слинял. Наконец впереди показалась спина Сакамото, а рядом с ним стояли Имаи и Курамору. — Привет, парни, — сказал я, подойдя к ним. — Здорово, — поздоровался в ответ Имаи. Он не изменился — всё тот же мрачноватый взгляд и выражение скуки на лице, которые меня впрочем странным образом успокаивали. Сакамото, улыбнувшись, приветственно мне кивнул. Он единственный из нас ответственно принарядился на церемонию: белоснежная рубашка, галстук, начищенные туфли и новая, стильная причёска. Глаза Курамору округлились при виде меня, и я мгновенно встревожился: неужели у меня что-то на лице? Но, как оказалось, он лишь удивился тому, как я поменялся за последнее время. — Хорошо выглядишь! — воскликнул он, потянувшись приобнять меня. — Я? Ну...спасибо, — промямлил я, чувствуя себя немного не в своей тарелке. — Ты тоже. Ты теперь линзы носишь? Курамору немного похудел и не надел очки. Из-за этого он выглядел значительно взрослее. — Да, привыкаю, — слегка поморщился он. — А ты как? Как твои дела? Я ответил как можно более беззаботно, оглядываясь по сторонам: — Всё пучком. — Здорово, Пикассо! — раздался над ухом громкий голос, и плечо заболело от тяжести опустившейся на него тачибановской руки. — Привет, парни, Акайо, Джун! Юки, тебе тоже привет, чего такой кислый? Уже ненавидишь всех вокруг? — Привет, Тачи, — в унисон проговорили я, Сакамото и Курамору. — А по-другому бывает? — хмыкнул Имаи и потянулся к Тачи, чтобы пожать ему руку в каком-то их личном рукопожатии. — Смотрю, кое-кто пережарился на пляже. Тачи, ты в курсе, что существует крем от загара? Мы все рассмеялись, а Тачи смущённо нахмурился. Проведя каникулы с родителями в Тайланде, Тачи страшно загорел и, похоже, сам этого стеснялся. Его тёмная, почти что шоколадная кожа особенно сильно выделялась на фоне белой рубашки. Шутку Имаи услышала Цукаса и прыснула. Тачи густо покраснел. — Пошёл ты, придурок, — проворчал он, стыдливо заозирался и снова переключился на перепалку с Имаи. — Крем от загара, ха! Ты думаешь, я тупой? А ты на каникулах хоть из комнаты выходил? У тебя лицо белое, как у трупа. — Выходил, — осклабившись, ответил Имаи. — Ну-ну, небось сидел за компом дни напролёт. Я-то тебя знаю. Имаи надул пузырь из жевательной резинки и пожал плечами. Его не задевали слова Тачибаны, как раньше. Обычно они препирались до тех пор, пока не начинали драться. И дрались так, что мы порой не понимали, всерьёз это или нет. — Ну, вообще-то, времени на это не было, — ответил он и посмотрел куда-то в толпу, сквозь нас. Меня осенило: Нориаки. Стоя рядом с Киритани, она украдкой поглядывала в нашу сторону. Уголки губ Имаи приподнялись, стоило их с Нориаки взглядам пересечься. Она подавила улыбку и отвернулась. Тачи всё ещё ворчал. Курамору и Сакамото обсуждали грядущую церемонию. Никто не заметил переглядок Имаи с Нориаки. Да и я сам не обратил бы внимание, если бы не увидел их тогда на вечеринке. Получалось, что они довольно хорошо скрывались. А ведь в маленьком городе, вроде Кайто, сложно что-то скрыть. — А вот и Рин, — взволнованно воскликнул Курамору. Моя рука машинально пригладила волосы, вдруг ветер успел растрепать. От волнения распирало изнутри. — Привет! — прозвучал бодрый голос Рина. На его лице играла искренняя радостная улыбка — он по-настоящему соскучился по друзьям. Ребята стали шумно здороваться. Рин, обнимая Курамору, задержал на мне взгляд, а я не мог оторвать свой от него. Его бархатистая кожа с мягким здоровым румянцем казалась ангельской и нежной в свете солнца, а радужки стали почти что янтарными. И я тогда подумал: как же ему к лицу апрель. Рин обнял меня последним и прошептал так, что ухо защекотало его дыхание: — Всё хорошо? Я коротко кивнул и быстро оглядел ребят. Из всей компании на нас пристально смотрел Тачибана, и это меня отрезвило: нельзя вот так поддаваться чувствам, у всех на виду, слишком рискованно. Тачи знал о моей любви к Рину ещё с поездки в Кумамото, вот только он не знал, что мы теперь вместе. Мы не обсуждали, будем ли держать всё в секрете от друзей. Казалось естественным встречаться тайно. Реакцию ребят я примерно мог предугадать. Сакамото, думал я, наверное, отнесётся нейтрально, Курамору бы долго не мог в это поверить. Имаи, возможно, отдалился бы. А вот Тачи…Примет это спокойно? Вряд ли. Станет ли мешать, из ревности к Рину или из попыток доказать мне правдивость своих слов? Ведь получилось, что Рин не просто «любопытный», и не просто играет со мной. Тачи ошибся — Рин меня любил. Наверное, из-за этого упрямства и внезапно появившегося желания утереть Тачи нос, я вызывающе уставился на него, вместо того, чтобы привычно опустить глаза: ну что, кто из нас оказался прав? Тот на это никак не отреагировал, но я знал: с того момента он стал наблюдать за мной ещё внимательнее. Курамору с Рином переговаривались, когда Тачи решил влезть в разговор. — А вы, парни, частенько вдвоём зависали, да? — обратился он ко мне и Рину. — Джун как-то видел вас в кино, верно? Сакамото кивнул — по выражению лицу стало понятно, что ему как-то плевать, ну сказал и сказал. Мы с Рином на публике не позволяли себе лишнего, но я всё же заволновался. Рин, к счастью, быстро подхватил и ответил, прежде чем я выдал бы себя: — Да, так уж вышло. Ходили на «Платиновые данные». Держался он абсолютно невозмутимо. Тачибана, конечно, усмехнулся и недоверчиво приподнял бровь. Я незаметно выдохнул, стараясь держать себя в руках. У Рина стоило поучиться, и я решил не обращать на Тачи внимание. — Вы двое в последнее время как приклеенные. Позвали бы хоть… — Это вышло спонтанно, — ничуть не теряясь, сказал Рин. — Да и вряд ли ты бы мигом прилетел из Бангкока ради этого фильма. Тачи хохотнул, но оценил он скорее способность Рина выкручиваться из подобных ситуаций, чем шутку. Курамору, впрочем, не заметив ничего странного, поинтересовался впечатлениями от фильма, и остаток времени перед началом церемонии мы все вместе обсуждали вышедшие недавно новинки. Тачибана ещё долго на меня косился, но больше не стал допытываться. Когда началось выступление директора школы, ученики выстроились в ряды: младшие классы ближе к сцене, за ними средние, а после — мы, старшеклассники. Разговоры постепенно затихли. Прозвучала торжественная музыка. Учителя, стоявшие шеренгой за спиной директора, ожидали своей очереди выступить с речью. Среди них, строгих, опрятных и собранных, самым нелепым образом выделялся Хайтани — в мешковатых потёртых джинсах и огромной бесформенной футболке с надписью «Nirvana», он стоял, сунув руки в задние карманы джинсов, жевал жвачку и скучающе оглядывал учеников. Причёска у него поменялась — он сменил таки причёску и отстриг свои патлы, а ещё перестал так вызывающе краситься. Я слышал, что его чуть не уволили из-за внешнего вида, и я воспринял его аккуратную стрижку и отсутствие макияжа как некую уступку школьным устоям. Правда довольным он не выглядел. Тем не менее, увидев его, я обрадовался, и у меня с новой силой загорелось желание снова ходить в художественный клуб. Как оказалось, Хайтани оглядывал не только я. Немудрено — сложно не заметить такую неприкрытую эпатажность. — Боже, опять этот фрик, — послышалось среди старшеклассников. — Его разве не уволили? — задался вопросом Нанами. — Это что, учитель? — с недоверием произнесла мама Тсукасы. Когда наступила очередь Хайтани произносить свою речь, он прошаркал к микрофону, склонился к нему и кашлянул. — Ну, привет, ребятки, — неуверенно проговорил он и замолк. Стало ясно: он не готовился. — Ну поздравляю с началом учебного года, что ли...Хотя лица у вас такие унылые, что уместнее принести соболезнования, ха-ха-ха! Хоть по задним рядам прошёлся смешок, общая масса учеников и родителей шутку не оценили. Ученики неловко переглядывались, на Хайтани смотрели, как на дурачка. — Какой кошмар! — вспылила Цукаса. — Как ему вообще разрешили выступать? Почему директор не вмешивается? Ко всеобщему удивлению, директор, Коно-сенсей, не спешил прогонять Хайтани со сцены. Стоя в одном ряду с учителями, он с довольно хмурым выражением лица наблюдал за куратором и даже бровью не повёл, когда тот неудачно пошутил. — Начинается шоу, — с предвкушением произнёс Рин, и Тачи с Сакамото довольно закивали. Хайтани продолжил, не обращая внимание на тихое роптание толпы. — Ну, в общем...Меня зовут Хайтани Юджи. Я тут…э-э-э…художественный клуб курирую. Учу рисовать и всё такое. Если тут есть новенькие, милости прошу, вступайте в мой клуб. У нас есть мольберты, краски, кисточки...разные. О, а ещё недавно магнитофон появился, благодаря уважаемому директору! — С этими словами он повернулся к Коно-сенсею и поклонился ему. — У нас не скучно, короче. Музыку теперь слушаем…э-э-э…крутую. Ну, AC/DC, Metallica…Nirvana. О, вы же все знаете о Nirvana? С этими словами он оттянул свою футболку, демонстрируя принт. Послышался смех. Тачи и Имаи стали красные — едва сдерживались, чтобы не заржать. Учительница Сато-сенсей поспешно просеменила к Хайтани и деликатно его спровадила. — Благодарим вас, Хайтани-сэнсэй! — взволнованно пролепетала она в микрофон, пока тот, почёсывая затылок, уходил вглубь сцены. — Ну а теперь, дорогие ученики, уважаемые родители, выступит Кусакабэ-сан… — Хорошо, что мы пришли, — посмеиваясь с неким злорадством, заключил Рин. Остаток церемонии прошёл удивительно быстро. В конце поставили школьный гимн, затем объявили, что расписание вывесят на информационной доске в холле. Толпа у школы начала редеть. Занятий у нас не планировалось, и мы думали, чем бы заняться. Увидевший меня Хайтани с зажатой во рту сигаретой помахал мне. — Ваша речь просто супер, сэнсэй! — крикнул ему Тачибана без намёка на сарказм. Хайтани со всей своей демонстративностью поклонился, словно артист, выступивший перед ликующей толпой восхищённых поклонников. Мимо прошли родители со своими детьми и испуганно покосились на него. Дальше Хайтани вразвалочку побрёл в сторону ворот — за курение на территории школы его бы точно без разговоров уволили. — Вот же…прохвост, — покачал головой Тачибана, глядя ему вслед. — Действительно, как его вообще взяли в школу? — Должно быть, он невероятно удачлив, — скрестив руки на груди, спокойно предположил Сакамото. — А может он родственник директора? Это объясняет, почему Коно-сенсей так лоялен к нему. Или кого-то из попечительского совета? — Курамору тоже решил поучаствовать в разгадке феномена Хайтани. — Ты что думаешь, Рин? Рин с несколько разморённым, даже немного сонным видом, слушал, подставив лицо солнцу, ветер сдувал его чёлку с лица. — Дуракам везёт, — просто сказал он. Я не стал вступать в споры, хоть Хайтани мне нравился, несмотря на свои странности. Он ведь не математику преподаёт, зачем ему, в самом деле, быть таким, как все? Да и причины, по которым он оказался в нашей школе, тоже меня не волновали. Имаи достал телефон и навёл камеру на нас. — Предки сказали сфоткаться на память, — объяснил он, закатывая глаза. — Встаньте уже нормально. Следом он щёлкнул нас несколько раз, затем попросил проходящего мимо ученика сфотографировать всех вместе. На снимках я в центре, бок о бок с Рином. Справа от нас позирует ослепительно выглядящий Сакамото, слева от меня Имаи, который в кои-то веки улыбнулся. Тачи и Курамору присели на корточки впереди, первый корчит рожи, а второй, как обычно, рад, как ребёнок. Этого не видно на фотографии, но Рин обнимает меня за талию и слегка поглаживает так, что от этого по коже бегут мурашки. Никто не хотел расходиться, поэтому отправились гулять. По дороге Имаи забежал домой за баскетбольным мячом. Добравшись до стадиона, решили сыграть. Поделились мы на две команды — Тачи, Рин и Сакамото против меня, Имаи и Курамору. Солнце стояло в зените, становилось жарко. Рин отбросил волосы с лица. Тачи подвернул рукава рубашки. Сакамото недовольно поморщился — школьная форма мешала свободно двигаться. Я крепче завязал шнурки. Имаи довольно ухмылялся — из всех нас он единственный переоделся в удобную одежду. Мяч ударился о гравий. Тачи вёл его уверенно, двигался рвано и агрессивно, что мешало мне подобраться ближе. — Чего мельтешишь вокруг меня? — весело крикнул мне он, когда я споткнулся, пока опекал его. — Чёрт! Увидев, что к нам приближается быстрый, как пантера, Имаи, Тачи, казалось, самую малость струсил и тут же дал пас Рину. Тот его ловко перехватил. Имаи позеленел от злости и бросился к Рину. Забрать у него мяч — задача непростая. — Ну постарайся, постарайся! — поддразнивая его, пропел Тачибана. В руках Рина мяч стал недосягаемым. Он так шустро обошёл с ним Курамору, что тот лишь растерянно захлопал глазами, когда понял, что не смог его заблокировать, и оступился — Рин чуть не прошёлся по его ногам. — Извини! — бросил ему Рин и дал пас Сакамото, который из их команды ближе всех находился к кольцу. Тот его поймал, попробовал подобраться ближе к кольцу, но путь ему преградил я, поэтому он развернулся и отдал пас Тачибане. Сакамото явно не хотел брать инициативу в игре. — Ты хоть попытайся побороться! — огрызнулся Тачи, уже вошедший в раж. — А я что делаю, — сухо ответил Сакамото. — Тупишь! Имаи на секунду остановился, оценивая положение, и бросился к Тачибане. Воспользовавшись заминкой, подобрался к нему и завладел мячом. Движение было чистое, резкое — в мастерстве только Имаи мог составить конкуренцию Рину. Я, не теряя времени, подстроился под него и ринулся вперёд. Имаи дал пас мне. Тачи не успел среагировать, и я успешно перехватил мяч. Бегал я быстро, поэтому в два счёта оказался у кольца, но путь мне преградил Рин. — Не зевай, красавчик, — подмигнув, сказал он мне. Спустя несколько мгновений ожесточённой борьбы за мяч, Рин меня одолел. Я не успел опомниться, как он подпрыгнул и плавно забросил его в корзину. — Один-ноль, — заключил Сакамото, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Просыпайтесь, девочки! — Тачи совсем по-детски высунул язык, чтобы опять подразнить Имаи. — Поживём-увидим. — Имаи вмиг стал ещё более грозным и двинулся на Рина. Роли в команде распределились автоматически. Имаи и Рин нацелились друг на друга как на самых сильных игроков, меня опекал Тачибана, а Курамору мелькал около Сакамото. Все мы страшно вспотели, но уже вошли во вкус. На следующем заходе Имаи обманным движением заставил Тачи рвануть в сторону, и тот едва не свалился. — Издеваешься?! — взвился он. — Просыпайся, девочка, — парировал Имаи и рассмеялся. Пас снова достался мне. Я рванул вперёд со всех ног, Тачи следовал за мной. На подходе к кольцу никого не оказалось — Имаи удалось задержать Рина. Выбрав правильный момент, я прыгнул и забросил мяч в корзину под разочарованный вздох Тачибаны. Курамору, как вихрь, подлетел ко мне и дал пять. Я взглянул на Рина — тот, улыбаясь мне, похлопал в ладоши. Мне удалось выровнять счёт ненадолго, но Рин снова заработал очко. Затем звёздный час настал и для Тачи. Дважды. В итоге команда Рина победила со счётом четыре-два. Тачибана радовался победе так, будто выиграл кубок по баскетболу. Сакамото выглядел абсолютно равнодушным, скорее даже занятым посторонними мыслями. Курамору вызвался сбегать в магазин и, пока мы сидели на трибуне и пытались отдышаться, принёс каждому по бутылке воды и упаковку булочек. — Ещё разок? — предложил Рин, но ни у кого желания играть дальше не возникло — день становился жарче, площадка раскалилась до предела, что вот-вот расплавится. Имаи достал сигареты, протянул по одной мне и Рину, и всем подкурил. Рин затянулся и закашлялся. Прозвучал звук уведомления, и Имаи заулыбался, глядя в экран мобильника. Я не сомневался, что ему написала Нориаки. Тачи, судя по всему, утратил интерес к тому, чтобы разузнать, с кем же всё-таки он встречается, поскольку не обратил внимание и стал есть свою булочку. Какое-то время сидели в тишине. В воздухе пахло пылью, со стороны рядом стоящих жилых домов тянулся аромат какого-то блюда. Рин пытался крутить мяч на пальце. Сакамото, развалившись на трибуне, лениво смотрел в небо. — Ну что, — протянул Тачи, покончив с булочкой. — Какой у нас план действий перед смертью? Мы переглянулись. — Имеешь ввиду…учёбу? — уточнил Сакамото. — Ага. Впереди адский год, — зевнул Тачи. — Я слышал, третий год — самое жуткое время. Учителя по-настоящему звереют. — Звереют, — подтвердил Имаи, глядя куда-то себе под ноги. — Мой брат говорил, что в апреле уже покоя не дают. А предки мне ещё в марте подобрали подготовительную школу. А я ещё даже не решил, куда поступать... Немногословный в тот день Сакамото вдруг решил поделиться: — Я, кажется, на юрфак пойду. Отец так решил. Его послушать, так в мире больше ничего нет, кроме юриспруденции. — А сам куда хочешь? — поинтересовался я. Сакамото помолчал, задумавшись, и стал ещё мрачнее. — Сам не знаю. Я отцу так и сказал, а он в ответ: «Тогда будешь юристом». Мать поддерживает его, говорит, что пора определяться. Учителя тоже как сговорились. Кусакабэ меня с начала старшей школы достаёт, у меня универскими буклетами весь рюкзак забит. Мне семнадцать, а они считают, что я уже должен понимать, кем хочу стать. Будто к старшей школе, как по щелчку, в голову должно прийти осознание: ага, хочу стать долбанным юристом. Разве это не странно? — Было бы здорово, будь так, — мечтательно произнёс Тачибана. — В голове щёлкнуло, и всё, выбор сделан. И не паришься, вдруг ошибся. — Знаете, ребята, — несмело добавил Курамору. — А может смысл в том, чтобы просто сделать первый шаг? И неважно, правильным он окажется в итоге или нет. У меня же родители преподают в Дайити. Так вот, папа рассказывал, что после первого семестра почти весь поток меняется — студенты меняют специальность,переводятся в другие университеты, кто-то вообще отчисляется. Бывает, что готовишься к поступлению в поте лица, а в первый же день понимаешь, что...ну, не твоё это. Так что, парни, не волнуйтесь, всегда можно всё переиграть. — Согласен, — кивнул Имаи. — От вашего решения мир не рухнет. Жизнь длинная, ещё раз сто успеете передумать. Мне лично пофиг. Поступлю куда-нибудь. Нет — так нет. Вся эта хрень... — После этих слов он неопределённо взмахнул рукой. — Экзамены, подготовка, зубрёжка, профессия, универ. Всё это система для ранней сортировки людей. Послушный или непослушный. Послушных забирают с руками и ногами, потому что ими легко управлять. Мне что-то не хочется быть в их числе. — А мне нравится ход твоих мыслей. — Рин улыбнулся Имаи и согласно закивал, тот в ответ беззаботно пожал плечами, мол, знаю, о чём говорю. — Ну-ну, ярый противник системы. — Тачибана выгнул бровь. — Выходит, никто из нас не знает, что дальше делать? Ты-то куда хочешь? Пикассо. Я замялся. Солнце било прямо в глаза, и вдруг всё вокруг показалось мне слишком ярким. Понадеявшись, что мой румянец спишут на жару, я признался: — Факультет искусств. В Токийский. Если пройду, конечно. — Так и думал. — Тачи присвистнул. — Пройдёшь, — уверенно сказал Рин, даже не поворачиваясь ко мне, но я заметил, что выражение лица у него оставалось серьёзным. От его поддержки стало тепло на душе. — А ты? Штаты? — осторожно спросил Курамору, повернувшись к Рину. — Ты так и не передумал... — Да. — Рин опустил голову, чуть прищурился. — И, скорее всего, так и будет. — Ты серьёзно? В одиночку? — удивился Сакамото и мельком взглянул на меня. — Я думал, ты...вы вместе в Токио поедете. — Почему в одиночку? — мягко улыбнулся Рин. — Меня там отец ждёт. А Токио мне надоел, хоть убей. Я понимающе уставился на Рина. Я бы также рассказывал о месте, где со мной произошло много плохого. — А ты точно хочешь? — спросил Курамору. — Не страшно? Рин немного напрягся — я почти кожей почувствовал его растущее раздражение и желание скорее отделаться от этой темы — но сдержанно и лаконично ответил: — Ничего страшного там нет. Английский я знаю, ещё немного подтяну — и легко адаптируюсь. — В этом весь наш Рин-Рин, — ухмыльнулся Тачибана, глядя на Рина со странной смесью восхищения и грусти. — Не терпится же тебе снова от нас слинять. — Брось, — рассмеялся Рин. — Я же пока здесь. — Значит, — тихо сказал Курамору. — После выпуска разъедемся кто куда... — Такова жизнь, — сухо заключил Имаи. — Я от этого тоже не в восторге. — Тогда хочу, чтобы вы знали. — Курамору улыбнулся так мягко, как мог только он. — Я благодарен вам за то, что вы дружите со мной! Воцарилось молчание. Имаи тихо хмыкнул. Сакамото снова задумался. Курамору смотрел на Рина так же, как и Тачибана. Каждый из нас словно хотел задержаться в этом моменте подольше. Чтобы десять лет спустя вспоминать, как мы сидели на трибуне, вспотевшие и грязные, трескали булочки и гадали, что же ждёт нас в туманном будущем. Семнадцатилетние я, Рин, Курамору, Тачи, Имаи и Сакамото — подростки из маленького городка, которые ещё не знали, что такое жизнь. В носу предательски защипало, и пришлось отвернуться. — Чего раскисли? — Тачибана вскочил, отобрал у Рина мяч и стал отбивать им по земле. На его лице сияла улыбка, но, готов поклясться, секундой ранее он тоже взгрустнул, проникшись моментом и словами Курамору. — Давайте без нытья, ладно? У нас впереди целый год! Целый год драйва, сумасшествия и веселья! Ну, это всё будет благодаря мне, естественно. Давайте не будем зацикливаться на треклятой учёбе и проведём это время круто! — Будем зубрить, передавая друг другу косячок? — приподняв бровь, пошутил Имаи и сделал характерный жест. — Почему бы и нет? — мигом включился Рин и взглянул на меня. — Почему бы и нет? — вторил я, вспомнив ту ночь, когда мы впервые накурились — мы тогда лежали на крыльце, пока шёл снег, и несли всякий бред. Тачи пожал плечами — ему наш эксперимент с марихуаной не понравился, он просто отключился и проспал в комнате Имаи до утра. — Как хотите. Будем ходить на вечеринки. Будем как можно чаще вместе тусоваться. Учёба учёбой, а жизнь никто не отменял! И сразу скажу, от группы не отрываться, поняли? — И он грозно взглянул на нас с Рином, словно хотел внушить нам чувство вины за частое совместное времяпрепровождение. — Ребята! — Рин раскраснелся от смеха. Я с улыбкой рассматривал его счастливое лицо, внутри меня расползалось тепло. — Хорошо, что вы есть! — За золотую пору юности! — торжественно произнес Тачибана и поднял свою бутылку с водой. Мы подхватили. И все вместе, как ненормальные, начали поднимать свои бутылки и выкрикивать его короткий тост. Компания младшеклассников, что пришла на стадион, с опаской взглянула в нашу сторону и поспешила отойти подальше. Мы рассмеялись, и смеялись так долго и так громко, что даже сгибались пополам. Я смотрел на Рина, а он — на меня. Мне хотелось обнять его, невзирая на то, что это увидят все. Хотелось протянуть руку и схватиться за его рукав, будто так я мог задержаться в этом коротком мгновении счастья, остаться там с ним навсегда, потому что где-то в глубине души я чувствовал, как истекает наше с ним время. Думаю, каждый из нас это знал: как разгоняется бег времени, как ускоряется секундная стрелка и будущее неотвратимо приближается, стирая собой наше настоящее. Забирая Рина. Заставляя его ускользать и растворяться, словно зыбкий сон. Оттого я порой просыпался в слезах и с тяжёлым сердцем, с подспудным предчувствием неизбежной потери. Но я любил до жути. Думал, что боль, поселившаяся в моём сердце — следствие любви, что не помещалась в нём. Думал, что нет иного спасения, кроме как вцепиться в Рина мёртвой хваткой, даже если бы она лишала его кислорода, и пытаться впитать в себя каждую секунду, проведённую с ним. Такой была она — мимолётная, яркая, словно вспышка, золотая пора моей юности.